Сердце, которое не выдержало.

В полумраке гостиной, окутанной терпким ароматом виски и тяжелым дыханием двух измотанных парней, время словно замедлилось. Мамору, чья голова все еще покоилась на плече Хару, приподнялся, глядя на друга снизу вверх. Его взгляд, затуманенный алкоголем, но внезапно ставший пытливым, замер на лице рыжего гиганта. — Хару… — тихо позвал он, и в тишине комнаты этот звук прозвучал почти интимно. — Я всё никак не могу сообразить. Что с тобой сегодня произошло? Хару замер, его рука, до этого лениво перебиравшая край дивана, остановилась. Он чувствовал, как мятно-зеленые глаза холодеют под этим пристальным вниманием. — В смысле? — Хару попытался придать голосу привычную мягкую интонацию, но вышло хрипло. — В прямом, — Мамору окончательно выпрямился, хотя его немного покачивало. — Ты же у нас… ну, булочка. Тихий, спокойный, вечно в своих мыслях. Ты же краснеешь, когда к тебе староста обращается, и сутулишься так, будто хочешь стать невидимкой со своими двумя метрами роста. А тут… бам! Мамору выразительно махнул рукой, едва не задев пустой бокал. — Ты сегодня в том коридоре… — он замолчал, подбирая слова. — Ты выглядел как чертова кара небесная. Этот взгляд, эта пощечина, а то, как ты сложил того шкафа-футболиста одним ударом? Я тебя таким за всю жизнь не видел. Будто из тебя вылез кто-то другой. Тот, кто не ведает ни страха, ни совести. Откуда это в тебе, Рыжий? Хару молчал долго, глядя на свои сбитые костяшки. В свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь шторы, пирсинг «укус ангела» на его верхней губе хищно блеснул. Он больше не сутулился. В этой пьяной, исповедальной тишине скрывать свою истинную натуру становилось всё труднее. — Иногда тихая вода закипает, Мамору, — наконец произнес Хару, и его голос больше не был «булочкой». Он был низким, уверенным и опасно вибрирующим. — Тебе казалось, что я смущаюсь? Нет. Я просто выжидал. Я терпел Эмму, я терпел её ложь, я терпел то, как она вытирает об тебя ноги, пока ты светился от счастья. Он повернул голову к Мамору, и тот невольно вздрогнул. В мятно-зеленых глазах Хару больше не было привычной мягкости — там полыхала древняя, первобытная защита «своего». — Когда я увидел её с тем парнем… когда понял, что она сейчас снова тебе наплетет с три короба… во мне что-то лопнуло. Я просто решил, что время тишины закончилось. Если для того, чтобы ты прозрел, мне нужно было переломать половину универа и стать тем самым «бедокуром», которым ты меня всегда считал в шутку — я это сделал. Хару осклабился, обнажая зубы, и в этом жесте было столько скрытой угрозы и силы, что Мамору на мгновение забыл, как дышать. — Ты думал, я просто высокий рыжий парень с книжкой в руках? — Хару подался вперед, почти касаясь лицом лица Мамору. — Ошибаешься. Я всегда был таким. Просто раньше у меня не было повода сорваться с цепи. А сегодня ты стал этим поводом. Мамору смотрел на него, широко открыв глаза. Его «тихий Хару» только что признался, что всё это время носил под кожей ледяное пламя. И, как ни странно, вместо страха Мамору почувствовал странный, будоражащий трепет. Он понял, что сегодня потерял не только девушку, но и призрака-друга, на месте которого теперь стоял настоящий, пугающий и бесконечно преданный ему человек. В полумраке гостиной, окутанной терпким ароматом виски, время словно замедлилось. Мамору, чья голова все еще покоилась на плече Хару, приподнялся, глядя на друга снизу вверх. Его взгляд, затуманенный алкоголем, но внезапно ставший острым, замер на лице рыжего гиганта. — Хару… — тихо позвал он, и в тишине комнаты этот звук прозвучал почти интимно. — Я всё никак не могу сообразить. Что с тобой сегодня произошло? Ты же у нас… ну, булочка. Тихий, спокойный, слова лишнего не скажешь. Ты же краснеешь, когда к тебе староста обращается! А тут — бам! Такой удар... такая ярость. Хару сжался, стараясь казаться меньше. Его мятно-зеленые глаза испуганно метнулись в сторону. — Я просто... я не мог смотреть, как она тебе врет, — пробормотал он, снова становясь тем самым робким Хару, которого все знали. Мамору молчал какое-то время, а потом, подавшись вперед, задал вопрос, который ударил Хару сильнее любого кулака: — Хару... Слушай, а ты... ты ведь гей, да? Хару замер, и на мгновение показалось, что он перестал дышать. Весь хмель, который до этого приятно туманил голову, выветрился, оставив после себя лишь ледяной, парализующий ужас. Лицо Хару мгновенно вспыхнуло — густой, пунцовый румянец залил его щеки, кончики ушей и шею, контрастируя с рыжими прядями волос. — Я... я... Мамору, о чем ты... — голос Хару дрогнул и сорвался. Он не убежал, но инстинктивно вжался в спинку дивана, пытаясь обхватить себя руками, словно хотел уменьшиться в размерах, исчезнуть, испариться. Его огромные ладони судорожно сжали края ткани. Мятно-зеленые глаза метались по комнате, отказываясь встречаться с красным взглядом друга. Пирсинг на губе мелко задрожал. — С чего ты... зачем ты это спрашиваешь? — Хару начал часто дышать, его грудная клетка ходила ходуном. — Это... это просто... Мамору, пожалуйста... Он выглядел как загнанный в угол зверек, несмотря