Лисий жест

Прошла неделя. Лис по-прежнему оставался лисом. Он спал на кровати Эндрю — в ногах, потому что Эндрю запретил ему лежать на подушке («Ты линяешь, Джостен»). Он пил из одной миски с кошкой Рене, игнорировал попытки Ники нарядить его в свитер («Я тебя укушу, если не уберешь эту розовую гадость» — взгляд лиса был красноречивее слов) и сопровождал команду на каждую тренировку. Эндрю никому ничего не объяснял. Он просто брал лиса на руки, когда тот уставал бежать, и нёс в раздевалку. И никто — никто во всём Палметто — не посмел бы спросить, зачем голкиперу рыжий зверь. К концу второй недели Эндрю начал замечать странности. Лис рос. Нет, это не было заметно глазу — он оставался обычным по размеру. Но иногда, когда команда сидела поздно вечером в гостиной, смотря старые записи игр, лис замирал на коленях у Эндрю и… менялся. Длиннее становилась тень. Ярче — свечение вокруг него в тусклом свете торшера. — Эндрю, — прошептал как-то Кевин, сидящий рядом. — Посмотри на пол. На паркете, куда падал свет от экрана, тень лиса не повторяла его очертаний. Тень была человеческой. Худой. С рваными краями — будто силуэт человека в лохмотьях. Эндрю смотрел на эту тень ровно пять секунд, потом перевёл взгляд на лиса. Тот спал, свернувшись калачиком, и ничего не замечал. — Никому ни слова, — сказал Эндрю. Кевин кивнул. Через три дня Эндрю проснулся от тяжести на груди. Это было неправильно — лис весил не больше трёх килограммов. Но то, что лежало на нём сейчас, давило всем телом взрослого человека. Он не открывал глаз. Прислушался к дыханию — чужому, тёплому, щекочущему шею. К запаху — пот, трава, кровь и что-то сладкое, как старая жвачка. Нил. Эндрю открыл глаза. Над ним, опираясь на локти, сидел парень. Рыжие волосы — длиннее, чем были, спутанные, падают на лицо. Шрамы — те же самые, старая карта боли, которую Эндрю знал наизусть. Глаза — синие, испуганные, немигающие. — Эндрю, — хрипло сказал он. Голос сел — недели молчания дали о себе знать. — Ты живой, — сказал Эндрю. Не спросил. Утвердил. — Похоже на то, — Нил дотронулся пальцами до своей щеки, проверяя, настоящая ли она. — Я… я не понимаю, как это произошло. Я помню, как засыпал лисом. А проснулся… — На мне, — закончил Эндрю. — На тебе, — эхом отозвался Нил и вдруг рассмеялся. Смех вышел нервным, сорванным, почти истеричным. — Прости. Я не могу — я думал, что умру. Я и правда умер. Ты помнишь? Я умер, Эндрю. У меня не было сердца, а потом… Эндрю зажал ему рот ладонью. — Громкий, — сказал он. — Разбудишь дом. Нил уткнулся носом в его ладонь и затих. Только плечи дрожали. Эндрю убрал руку и очень осторожно — как если бы Нил всё ещё был хрупким лисом — провёл пальцами по его шее. Нащупывая пульс. Живой. Есть. Бьётся. — Сколько? — спросил Эндрю. Сколько ты был в том теле? Сколько мы тебя оплакивали? Сколько ночей я не спал? — Не знаю, — честно сказал Нил. — Я бежал к тебе. Всё время бежал. Эндрю сжал зубы так, что заныла челюсть. — Идиот, — выдохнул он. — Ты мог остаться лисом навсегда. — Тогда остался бы, — просто ответил Нил. — Но я бы всё равно был рядом с тобой. Где-то за стеной скрипнула дверь. Шаги. Нил дёрнулся, но Эндрю удержал его за запястье. — Не смей, — сказал он тихо. — Не смей сбегать. — Я не сбегаю, — удивился Нил. — Я просто… мне надо одеться. Эндрю посмотрел вниз. Обнажённая кожа, рёбра, проступающие слишком явно, старые шрамы и новые — царапины от веток, занозы, следы долгой дороги. — В шкафу, — Эндрю кивнул на свой комод. — Бери что хочешь. Нил выбрал чёрную толстовку, слишком большую для него, и старые спортивки Эндрю, которые пришлось завязывать на поясе. В этой одежде он напоминал подростка, сбежавшего из дома. Когда они вышли на кухню, за столом уже сидели все. Рене — с кружкой чая. Мэтт и Ден — рядом, делят один тост. Элисон красит ногти, Ники льёт