Сердце, которое не выдержало.

Утро ворвалось в спальню бесцеремонно, просачиваясь сквозь щели жалюзи острыми полосами света, которые, казалось, вонзались прямо в глазные яблоки. Мамору застонал, не открывая глаз. В голове гудел тяжелый колокол, а во рту поселился привкус жженой резины и дешевого спирта. Похмелье обещало быть эпическим. Он попытался пошевелиться, но тело отозвалось тупой ломотой, особенно в тех местах, о существовании которых он раньше не задумывался. Мамору нахмурился, чувствуя странную тяжесть на своей груди и талии. А еще — липкость. Кожа на бедрах и животе неприятно стягивалась от подсохшей спермы, напоминая о событиях прошлой ночи. Мамору приоткрыл один глаз и тут же зажмурился от резкой боли. Но того короткого мгновения хватило, чтобы реальность обрушилась на него бетонной плитой. Он был не один. Его обнимали чьи-то огромные, тяжелые руки. Прямо перед его носом находилась копна ярко-рыжих волос, разметавшихся по подушке. Хару спал, уткнувшись носом в изгиб плеча Мамору, и его мерное дыхание щекотало кожу. Мамору замер, боясь даже вздохнуть. Память, услужливо и безжалостно, начала подбрасывать фрагменты: слезы Эммы, ярость в кафетерии, виски, признание... и то, как этот тихий, «булочный» парень вбивался в него на этой самой кровати, заставляя кричать от наслаждения. — Черт... — одними губами прошептал Мамору. Он осторожно опустил взгляд вниз. Они оба были абсолютно голыми. На белой простыне виднелись мутные пятна — неоспоримые доказательства того, что Хару вчера не просто «поддержал» его в трудную минуту, а буквально присвоил себе. Мамору почувствовал, как к лицу приливает жар, несмотря на ледяной пот похмелья. Хару во сне пошевелился, прижимаясь еще плотнее. Его мятно-зеленые глаза затрепетали под веками и медленно открылись. В первую секунду в них отразилось сонное спокойствие, но уже в следующую — осознание, которое мгновенно сменилось паникой. Хару резко отпрянул, едва не свалившись с кровати. — М-Мамору! — прохрипел он, прикрываясь краем одеяла, его лицо за секунду стало того же цвета, что и его волосы. — Прости! Я... я не должен был... Боже, ты как? У тебя что-то болит? Я сейчас всё уберу, я... Мамору смотрел на него, чувствуя, как внутри него борются два чувства: желание провалиться сквозь землю от неловкости и странная, неуместная нежность к этому перепуганному гиганту с пирсингом на губе, который сейчас выглядел так, будто ждал смертного приговора. — Заткнись, Рыжий, — выдавил Мамору, поморщившись от звука собственного голоса. — У меня голова сейчас взорвется. Принеси лучше воды и полотенце... мы оба в дерьме. В буквальном смысле. Хару замер, глядя на Мамору с надеждой и страхом. Он всё еще не знал, что именно он увидит в глазах друга — ненависть за то, что воспользовался его слабостью, или что-то другое. Мамору застыл, уставившись в потолок, пока Хару испуганным вихрем метнулся на кухню за водой. Как только за дверью послышались тяжелые шаги друга, Мамору накрыл лицо ладонями, чувствуя, как паника ледяными когтями сжимает горло. «Что я наделал? Что я, черт возьми, наделал?!» — набатом стучало в висках вместе с похмельной пульсацией. Всю свою жизнь Мамору считал себя классическим «плохим парнем», бабником, который меняет подружек как перчатки. Да, он был «бедокуром», да, он не признавал границ, но эти границы всегда заканчивались там, где начинались парни. А теперь? Теперь он лежал на кровати своего лучшего друга, чувствуя между ног липкие следы их общей страсти, и — что было самым ужасным — его тело предательски помнило каждую секунду. Он помнил, как огромные руки Хару сжимали его бедра. Помнил, как его собственные ноги обхватывали эту мощную талию. И этот стон... его собственный стон, который он никогда не издавал с женщинами. — Господи... — простонал Мамору, сползая по подушке. — Это же Хару. Это Рыжий. Это «булочка», с которой мы вместе прогуливали пары и пили пиво... Когда Хару вернулся в комнату с большим стаканом воды и влажным полотенцем, Мамору