на свой рост. Паника накрывала его волнами: в голове проносились тысячи сценариев того, как их дружба обрывается прямо сейчас. Хару зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли круги. Сопротивляться этой правде, когда Мамору смотрел так прямо и открыто, больше не было сил. Плечи Хару внезапно опали. Всё напряжение ушло, сменившись мертвой, тяжелой покорностью. Он медленно открыл глаза, которые теперь были полны слез и бесконечной горечи. — Да, — выдохнул он так тихо, что это было едва слышно. — Да, Мамору. Ты прав. Он наконец поднял взгляд на друга, и в этом взгляде было столько боли, что воздух в комнате, казалось, похолодел. Хару горько усмехнулся, и эта усмешка на его обычно мягком, «булочном» лице выглядела по-настоящему страшно. — Ну всё? Теперь ты это знаешь, — Хару всхлипнул, вытирая глаза дрожащей рукой. — Теперь я тебе противен, да? Скажи это. Скажи, что тебе мерзко сидеть со мной на одном диване после того, как я тебя обнимал, после того, как мы вместе пили... Скажи, что я... что я урод. Он закрыл лицо руками, не в силах больше выносить это давление. Хару ждал приговора. Он был уверен, что сейчас Мамору встанет, швырнет бокал в стену и навсегда уйдет из его жизни, оставив его в этой пустой квартире наедине с его позорным секретом. — Давай, добивай, — прошептал Хару сквозь пальцы. — После всего, что ты сегодня пережил с Эммой... тебе только «друга-гея» для полного комплекта не хватало. Тишина, последовавшая за признанием Хару, была почти осязаемой. Мамору смотрел на своего друга — на этого огромного, рыжего парня, который сейчас сжался в комок, ожидая удара, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно переламывается. Но это была не брезгливость. Это была волна понимания и какой-то странной, хмельной теплоты. Мамору медленно протянул руку и коснулся плеча Хару, заставляя того вздрогнуть. — Эй, Рыжий… посмотри на меня, — голос Мамору звучал удивительно спокойно и мягко. Когда Хару нехотя отнял ладони от лица, его мятно-зеленые глаза были влажными и полными страха. Мамору лишь слабо улыбнулся и покачал головой. — С чего ты взял, что ты мне противен? Ты за кого меня принимаешь? — Мамору фыркнул, и в его красных глазах мелькнула прежняя искорка. — По-твоему, я такой же узколобый кретин, как те придурки в универе? Да мне абсолютно плевать, Хару. Какая разница, с кем спит человек — с женщинами, с мужчинами... Это вообще не определяет, человек ты или кусок дерьма. Мамору сжал плечо Хару посильнее, заземляя его. — Ты — мой лучший друг. Ты сегодня спас меня, Хару. Ты единственный, кто не бросил меня в этой грязи и притащил сюда, отпаивал виски и... и тесты эти долбаные делал, — Мамору невесело усмехнулся. — И ты думаешь, я вычеркну пятнадцать лет дружбы только потому, что тебе нравятся парни? Да я скорее сам в окно выйду, чем откажусь от такой «булочки», как ты. Хару ошеломленно моргнул. Он ожидал чего угодно — криков, драки, ухода — но не этого простого, будничного принятия. Его паника начала медленно отступать, оставляя после себя лишь жуткую слабость. — То есть... ты правда не считаешь меня мерзким? — Хару переспросил почти шепотом, всё еще не веря своим ушам. — Хару, единственное мерзкое, что сегодня было в моей жизни — это Эмма, — отрезал Мамору. — А ты... ты настоящий. И ты рядом. Всё остальное — просто детали. Слышишь? Просто гребаные детали. Наливай еще, а то я сейчас опять начну жалеть себя, а это уже точно будет мерзко. Мамору подтолкнул свой бокал к Хару, и тот, шмыгнув носом, неловко улыбнулся. Дрожь в его руках потихоньку утихала. В эту ночь рухнуло многое, но, кажется, что-то по-настоящему важное в их отношениях только начало строиться на этом пепелище. Напряжение, которое всего пару минут назад грозило разорвать комнату в клочья, начало медленно оседать, как пыль после взрыва. Хару, всё ещё немного шмыгая носом, наполнил бокалы. Виски приятно согревал, а признание, которое он столько лет носил в себе, больше не давило на грудь бетонной плитой. Они сидели совсем рядом, плечом к плечу. Мамору, расслабившись от выпитого и от того, что самая страшная правда была озвучена, стал до неприличия любопытным. В его «бедокурской» натуре всегда жило желание докопаться до самой сути, а алкоголь стер последние границы такта. — Слушай, Рыжий... — Мамору покрутил бокал, рассматривая блики на стекле. — Раз уж мы такие честные сегодня. А каково это вообще? Ну, быть с парнем? Хару, который только что сделал глоток, едва не поперхнулся. Он снова почувствовал, как жар приливает к лицу, но на этот раз это не была парализующая паника — скорее, привычное смущение «булочки». — В плане... физически? Или как? — Хару уставился в свой бокал, стараясь не смотреть на Мамору. — Ну да, — Мамору кивнул, его голос стал задумчивым. — Я вот всю жизнь по девчонкам... и мне даже представить сложно. Это же всё по-другому, да? Ну, ощущения, химия эта ваша. Хару помолчал, ковыряя пальцем край своей этикетки на бутылке. Он глубоко вздохнул, и его мятно-зеленые глаза на мгновение стали совсем грустными. — Я не знаю, Мамору, — тихо ответил он. Мамору удивленно повернул к нему