Клуб Обезьян

Джеймс не мог пошевелиться. Не от страха — от чужой воли, которая вдруг вошла в его тело и приказала: сиди, смотри, молчи. Пальцы вцепились в чугунные перила так, что костяшки побелели. Под ним, в масляном свете свечей, заканчивался мир, который он знал, и начинался другой — где люди носят морды животных и называют это справедливостью. — Приведите — сказал Бонобо. Голос у него был спокойный, чуть сиплый. Не карнавальный крикун, не проповедник. Скорее диктор на радио, который объявляет погоду на завтра: «Ожидается дождь, местами — смерть». Из боковой двери вышли двое. Гориллы. Харпер узнал их по маскам — тяжёлые, с нависшими надбровными дугами, с ноздрями, которые раздувались как кузнечные меха. Между ними шёл человек. Без маски. Без шанса. Он был в мятой рубашке, с закатанными рукавами. Татуировки на предплечьях — старые, бледные, наверное, тюремные. Лет пятьдесят, брюшко, лысеющая голова. Обычный мужик, каких тысячи в пабах по Кенсал-Грин. Сейчас он трясся. Не мелкой дрожью, а крупной, как озноб. — Сядь — сказала горилла слева. Мужик сел на стул. Обычный, деревянный, без спинки. Его руки тут же завели за спину и примотали скотчем к ножкам. Плотно. В несколько слоёв. Бонобо подошёл ближе. Свечи отражались в прорезях его маски — два живых, танцующих огонька. — Ты знаешь, зачем ты здесь, Мартин? Мужик — Мартин — открыл рот, но сначала выдавил только звук. Как будто воздух кончился. Потом сказал: — Я ничего не делал. — Ничего? — Бонобо повернул голову, глядя на остальных. Маски зашевелились. Шимпанзе заулюлюкали — тихо, как дети в школьном коридоре. — А Кэтрин? Майли? А девочка из Ливерпуля, которую нашли в сточной трубе? — Это не я. Клянусь. Я сидел. По первому ходовому. У меня есть алиби. — У тебя всегда есть алиби. — Бонобо вздохнул. — Мартин, ты сидел за разбой. А потом — за изнасилование. А потом — за нанесение тяжких телесных, повлёкшее смерть. Твоя подружка, помнишь? Та, что «сама упала с лестницы»? — Это было двадцать лет назад! Я отсидел! У меня есть справка! — Справка. — Бонобо произнёс это слово так, будто пробовал его на вкус. — Справка не возвращает кости. Не закрывает могилы. Справка — это бумажка, которую пишут такие же, как ты, только в судейских мантиях. Он повернулся к залу. Маски замерли. — Ты вышел. Ты живёшь в съёмной комнате. Ты пьёшь пиво в баре «Корона» по вторникам и четвергам. Ты смотришь футбол. Ты думаешь, что всё кончилось. Но справедливость не кончается. Она только начинается там, где закон говорит: «Мы не можем». Одна из горилл подала Бонобо что-то из-за спины. Джеймс не сразу понял, что это — слишком темно. Потом свечи дрогнули, и он увидел. Молоток. Обычный, плотницкий, с деревянной ручкой. На бойке — коричневые пятна. Ржавчина? Нет. Он понял, что это было, и его желудок сжался в кулак. Мартин тоже это понял. Он дёрнулся, стул заскрипел. — Пожалуйста. Пожалуйста, я всё скажу. Деньги есть. Немного, но есть. Возьмите. Я уеду. Я никогда… — Ты уже уехал — мягко сказал Бонобо. — Очень далеко. Он подошёл к Мартину, встал за его спиной. Положил свободную руку на плечо — почти ласково, как врач перед уколом. — В последний раз. Ты изнасиловал девочку в Ливерпуле? Только честно. Между нами. Мартин плакал. Харпер видел, как слёзы текут по его щекам, как двигается кадык. Он открыл рот, и Джеймс знал, что сейчас он скажет «да». Скажет, потому что это легче. Потому что надежда умирает последней, а страх — предпоследним. Но он сказал: — Нет. Не я. Я вообще детей… я не трогал детей. Бонобо кивнул. Он поднял молоток. И опустил. Звук был как удар по мокрому мешку. Гулкий, с неприятным хрустом, который слышен даже сквозь крик. Мартин заорал — не по-человечески, слепо, оттуда, где нет слов. Одно ухо было размозжено, кровь потекла по шее, на воротник. — Не за то мы тебя, — сказал Бонобо спокойно, хотя брызги попали на его маску, на оскаленную пасть шимпанзе. — Ливерпуль — ложный след. Мы знаем. Это проверка. Мартин не слышал. Он раскачивался на стуле, и скотч трещал. — Ты убил Кэтрин — Бонобо наклонился к самому уху, оставшемуся целым. — Не сразу. Душил полчаса. Потом ушёл пить чай с лимоном. Соседи слышали крики, но не вызвали полицию, потому что ты — свой парень. — Не я… не я… — Ты. Второй удар. Мартин замолчал. Его голова повисла на грудь, и из неё что-то капало на колени. Гориллы не двигались. Маски смотрели. Бонобо вытер молоток о свою мантию — чёрную, похожую на судейскую — и вернул его горилле. — Восьмой в этом месяце, — сказал он. — Но мы не устали. Потому что те, кто устаёт от справедливости, сами становятся мясом. Он обвёл зал взглядом. Огоньки в прорезях маски остановились на каждом. — Кто следующий? И тогда Джеймс понял, что должен уйти. Но ноги не слушались. А самодельный скотч, которым примотали Мартина, лежал внизу, на столе. Рядом с другим молотком. Чистым. Харпер зажмурился. Слишком поздно. Снизу кто-то сказал: — На хорах кто-то есть. Он открыл глаза. Пять масок смотрели прямо на него.