кофе, Аарон прячется за газетой, Кевин чертит схемы на салфетке. Тишина стала абсолютной, когда на пороге появился Нил. Живой. Целый (ну, почти). В толстовке Эндрю. Мэтт выронил тост. — Привет, — сказал Нил. Он не улыбался — он никогда не умел правильно улыбаться. Но его глаза светились. Ники закричал. Не слова — просто звук, полный боли и счастья, и бросился к Нилу, обхватил его так, что тот охнул. — Ты, — всхлипывал Ники, — ты маленький, ты рыжий, ты идиот, ты умер, ты не имел права умирать, я ненавижу тебя, я люблю тебя, чёрт тебя дери, Джостен! Нил стоял, принимая объятия, и растерянно гладил Ники по спине. — Я не знал, что такой популярный, — сказал он. Это была шутка. Плохая. Элисон разрыдалась. Рене молча встала и вышла — ей нужно было побыть одной, чтобы не сломаться перед всеми. Кевин сидел белый как полотно, смотрел на Нила и не верил — но верил, потому что иначе не объяснить эту неделю. — Ты лис, — сказал Кевин. Голос сел до шёпота. — Ты был лисом. Ты пришёл ко мне на тренировку. — Я приходил смотреть, как ты ошибаешься на подачах, — ответил Нил. В его голосе мелькнул слабый огонёк прежней наглости. Кевин расхохотался — истерично, громко, испуганно — и тоже полез обниматься. Аарон не двинулся. Он сидел, вцепившись в край стола, и смотрел на Нила так, будто видел привидение. Или чудо. Или то и другое сразу. — Ты, — сказал Аарон. — Ты прикасался ко мне. Лапой. Как… — он не договорил. Нил медленно кивнул. — Я помню, — тихо сказал он. — Ты был напуган. — Я не был напуган! — взвился Аарон, и это была ложь, от которой запахло на всю кухню. — Был, — ровно сказал Эндрю. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на всю эту сцену с непроницаемым лицом. Но его зрачки были расширены — единственный знак, который Нил научился читать. — Мы все были. Повисла тишина. Долгая. Тяжёлая. Хорошая. А потом Мэтт спросил то, что боялись спросить все: — Нил. Рико. Он… что с ним? Нил опустил взгляд. На мгновение его пальцы дрогнули — память тела оказалась сильнее памяти духа. Удар. Треск. Темнота. — Не знаю, — признался он. — Я не следил. Я умер, а потом был лисом и бежал сюда. Мне было всё равно на Рико. — Ему предъявили обвинение, — негромко сказала Ден. — Убийство второй степени. Лучшие адвокаты Мориямы сделали из этого несчастный случай. Он отделался психиатрической клиникой и пожизненной дисквалификацией. — Слишком мягко, — прошептал Ники. — Слишком, — согласился Нил. И вдруг усмехнулся — той старой, опасной усмешкой, которая сводила с ума Эндрю. — Но я жив. Это лучшая месть. На следующий день Нил снова был человеком. И на следующий. И через неделю. Он не превращался обратно в лиса — будто магия или природа, или что бы это ни было, решила: хватит. Он заслужил право быть собой. Но иногда, когда они оставались вдвоём — в комнате Эндрю, на крыше, в тихом зале тренажёрной после тренировки, — Нил делал одну вещь. Он подходил к Эндрю, садился рядом и клал руку ему на внешнюю сторону бедра. Тот самый жест. Эндрю никогда не спрашивал, почему. Он просто накрывал эту руку своей и держал. В один из таких вечеров Нил сказал: — Я помню, как ты разговаривал со мной, когда я был лисом. Ты сказал: «Не отпущу снова». — Помню, — Эндрю не смотрел на него. Смотрел в небо. — Ты сдержал слово, — Нил сжал его бедро чуть сильнее. — Спасибо, что впустил меня. Тогда. На крышу. Эндрю повернул голову. Их лица были в дюйме друг от друга. — Всегда, — сказал он. — Хоть лисом. Хоть кем. Всегда. Где-то внизу Ники включил музыку на полную громкость, Мэтт заорал «СДОХНИ, НИКИ, ЭТА ПЕСНЯ МЕРЗОСТЬ», и дом наполнился жизнью — грязной, громкой, настоящей. А на крыше Эндрю Миньярд поцеловал Нила Джостена — и это был их первый раз. Хотя, если считать, Нил поцеловал его ещё тогда, на крыше, когда положил лапу ему на бедро. Просто никто об этом не знал. Кроме них.