голову, чуть не стукнувшись лбом о плечо Хару. — В смысле «не знаю»? Ты что, ни с кем не... ну, за все эти годы? Хару покачал головой, всё так же не поднимая взгляда. Его рост сейчас казалися ему самому чем-то неуклюжим и лишним. — Ни разу. Я никогда ни с кем не был, — признался Хару, и его голос прозвучал очень одиноко. — Я не из тех, кто может просто... с кем-то в клубе или по пьяни. Мне нужно, чтобы человек был... особенным. А тот, кто мне по-настоящему нравился всё это время... ну, он был занят. Или просто недоступен. Хару замолчал, испугавшись, что сказал слишком много. Он почувствовал, как сердце снова начало разгоняться. Мамору нахмурился, переваривая услышанное. Для него, привыкшего к вниманию и активной личной жизни, такая преданность и одиночество Хару казались чем-то запредельным. — Ого... — выдохнул Мамору. — То есть ты всё это время... один? Совсем? — Совсем, — Хару наконец поднял на него взгляд. В его мятных глазах отражалось странное сочетание хмельного смирения и надежды. — Так что я теоретик, Мамору. Я знаю об этом не больше твоего, если честно. Мамору долго смотрел на него, и в его голове, затуманенной виски, пронеслась какая-то очень странная, шальная мысль, которую он пока не решился озвучить. Он просто подвинулся еще ближе, так что их бедра теперь соприкасались. — Ну ты даешь, Рыжий, — прошептал Мамору. — Ты реально какая-то уникальная булочка. Градус алкоголя в крови Мамору окончательно стер все границы дозволенного и разумного. Его «бедокурская» натура, подогретая виски и внезапным чувством абсолютной свободы, требовала действий. Мамору поставил пустой бокал на пол и, не сводя затуманенного красного взгляда с Хару, вдруг резко зашевелился. Хару даже не успел сообразить, что происходит, как Мамору, пошатываясь, перекинул ногу через его бедра. Секунда — и он уже сидел сверху, устроившись прямо на коленях рыжего гиганта лицом к нему. — М-мамору?! — Хару вжался в спинку дивана так, что та затрещала. Его мятно-зеленые глаза расширились до предела, а лицо за долю секунды стало пунцовым. Вся его «булочная» натура сейчас просто кричала от шока. Хару застыл, боясь даже пошевелиться, в то время как его 198 сантиметров роста сейчас только добавляли неловкости — Мамору оказался прямо перед его лицом, так близко, что Хару чувствовал его горячее, пахнущее виски дыхание на своих губах. — Ты чего... ты что творишь? — пролепетал Хару, инстинктивно выставив руки вперед, но так и не решившись коснуться Мамору. — Слезь, ты же пьяный, ты упадешь! Мамору лишь прищурился, глядя на него сверху вниз. Его движения были тягучими и неосторожными. Он положил ладони на широкие плечи Хару, заставляя того вздрогнуть от этого контакта. — А я не хочу падать, — пробормотал Мамору, и его голос стал непривычно низким. — Я просто смотрю. Ты весь так дрожишь, Хару... Это из-за того, что я парень? Или из-за того, что это я? Пирсинг на верхней губе Хару мелко звякнул о зубы — его била крупная дрожь. Ситуация была за гранью его самых смелых и пугающих фантазий. Он видел прямо перед собой раскрасневшееся лицо друга, его растрепанные волосы и эти шальные глаза. — Мамору, это не смешно, — выдохнул Хару, пытаясь обрести хоть каплю самообладания, хотя сердце в его груди колотилось так, будто хотело пробить ребра. — Ты завтра ничего не вспомнишь. Пожалуйста, слезь... мне... мне трудно дышать. Но Мамору, казалось, совсем не слушал. Он наклонился еще ближе, почти касаясь своим кончиком носа носа Хару, и в этой хмельной тишине гостиной стало слышно только их прерывистое дыхание. — Значит, ни разу не пробовал, да? — прошептал Мамору, и в его голосе проскользнула та самая опасная нотка авантюризма, которая всегда втягивала их в неприятности. — Теоретик, значит... Мамору сидел на нем, бесцеремонно и тяжело, и Хару чувствовал каждое движение его тела сквозь ткань брюк. Виски окончательно вымыл из головы Мамору остатки здравого смысла, оставив лишь это странное, пьяное упрямство. Он чуть качнулся вперед, заставляя Хару судорожно вцепиться пальцами в обивку дивана, чтобы не коснуться бедер друга. — Ты такой огромный, Хару... — пробормотал Мамору, рассматривая лицо друга с почти исследовательским интересом. — И такой красный. Тебе правда настолько не по себе? Хару зажмурился. Его мятно-зеленые глаза спрятались за веками, но это не помогло — близость Мамору ощущалась кожей, каждым вдохом. — Мамору, слезь... пожалуйста, — голос Хару превратился в едва различимый шепот. — Это... это не игра. Ты сейчас просто пьяный и злой на Эмму, ты хочешь что-то доказать, но... — Никому я ничего не хочу доказывать, — перебил его Мамору, и Хару почувствовал, как пальцы друга вплелись в его рыжие волосы у самого затылка. — Я просто хочу понять. Понять, почему мой лучший друг, эта огромная «булочка», столько лет молчал и дрожал от одного моего взгляда. Мамору наклонился еще ниже, так что его лоб уперся в лоб Хару. Между их губами оставались считанные сантиметры. Хару чувствовал, как его собственная паника достигает апогея, смешиваясь с чем-то темным и сладким, что он подавлял в себе всю жизнь. — Я не дрожал, — соврал Хару, и его голос