буквально вжался в матрас. Он смотрел на Хару и видел не просто друга, а мужчину, который вчера владел им так, будто имел на это полное право. И осознание того, что ему понравилось, пугало сильнее, чем похмелье. Понравилось быть ведомым, понравилось чувствовать силу Хару, понравилось это безумное заполнение внутри. — Вот, выпей, — Хару присел на край кровати, стараясь не смотреть на обнаженное тело Мамору, хотя его собственные уши пылали. — Мамору... если ты хочешь меня ударить или выгнать... или просто забыть это как страшный сон... я пойму. Я знаю, что ты... ну, по девочкам. Я не должен был позволять этому зайти так далеко. Мамору дрожащими руками взял стакан, зубы звонко стукнули о край стекла. Он выпил воду залпом и посмотрел на Хару. Тот сидел, сгорбившись, и его рост сейчас казался попыткой сжаться в точку. Пирсинг на его губе мелко подрагивал. — В том-то и дело, Хару, — хрипло произнес Мамору, и в его голосе прорезалась истерическая нотка. — Я всю жизнь думал, что я по девочкам. А сейчас я сижу здесь и думаю о том, что ты... — он запнулся, подбирая слова, — что ты сделал со мной ночью. И мне не противно. Мне, блять, вообще не противно! Он вскочил с кровати, забыв о наготе и похмелье, и начал мерить комнату шагами, нервно взлохмачивая свои волосы. — Это катастрофа! — Мамору сорвался на крик, размахивая руками. — Моя жизнь официально сгорела к чертям! Эмма спит с другими, мой лучший друг признается мне в любви и... и трахает меня лучше, чем кто-либо до этого! Что мне теперь делать, Хару?! Как мне на тебя смотреть?! Хару поднял на него свои мятно-зеленые глаза, в которых паника медленно сменялась тихой, горькой надеждой. — Можешь смотреть так же, как раньше, — тихо сказал Хару. — Я всё тот же. Просто теперь ты знаешь, что я храню в себе все эти годы. Если тебе понравилось... может, это не катастрофа, Мамору? Может, это просто... мы? Мамору резко остановился посреди комнаты, тяжело дыша. Его взгляд метался по спальне, цепляясь за пустые стаканы, брошенную одежду и измятые простыни, которые теперь казались ему местом преступления. Паника внутри него нарастала, как снежный ком, грозя раздавить остатки здравого смысла. — Нет, Хару, — Мамору сорвался на хриплый шепот, качая головой. — Нет никакой «просто нас». Посмотри на это всё! Посмотри на меня! Он обхватил себя руками, словно пытаясь закрыться, хотя скрывать было уже нечего. Его красные глаза лихорадочно блестели, а по лицу пробежала судорога. — Ты любишь меня... годами, Хару. Ты хочешь чего-то настоящего, какой-то гребаной романтики, верности, будущего. А я? — Мамору горько усмехнулся, и эта усмешка была полна ненависти к самому себе. — Я — бедокур. Я вчера узнал, что моя девушка трахается с другими, и в тот же вечер прыгнул в постель к лучшему другу. Я не могу дать тебе то, что ты заслуживаешь. Я сломан, Хару. Хару попытался встать, протягивая руку, чтобы коснуться его плеча, но Мамору резко отшатнулся, как от удара. — Не трогай меня! — вскрикнул он. — То, что произошло ночью... это была ошибка. Чудовищная, пьяная ошибка. Я воспользовался твоими чувствами, потому что мне было больно, а ты... ты просто не смог отказать. Это неправильно. Всё это — сплошная грязь. Хару застыл на месте, его мятно-зеленые глаза наполнились такой невыносимой болью, что Мамору на мгновение захотелось забрать свои слова назад. Но страх был сильнее. Страх потерять единственного близкого человека навсегда из-за того, что он не сможет соответствовать его ожиданиям. — Нам нужно... — Мамору запнулся, сглатывая ком в горле. — Нам нужно расстаться, Хару. Не навсегда, нет. Но нам нельзя видеться сейчас. — Мамору, пожалуйста... — прошептал Хару, и его голос надломился. — Ты сейчас просто напуган. Мы можем поговорить... — Нет! — отрезал Мамору, лихорадочно натягивая свои джинсы. — Никаких разговоров. Мне нужно уйти. Мне нужно разобраться в своей голове, понять, кто я теперь и как мне вообще с этим жить. Я не могу смотреть на тебя и не вспоминать... не