сорвался на выдохе. — Врешь, — Мамору обдал его жаром своего дыхания. — У тебя даже пирсинг звенит, Рыжий. Значит, ты никогда не пробовал... А если я сейчас тебя поцелую? Ты тоже убежишь за водой? Хару открыл глаза. Прямо перед ним были красные глаза Мамору — сейчас они не были полны слез или ярости, в них плескалось какое-то дикое, хмельное любопытство и что-то еще, чего Хару не решался назвать. — Если ты это сделаешь... — Хару сглотнул, и его кадык дернулся. — Обратного пути не будет, Мамору. Завтра не получится сказать, что это просто виски. Я... я не смогу сделать вид, что ничего не было. — А я и не хочу делать вид, — отрезал Мамору. Он подался вперед, сокращая последнее расстояние, и Хару почувствовал первое, мимолетное касание чужих губ. Это не было похоже на то, что он представлял в своих робких мечтах. Это было резким, пахнущим алкоголем и безысходностью столкновением, которое в один миг сожгло все его предохранители. Хару не выдержал. Его руки, до этого неподвижно лежавшие на диване, вдруг взлетели вверх и намертво вцепились в куртку Мамору на спине, притягивая его к себе с такой силой, на которую был способен только человек с его ростом и скрытой мощью. Он перестал быть тихой булочкой. В этот момент, на этом диване, среди пустых коробок от тестов и разлитого виски, Хару наконец сдался самому себе. Поцелуй был хаотичным, отчаянным и пропитанным привкусом виски. Мамору, одурманенный алкоголем и предательством, целовал жадно, словно пытался выжечь из памяти вкус губ Эммы, а Хару… Хару просто тонул. Его мир, который он так тщательно выстраивал из вежливых улыбок и «булочного» спокойствия, рухнул окончательно. Хару наконец решился: его огромные ладони соскользнули с куртки и легли на талию Мамору, прижимая его к себе почти до хруста ребер. Он чувствовал, как Мамору в его руках кажется почти хрупким, несмотря на всю его «бедокурскую» дерзость. Мамору отстранился всего на миллиметр, тяжело дыша прямо в губы Хару. Его взгляд был расфокусированным, шальным. — Ого… — выдохнул Мамору, слизывая каплю виски со своей губы. — А ты… ты совсем не «булочка», когда не стесняешься, Рыжий. У тебя руки как тиски. Хару замер, его мятно-зеленые глаза потемнели, став почти изумрудными. Он всё еще тяжело дышал, а его лицо пылало так, что, казалось, могло поджечь воздух. Пирсинг на губе зацепился за зубы, и он аккуратно высвободил его, не отрывая взгляда от Мамору. — Я предупреждал, — прохрипел Хару, и в его голосе прорезалась та самая скрытая сила, которую он продемонстрировал в универе. — Я предупреждал, что пути назад не будет. Мамору, ты пьян. Если ты сейчас не слезешь… я за себя не ручаюсь. У меня правда нет совести, когда дело касается того, чего я хочу годами. Мамору в ответ лишь дерзко ухмыльнулся, хотя его собственные руки заметно дрожали, вцепившись в плечи Хару. — А кто сказал, что я хочу назад? — Мамору качнулся на его бедрах, чувствуя, как Хару под ним напрягся всем телом. — Мне надоело быть «правильным» оленем. Хочу быть бедокуром до конца. Показывай свою теорию на практике, гигант. Он снова приник к губам Хару, на этот раз настойчивее, сминая их и заставляя Хару издать глухой, надломленный стон. Хару не выдержал: он резко перехватил Мамору под бедра и, легко подняв его вместе с собой, встал с дивана. Его рост в этот момент заполнил собой всё пространство комнаты. Мамору инстинктивно обхватил его ногами за пояс, прижимаясь всем телом к горячей груди друга. Хару сделал несколько тяжелых шагов в сторону спальни, не разрывая поцелуя. В голове у него билась только одна мысль: «Завтра будет больно. Завтра будет катастрофа. Но сегодня… сегодня он мой». Дверь в спальню открылась с негромким щелчком, и они скрылись в темноте, оставив на столе в гостиной пустую бутылку и отрицательные тесты — немые свидетели того, как одна жизнь закончилась, а другая, пугающая и неизведанная, только что началась. В спальне царил густой сумрак, разбавленный лишь тусклым светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь жалюзи. Хару опустил Мамору на кровать, но не отстранился, а навис сверху, упираясь руками в матрас по обе стороны от его головы. Его огромная фигура полностью закрыла собой свет, погружая Мамору в тень. — Хару... — выдохнул Мамору, и в этом полушепоте уже не было прежней бравады. Только хмельное ожидание и странный, щекочущий страх перед неизведанным. Хару медленно, почти благоговейно, коснулся пальцами лица друга, обводя контур его челюсти. Его мятно-зеленые глаза в темноте казались почти черными, а дыхание всё еще было сбивчивым. — Ты уверен? — голос Хару вибрировал от напряжения. — Завтра ты протрезвеешь, Мамору. Ты вспомнишь всё: и Эмму, и этот разговор, и... это. Я не хочу, чтобы ты ненавидел себя. И не хочу, чтобы ты ненавидел меня за то, что я не остановил тебя сейчас. Мамору в ответ лишь потянул его за воротник на себя, заставляя Хару опуститься ниже. Его пальцы наткнулись на цепочку пирсинга «укус ангела», и этот холодный металл обжег кожу. — Заткнись, — пробормотал Мамору, глядя ему прямо в глаза. — Просто... перестань быть этой своей «булочкой» хотя бы на одну ночь. Будь тем, кто ты есть на самом деле. Дурным, грубым... каким угодно. Только не молчи. Эти слова стали последней каплей. Хару сорвался. Больше не было неловких движений и извиняющегося взгляда. Он впился в губы Мамору с такой яростной нежностью, что у того перехватило дыхание. Хару целовал его так, будто пытался передать через этот поцелуй все те годы молчаливого обожания, всю ту ревность и боль, что он прятал за своей мягкой улыбкой. Руки Хару, широкие и сильные, начали нетерпеливо расстегивать пуговицы на рубашке Мамору. Когда его ладони наконец коснулись горячей кожи, оба вздрогнули. Для Хару это было сродни прикосновению к оголенному проводу — ток прошил всё тело, от кончиков пальцев до самого сердца. Мамору выгнулся навстречу этому касанию, зажмурившись. Алкоголь всё еще шумел в голове, но ощущения стали запредельно четкими. Он чувствовал тяжесть тела Хару, запах его парфюма, смешанный с ароматом виски, и ту невероятную, почти пугающую преданность, которая исходила от каждого движения друга. В эту ночь в маленькой спальне не было места стыду или прошлому. Был только Хару — его рыжий гигант, который наконец-то позволил себе не быть «хорошим парнем». И был Мамору, который среди руин своей прежней жизни внезапно обрел то, чего никогда не искал, но в чем, как оказалось, отчаянно нуждался. Хару замер, уткнувшись лбом в изгиб шеи Мамору. Его тело, обычно такое мягкое и податливое, сейчас было натянуто как струна. Он чувствовал под своими ладонями лихорадочный пульс друга, и эта близость заставила его голос дрогнуть, теряя всякую напускную грубость. — Ты даже не представляешь… — прошептал Хару, и его горячее дыхание обожгло кожу Мамору. — Я об этом мог только мечтать. Каждую чертову ночь, годами, Мамору. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть в красные, затуманенные глаза друга. В мятно-зеленых глазах Хару сейчас плескалась такая обнаженная, болезненная правда, что Мамору на миг протрезвел от масштаба этого чувства. — Я люблю тебя. Слышишь? — Хару произнес это почти с отчаянием, его голос надломился. — Не как друга, не как брата. Я люблю тебя так сильно, что мне дышать было больно каждый раз, когда ты рассказывал мне о своих свиданиях. Когда ты обнимал её при мне, я готов был сгореть на месте. Его пальцы, все еще дрожащие, нежно очертили скулу Мамору. Пирсинг на губе Хару блеснул в тени, когда он горько усмехнулся. — Я столько лет притворялся этой твоей удобной «булочкой», просто чтобы быть рядом. Чтобы иметь право коснуться твоего плеча или услышать твой смех. Я думал, что умру с этим секретом, глядя, как ты строишь жизнь с кем-то другим. А сейчас… — Хару всхлипнул, не в силах больше сдерживать слезы облегчения. — Сейчас ты здесь. На моей кровати. И я… я просто боюсь проснуться, Мамору. Боюсь, что это всё — просто очередная галлюцинация от виски. Мамору молчал, пораженный этим признанием. Он чувствовал, как искренность Хару буквально заполняет комнату, вытесняя остатки его собственной горечи от предательства Эммы. — Годы? — едва слышно переспросил Мамору. — Всё это время, пока я был идиотом и бедокурил по полной, ты… — Всегда, — отрезал Хару, прижимаясь своим лбом к его лбу. — Только ты. Для меня никогда не существовало никого другого. Я любил тебя в школе, я люблю тебя сейчас, и, клянусь, я буду любить тебя, даже если завтра ты скажешь мне уйти и никогда не возвращаться. Он приник к губам Мамору — на этот раз не с яростью, а с бесконечной, щемящей нежностью, вкладывая в этот поцелуй всё то, что не решался сказать долгие годы. Хару больше не прятался. Он стоял перед Мамору абсолютно безоружным, отдавая свое сердце в его руки с той же легкостью, с которой раньше отдавал свой последний кусок хлеба. Хару действовал словно в лихорадке, ведомый инстинктами и страстью, которую он подавлял десятилетие. Не разрывая поцелуя, жадного и глубокого, он спустился руками ниже. Его пальцы, длинные и ловкие, быстро справились с ремнем и пуговицей на джинсах Мамору. Мамору издал сдавленный звук в самые губы Хару, когда почувствовал, как прохладный воздух коснулся его кожи. Хару, проявляя неожиданную для его «булочного» образа решительность, одним уверенным движением стянул с него штаны вместе с бельем. Его огромная ладонь на мгновение замерла на бедре Мамору, ощущая контраст между своей горячей кожей и его. Тишина комнаты теперь была наполнена лишь их тяжелым, прерывистым дыханием. Хару чуть отстранился, его мятно-зеленые глаза горели темным, почти лихорадочным огнем. Он смотрел на Мамору с таким обожанием, будто тот был святыней. — Я буду очень осторожен, — прошептал Хару, и его голос сорвался от волнения. — Только скажи, если тебе станет неприятно... Мамору, я серьезно. Его рука скользнула вниз, между бедер друга. Когда кончик его пальца осторожно, почти невесомо коснулся самого входа, Мамору вздрогнул всем телом и непроизвольно вцепился пальцами в плечи Хару, сминая ткань его футболки. Это ощущение было совершенно новым, пугающим и в то же время невероятно будоражащим. — Хару... — выдохнул Мамору, запрокидывая голову. Хару не торопился. Он начал медленно, круговыми движениями ласкать