вспоминать то, как мне было с тобой хорошо. Это пугает меня больше всего, понимаешь?! Он схватил свою куртку и бросился к дверям, спотыкаясь на ходу. У самого порога он обернулся, его лицо было бледным, а губы дрожали. — Не ищи меня, Хару. Пожалуйста. Дай мне время. Неделю, месяц... я не знаю. Но если мы продолжим прямо сейчас, мы уничтожим друг друга окончательно. Мамору выскочил из квартиры, захлопнув за собой дверь с оглушительным грохотом. Хару остался стоять посреди спальни — огромный, обнаженный и абсолютно сломленный, глядя на пустую половину кровати, которая еще хранила тепло человека, ставшего для него смыслом жизни и его самым болезненным уроком. Грохот захлопнувшейся двери эхом отозвался в пустой квартире, и вместе с этим звуком из Хару словно выдернули позвоночник. Он рухнул обратно на кровать — ту самую, которая еще полчаса назад была для него алтарем, а теперь превратилась в пепелище. Сначала наступила звенящая, мертвая тишина, а затем тихий всхлип перерос в настоящий, захлебывающийся вой. Хару вцепился в подушку, которую сжимал Мамору, и зарылся в нее лицом, вдыхая остатки его запаха — виски, горький табак и что-то неуловимо родное. — Какой же я долбоёб... — прохрипел Хару, и его голос сорвался на ультразвук. — Сука, какой же я конченый идиот! Он резко сел, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, и начал с силой бить себя по бедрам, словно пытаясь наказать собственное тело за предательство. — Ну почему?! Почему ты не мог просто обнять его?! — кричал он в пустоту, и слезы градом катились по его пунцовым щекам, капая на широкую грудь. — Ты же знал, Хару! Знал, что он пьян в говно, знал, что у него мир рухнул из-за этой Эммы! Нет, блять, тебе же надо было... Тебе же мало было просто быть рядом! Он схватил одеяло и с силой швырнул его в стену, сбивая какую-то рамку с полки. Его рост сейчас казался ему проклятием — он чувствовал себя огромным, неуклюжим монстром, который своими грязными руками разрушил самое ценное, что у него было. — Похотливая скотина! — выл Хару, заходясь в истерике. — Не смог член в штанах удержать! Десять лет ждал, десять лет терпел, и всё просрал за одну ночь! Идиот, кретин, тварь! Ты же сам его выгнал! Своим эгоизмом, своей ебучей любовью! Его трясло в настоящем ознобе. Хару обхватил свои колени, раскачиваясь из стороны в сторону. Пирсинг на его губе мелко звенел о зубы, потому что челюсть ходила ходуном. Перед глазами стоял перепуганный взгляд Мамору — этот загнанный, полный паники блеск красных глаз. — Он теперь ненавидит меня... — Хару задохнулся от собственного рыдания, закрывая лицо руками. — Он никогда не вернется. Я всё испортил. Я хотел, чтобы ему было хорошо, а в итоге просто изнасиловал его дружбу своей правдой... Блять! Блять! Блять! Он завалился на бок, сворачиваясь в позе эмбриона прямо на полу возле кровати. Холодный паркет обжигал кожу, но Хару этого не чувствовал. В его голове по кругу крутились слова Мамору: «ошибка», «грязь», «расстаться». Каждое слово — как удар под дых. В эту минуту тихий и добрый Хару, которого все привыкли называть «булочкой», исчез. Остался только сломленный мужчина, который проклинал себя самыми грязными словами, задыхаясь в собственной беспомощности и осознании того, что его величайшее счастье обернулось его величайшей катастрофой. Университетские коридоры на следующее утро казались Хару декорациями к дурному сну. Шум голосов, смех студентов, звон посуды в столовой — всё это раздражало, словно скрежет металла по стеклу. Хару чувствовал себя так, будто с него заживо содрали кожу. Его рост, который обычно делал его заметным издалека, сейчас был для него тяжким бременем. Он сутулился, пытаясь стать меньше, незаметнее. Огромная толстовка с капюшоном была натянута почти до самого носа, но даже она не могла скрыть последствий катастрофы: веки Хару превратились в узкие щелочки, опухшие и багровые от непрекращающихся рыданий. Его мятно-зеленые глаза помутнели и воспалились, выдавая каждого, кто заглядывал