чувствительную зону, давая Мамору привыкнуть к этому вторжению. Пирсинг на его губе обжигал плечо Мамору, пока Хару покрывал его кожу влажными поцелуями, стараясь максимально расслабить своего «бедокура», который сейчас казался таким беззащитным в руках своего тихого гиганта. — Расслабься для меня, — умолял Хару, чувствуя, как его собственное сердце готово выпрыгнуть из груди. — Я люблю тебя... так сильно люблю. Мамору закрыл глаза, отдаваясь этим новым ощущениям и позволяя Хару вести его туда, где еще никто из них не бывал. Боль от предательства Эммы окончательно растворилась в этом моменте, сменившись чем-то гораздо более глубоким и настоящим. Хару замер на мгновение, вглядываясь в лицо Мамору, словно спрашивая молчаливого разрешения. Видя, что тот не отстраняется, а лишь прерывисто дышит, Хару медленно, с предельной осторожностью, пропихнул кончик пальца внутрь. Мамору резко выдохнул, его тело непроизвольно напряглось, а пальцы еще крепче впились в плечи Хару. Это ощущение наполненности и чужого присутствия было настолько непривычным, что на секунду Мамору показалось, будто земля уходит из-под ног. — Тише, тише… — шептал Хару, не прекращая покрывать лицо и шею друга мягкими, успокаивающими поцелуями. — Расслабься, Мамору. Дыши вместе со мной. Его палец продвинулся чуть глубже, преодолевая сопротивление мышц. Хару действовал невероятно медленно, боясь причинить хотя бы малейшую боль своему «бедокуру». Он чувствовал, как внутри Мамору всё горит, и это тепло сводило его с ума, заставляя собственное сердце биться в бешеном ритме. — Больно? — Хару остановился, его мятно-зеленые глаза были полны тревоги. Он был готов немедленно прекратить, если бы Мамору попросил. Мамору покачал головой, его дыхание постепенно становилось более ровным, хотя щеки всё еще пылали густым румянцем. — Нет… просто… странно, — выдавил он, приоткрыв глаза и глядя на Хару. — Не останавливайся. Услышав это, Хару почувствовал прилив невероятной нежности. Он начал медленно двигать пальцем, исследуя новую для них обоих территорию, стараясь доставить Мамору как можно больше удовольствия. Пирсинг на его губе холодил кожу Мамору при каждом поцелуе, создавая удивительный контраст с жаром, который разливался между их телами. Хару осознавал: то, что происходит сейчас — это не просто секс под действием алкоголя. Это было разрушение всех барьеров, которые он выстраивал годами. В этой темноте, под тихий шепот признаний, он наконец-то чувствовал, что его любовь перестает быть его тайным проклятием и становится их общим спасением. Комната наполнилась звуками, от которых Хару бросало то в жар, то в холод. Мамору больше не сдерживался: его стоны, поначалу тихие и прерывистые, стали глубокими и тягучими. Он выгибался под Хару, запрокидывая голову, а его пальцы судорожно путались в рыжих волосах гиганта, то притягивая его ближе, то впиваясь когтями в скальп. Хару, ведомый инстинктом и бесконечной нежностью, сменил угол. Он действовал медленно, прислушиваясь к каждому звуку, исходящему от Мамору. В какой-то момент он нащупал внутри небольшое уплотнение, и как только его пальцы коснулись этой точки, Мамору буквально подбросило на кровати. — Ха-а… Хару! — вскрикнул Мамору, и этот звук, сорвавшийся на хрип, стал для Хару лучшей наградой. — Нашел… — прошептал Хару, и его мятно-зеленые глаза потемнели от осознания того, какую власть он имеет над этим гордым бедокуром. Он начал прицельно стимулировать простату, делая пальцами манящее движение «ко мне». Мамору забился в его руках, его стоны превратились в несвязное бормотание, а на глазах выступили слезы наслаждения. Чтобы еще больше раскрыть его, Хару, не прекращая поцелуев, осторожно, но настойчиво пропихнул третий палец. Мамору широко распахнул глаза, хватая ртом воздух. Ощущение было настолько запредельным, что на мгновение ему показалось, будто он тонет в этом жаре. Три пальца Хару внутри него двигались слаженно, растягивая и заполняя, а стимуляция чувствительной точки заставляла его тело содрогаться в мелкой конвульсии. Хару приник к его губам, ловя каждый стон, слизывая пот со лба друга. Его пирсинг обжигал кожу Мамору, добавляя остроты в этот коктейль из боли, нежности и алкоголя. — Ты такой тесный… такой горячий, Мамору, — прерывисто шептал Хару, ускоряя темп пальцев. — Я люблю тебя… Боже, как же я тебя люблю. Мамору только и мог, что стонать, вжимаясь затылком в подушку. Мир сузился до этих движений, до горячих рук Хару на его бедрах и того невозможного удовольствия, которое выжигало всё его прошлое, оставляя место только для этого рыжего гиганта, оказавшегося совсем не той булочкой, которой он его считал. Хару на мгновение замер, чувствуя, как Мамору дрожит под его руками, полностью растворенный в ощущениях. Понимая, что друг достаточно подготовлен, он медленно, сантиметр за сантиметром, вытащил пальцы. Мамору издал тихий, разочарованный стон, инстинктивно подавшись бедрами вслед за уходящим теплом, и приоткрыл затуманенные глаза. — Подожди... — хрипло выдохнул Хару, его голос вибрировал от едва сдерживаемого желания. Он поднялся на колени прямо над Мамору, и в тусклом свете