под козырек капюшона. Он уже почти дошел до аудитории, когда в конце коридора мелькнула знакомая фигура. Мамору. Сердце Хару пропустило удар, а затем забилось в самом горле, мешая дышать. Он увидел Мамору лишь на мгновение — тот выглядел не лучше: бледный, с темными кругами под своими красными глазами, он нервно вертел в пальцах незажженную сигарету, глядя в окно. Хару почувствовал, как в груди снова закипает та самая вчерашняя истерика. Страх, стыд и невыносимая тоска по человеку, который находится всего в паре десятков метров, но теперь кажется недосягаемым, захлестнули его новой волной. Не дожидаясь, пока Мамору обернется и заметит его, Хару резко отвернулся. Он почти бегом бросился в аудиторию, низко опустив голову. Внутри он проигнорировал привычные места в середине, где они обычно сидели вместе, и по стеночке пробрался в самый конец. Там, на последнем ряду, в самом темном углу, куда едва долетал свет ламп, Хару буквально вжался в стул. Он уткнулся лбом в сложенные на парте руки, накрыв голову капюшоном. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы не чувствовать этот запах парфюма Мамору, который, казалось, до сих пор преследовал его. Каждое движение в аудитории заставляло его вздрагивать. Он сидел, скорчившись, и под тканью толстовки его плечи мелко дрожали. Он не открывал тетрадь, не доставал ручку. Он просто ждал, когда этот день закончится, проклиная себя за то, что вообще пришел, и за то, что его любовь оказалась сильнее его гордости. В этом углу, отрезанный от мира своей болью и капюшоном, Хару чувствовал себя самым одиноким человеком во вселенной, надеясь лишь на одно — что Мамору не решит сесть где-то поблизости. Потому что если он почувствует его присутствие, он просто не выдержит и снова начнет выть прямо здесь, на глазах у всего потока. Прошла неделя, которая для Хару слилась в одно серое, вязкое марево. Сначала он еще пытался делать вид, что живет: доходил до ворот университета, курил одну за одной, прячась за углом, и возвращался домой, так и не решившись войти внутрь. Но на шестой день силы просто закончились. В понедельник Хару не явился на пары. Его место на заднем ряду в самом углу пустовало, привлекая к себе внимания больше, чем если бы он там сидел. Слишком заметным было отсутствие этого рыжего гиганта, который обычно заполнял собой пространство. Хару лежал в своей квартире, не раздвигая штор. В комнате пахло застоявшимся горем и остывшим чаем. Его рост теперь казался ему бесполезной грудой мышц и костей, которую он не мог заставить даже подняться с кровати. Он просто лежал, уставившись в потолок, и слушал тишину, которая звенела в ушах, напоминая о каждом слове Мамору. Телефон был выключен и заброшен куда-то под диван еще три дня назад. Хару боялся включать его. Боялся увидеть пропущенные от старосты, уведомления из деканата... и больше всего боялся не увидеть там ни одного сообщения от Мамору. Тишина от «лучшего друга» убивала его медленнее, но вернее, чем любая ссора. Его лицо за эту неделю осунулось, мятно-зеленые глаза окончательно потухли, обведенные глубокими тенями. Пирсинг на губе постоянно задевал сухие, потрескавшиеся губы — он забывал пить, забывал есть, существуя лишь на автоматизме. Каждый раз, когда в подъезде хлопала дверь или слышались шаги, Хару замирал, переставая дышать. Глупое, израненное сердце всё еще ждало, что Мамору придет, выбьет дверь, назовет его «идиотом-переростком» и скажет, что всё это был просто страшный сон. Но шаги всегда проходили мимо. Хару закрыл глаза, чувствуя, как очередная горячая слеза скатывается к виску. Он не просто прогуливал универ. Он медленно исчезал, топя себя в чувстве вины и осознании того, что его «неопределенное время» на раздумья превращается в бесконечную пустоту, в которой он остался совершенно один. Его рыжие волосы разметались по подушке, и в этом полумраке он выглядел не как грозный защитник, а как сломанная игрушка, которую выбросили за ненадобностью сразу после того, как поиграли.