его фигура казалась монументальной. Хару потянул за край своей футболки и одним резким движением скинул её через голову. Его кожа в полумраке казалась бледной, почти фарфоровой, на фоне огненно-рыжих волос, рассыпавшихся по плечам. Несмотря на то что Хару всегда считали «булочкой», под его кожей перекатывались тугие мышцы — он не был перекачанным, но его тело было поджарым и крепким. Затем его руки легли на пояс домашних брюк. Хару не сводил своих мятно-зеленых глаз с лица Мамору, словно спрашивая последнего подтверждения. Увидев в ответ лишь нетерпение и жажду, он решительно стянул штаны вместе с бельем, оставаясь полностью обнаженным. Мамору сглотнул, не в силах отвести взгляд. Он никогда не видел Хару таким — беззащитным и одновременно пугающе мощным в своей наготе. Пирсинг «укус ангела» на губе Хару блеснул, когда он снова придвинулся ближе, нависая над Мамору всем своим весом. Теперь между ними не осталось ни единой преграды, только горячая кожа к коже. — Ты такой красивый, Мамору, — прошептал Хару, касаясь своим обнаженным бедром бедра друга. — Я столько лет представлял тебя таким... в этой комнате, на этой кровати. Он снова приник к губам Мамору, но на этот раз поцелуй был иным — в нем чувствовалась готовность перейти к самому главному. Хару осторожно развел ноги Мамору в стороны, устраиваясь между ними, и его сердце колотилось о ребра Мамору так сильно, что казалось, будто оно бьется за двоих. Начиналась та часть ночи, о которой Хару боялся даже грезить, и теперь он не собирался отступать. Хару навис над Мамору, и его тяжелое, горячее дыхание обжигало щеку друга. Он чувствовал, как его собственное сердце бьется где-то в горле, а руки, упирающиеся в матрас, едва заметно подрагивали от переизбытка адреналина и нежности. Медленно, стараясь не разрывать этого магнетического контакта глаз, Хару скользнул ниже. Его бедра коснулись внутренней стороны бедер Мамору, заставляя того еще шире и доверчивее раскрыться навстречу. Хару действовал почти благоговейно: он аккуратно обхватил свое достоинство рукой и поднес его к самому входу, который он так тщательно готовил пальцами всего несколько минут назад. Когда головка коснулась разгоряченной, чувствительной плоти, Мамору издал надломленный звук — что-то среднее между вдохом и стоном — и судорожно вцепился в простыни, сминая их в кулаках. Контраст был обжигающим. — Хару… — прошептал Мамору, и в этом шепоте смешались хмель, страх и безумное желание. Хару замер, прижавшись лбом к его плечу. Его мятно-зеленые глаза затуманились, а на бледной коже проступил яркий румянец. Он чувствовал, как Мамору под ним пульсирует в ожидании, и это знание пьянило сильнее любого виски. — Я здесь, я рядом, — лихорадочно шептал Хару, покрывая ключицы друга влажными поцелуями. — Просто скажи, если будет слишком… Я остановлюсь, клянусь. Он чуть надавил, давая Мамору почувствовать свою решимость и масштаб того, что должно было произойти. Пирсинг на губе Хару коснулся груди Мамору, оставляя мимолетный холодный след на пылающей коже. Хару не торопился — он хотел, чтобы этот момент, которого он ждал бесконечные годы, растянулся для них обоих, становясь началом чего-то необратимого и прекрасного. В полумраке спальни стало слышно только их тяжелое синхронное дыхание и тихий шорох простыней, когда Хару начал медленно, по миллиметру, входить внутрь, заполняя собой всё пространство и всю жизнь Мамору. Хару медленно, до дрожи в мышцах, подался вперед. Когда он вошел в Мамору на первую треть, тот вскрикнул, запрокидывая голову и вжимаясь затылком в подушку. Звук был хриплым, сорванным — в нем смешались резкая вспышка боли от растяжения и ошеломляющий жар. — А-ах... Хару! Стой... подожди... — Мамору судорожно хватал ртом воздух, его пальцы до белизны костяшек впились в плечи рыжего гиганта. — Дыши, Мамору, просто дыши со мной, — Хару замер, его лицо было искажено смесью невыносимого наслаждения и страха причинить боль. — Я не двинусь, пока ты не расслабишься... Клянусь. Он начал покрывать лицо Мамору быстрыми, мокрыми поцелуями, слизывая соленые капли со щек. Его пирсинг холодил горячую кожу, создавая безумный контраст. Хару ждал, чувствуя, как тесные мышцы друга пульсируют вокруг него, постепенно принимая его объем. Когда Мамору наконец обмяк под ним и его стоны стали более тягучими, Хару сделал еще один толчок, входя почти наполовину. — О боже... ты такой огромный... Ха-а-а... — Мамору всхлипнул, его ноги сами собой обхватили Хару за пояс, притягивая ближе. — Еще... давай же... я хочу тебя всего. Услышав это, Хару потерял остатки самообладания. Он толкнулся глубже, одним мощным движением заполняя Мамору до самого предела. Мамору вскрикнул, его тело выгнулось дугой, а из горла вырвался долгий, дрожащий стон: — А-а-а-ах! Х-хару... господи... глубоко... так глубоко... Хару на мгновение ослеп от удовольствия. Он чувствовал себя на вершине мира, ощущая, как Мамору обволакивает его изнутри своим жаром. Он начал двигаться — сначала медленно, притираясь, а затем всё более ритмично и мощно. Каждый его толчок сопровождался звучным всплеском и тяжелым стоном Мамору, который теперь не утихал ни на секунду. — Да... вот так... — шептал Хару, срываясь на хрип. — Ты мой... мой Мамору... ах-х... — Хару! Еще! Быстрее! — Мамору задыхался, его пальцы царапали спину Хару, оставляя красные полосы. — Да-а... о-о-х... прямо там... не останавливайся! Комната наполнилась звуками тяжелых ударов тел, прерывистым дыханием и откровенными, влажными стонами. Хару перехватил руки Мамору, прижимая их к подушке по обе стороны от его головы, и начал вбиваться в него со всей накопленной за годы страстью. Его мощь теперь работала на износ, а мятно-зеленые глаза потемнели до черноты, видя перед собой только одно — своего Мамору, который наконец-то принадлежал ему полностью. Ритм стал жестче, а воздух в спальне — невыносимо горячим. Хару вбивался в Мамору с какой-то первобытной жадностью, словно пытался физически запечатлеть себя в нем, стереть из памяти друга любые другие касания. Кровать скрипела в такт их тяжелым, влажным толчкам, а стоны Мамору становились всё более бессвязными и громкими. Хару на мгновение замедлился, нависая над Мамору, и его пот капал на грудь друга. Он перехватил подрагивающие ладони Мамору, переплетая их пальцы, и посмотрел прямо в его расфокусированные красные глаза. — Господи, Мамору... — прохрипел Хару, и его голос сорвался от переизбытка чувств. — Я представлял это... миллион раз. В каждой своей гребаной мечте я видел, как ты лежишь подо мной вот так. Он сделал глубокий, медленный толчок, заставляя Мамору выгнуться и вытолкнуть из груди протяжный, дрожащий стон: — А-а-а-х-х... Хару... — Я думал, что знаю, каково это будет, — продолжал Хару, снова ускоряясь и входя в него до самого упора. — Но это... это в тысячу раз лучше, чем в моих самых диких снах. Ты такой тесный, Мамору... ты так сводишь меня с ума своими стонами... я сейчас просто сгорю в тебе. — Хару, быстрее! — взмолился Мамору, его голос сорвался на крик, когда Хару снова задел его простату. — О боже, да! Прямо там... а-ах! Не смей... не смей останавливаться! Хару больше не сдерживался. Он начал двигаться в бешеном темпе, его мощные бедра с глухим стуком ударялись о бедра Мамору. Каждый толчок вырывал из Мамору громкий, хриплый стон удовольствия, который эхом отдавался в пустой квартире. Пирсинг на губе Хару при каждом поцелуе в шею и ключицы оставлял обжигающие следы, а его рыжие волосы разметались по подушке рядом с лицом Мамору. — Я люблю тебя... только тебя... — шептал Хару, срываясь на рык, когда чувствовал, что финал уже близко. — Ты мой, слышишь? Мой Мамору... Мамору лишь судорожно кивал, задыхаясь от восторга и не в силах вымолвить ни слова, кроме бесконечных, тягучих стонов, которые подтверждали — он тоже здесь, он тоже горит в этом огне вместе со своим «булочкой», который сегодня окончательно перестал быть просто другом. Мамору был на грани. Его тело содрогалось от каждого движения Хару, а сознание окончательно помутилось от смеси алкоголя и запредельного наслаждения. Он чувствовал себя полностью во власти этого рыжего гиганта, чьи руки теперь нежно, но крепко сжимали его бедра, направляя каждое движение. — Хару… я сейчас… я не могу больше… — прохрипел Мамору, закидывая голову назад. Его горло напряглось, выдавая очередной громкий, рваный стон: — А-а-ах-х! Да-а! Хару почувствовал, как мышцы внутри Мамору начали судорожно сжиматься, обхватывая его еще теснее. Это было сигналом, который сорвал последние тормоза. Хару зарычал, вбиваясь в него с утроенной силой. Звуки их тел, сталкивающихся в ритме безумной страсти, заполнили комнату. — Да, Мамору… вместе со мной… — Хару прижался к нему всем телом, ловя губами каждый его крик. — Смотри на меня! Мамору открыл глаза, и в этом туманном взгляде Хару увидел всё: и признание, и ответную страсть, и то самое доверие, которое они строили годами. В этот момент Хару сделал несколько самых мощных, глубоких толчков. Мамору закричал, его тело вытянулось в струну, а пальцы до крови впились в спину Хару. Секунду спустя Хару издал долгий, гортанный стон и, содрогаясь всем своим огромным телом, излился глубоко внутрь Мамору, заполняя его своим теплом. Они оба рухнули на подушки, тяжело и часто дыша. Хару не поспешил выходить — он остался лежать на Мамору, укрывая его собой, как щитом. Его сердце колотилось о грудную клетку друга, постепенно замедляя свой бешеный бег. — Это было… — Мамору попытался заговорить, но голос его подвел, превратившись в тихий смешок. — Это было чертовски не по-дружески, Рыжий. Хару приподнялся на локтях, его мятно-зеленые глаза светились такой нежностью, что Мамору стало почти неловко. Хару осторожно коснулся губами его лба, слизывая соленый пот. — Это было так, как должно было быть еще пять лет назад, — прошептал Хару, поправляя растрепанные волосы Мамору. — Прости, что я такой эгоист. Мамору лишь притянул его за шею к себе для короткого, ленивого поцелуя. — Заткнись. Ты лучшая эгоистичная булочка в моей жизни. В комнате наконец воцарилась тишина, нарушаемая только их спокойным дыханием. Завтра будет новый день, похмелье и осознание того, что их мир изменился навсегда, но сейчас, в этой темноте, им было абсолютно всё равно.