11
7 июня 2026 г., 19:23
— Она меня не съест, — снова повторяла Кловер туристам. Она стояла на коленях перед зеркалом в передней части дома. Они подумали, что она разговаривает сама с собой. Они уже решили, что она сходит с ума. Но нет. Еще нет. Никогда. — Она меня не съест.
***
Кловер Рао никогда не была одинока — и это было облегчением, потому что когда-то она боялась, что решение считать всех в своей жизни мертвыми для нее обернется против нее самой. Конечно, в этом не было необходимости. Самый логичный выбор никогда не подводил. Кловер строила свою жизнь на логичных выборах. Она старалась никогда не оставаться с матерью в одной комнате, за исключением Вечеринок и коротких завтраков. Она следила за питанием; занималась спортом и растяжкой в уединении своей комнаты; читала книги, чтобы расширять кругозор; самостоятельно изучала физику, биологию и химию — сначала в попытке найти научное объяснение магии (в конечном счете это оказалось бесполезной попыткой справиться), а затем потому, что это ей нравилось: ее утешала постижимая, осязаемая природа вещей, а не космическая, чудовищная инверсия «природы», которая душила женщин ее рода. Магия, с которой она родилась — к счастью, изъятая из нее Машиной, словно это было выскабливание шрама, — касалась природы эрозии и коррозии, иными словами, склонности вещей становиться все меньше и меньше. Таким образом, по части гниения, старения тел, их деформации и того, как они проваливаются в себя, Кловер разделяла частоту звучания Адамсов. Иногда она ловила кайф от всех этих неприлично богатых стариков, что слонялись по Вечеринкам, но обнаружила, что это проходит, если прикусить внутреннюю сторону щеки достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус крови. И иногда она даже смеялась над этим — над тем, что однажды уйдет от самой себя, рыдая, дергая себя за волосы и умоляя: пожалуйста, пожалуйста, не уходи. Хотя это было не очень продуктивно, так что долго она такое состояние не выносила: садилась, проглатывала комок в горле, дышала и напоминала себе, что все это вне ее контроля, и что, надо помнить, она собиралась броситься со скалы, едва умрет ее мать — еще до того, как Монро или Рен успели бы поймать ее и затащить в Машину. Она не потеряет себя, поэтому нет причин плакать. Каждое утро она набивала карманы камнями, и у нее нет причин плакать. Конечно, у нее был страх смерти, но это естественный человеческий страх, и, возможно, Кловер искала в себе естественные человеческие страхи. Обоснованные опасения. А про себя она всегда говорила: «Будь благоразумна, Кловер. У тебя есть на то причина. В этом разница между тобой и ними». Эллис всегда был рассудительным. Но потом Машина съела его. Конечно, на самом деле она его не съела; Кловер просто выразилась метафорически — ей было важно уяснить для себя, что она не страдает манией, хотя, зная о связи между воображением и безумием, она старалась поменьше увлекаться аллегориями, — на самом деле она не верила, что Машина — это существо с зубами и языком, которое вскрывает, пожирает и извергает ведьм. Хотя… должна ли она рассматривать такую возможность? Эллис, к несчастью, не объяснил ей, что на самом деле представляет собой эта Машина, как она просила, когда как будто бы пыталась подготовить его к этому. Ну что ж. Она знала, что в любом случае это было бы рискованно — но разумно попытаться, — что Эллис, вероятно, не запомнил бы деталей из-за вдруг вернувшейся магии, пронесшейся в его голове. Он, наверное, потерял сознание или закричал, когда его личность изменилась, чтобы освободить место для других людей — в буквальном смысле, с точки зрения чрезмерной подверженности его семьи природе ума и ментальности; близость, которая по определению включала в себя самые разные вариации и несоответствия, так что неудивительно, что мужчины Ким — особенно они — были такими непоследовательными, злобными, рассеянными, и неудивительно, что они часто умирали раньше Рао и Адамс. По крайней мере, магия Кловер включала в себя надежные, поддающиеся описанию привычки. Она подозревала, что если бы она оказалась на месте Эллиса, то у нее даже не хватило бы здравого смысла спланировать самоубийство.***
Итак, Машина съела Эллиса, и их тайная переписка внезапно прекратилась. Эллис умер для нее — так и должно было быть, парень, которого она знала по клочкам бумаги, что они оставляли друг другу на протяжении многих лет, исчез. Несмотря на то, что новый Эллис выглядел как прежний и улыбался как прежний, теперь в нем бурлили жестокость и бессмысленность, а также безымянная мистическая сила, и эта природа взбунтовалась в облике единственного человека, которого Кловер когда-либо могла считать другом. Вэнити, конечно, всегда была для нее чужой, и Кловер никогда не стремилась к настоящей дружбе. Эта ведьма плоти с самого начала была безнадежна. Возможно, поэтому сейчас казалось, что они сблизились — Вэнити и Эллис. Оба уже оба обречены. Кловер услышала, как череп Вэнити с глухим стуком ударился о керамическую вазу, даже с другого конца бального зала. Ее руки наполнились холодными помехами; она перестала танцевать со стареющим принцем Восточного Венекса, и в ушах у нее зазвенело — пока звон не перешел в крик Эллиса. Она плыла по течению толпы, которую, казалось, странным образом забылась. Там маячил Монро с уже застывшей ласковой улыбкой. Эллис стоял на коленях, пропитанный кровью, которая рубиновой короной вытекала из черепа Вэнити. В конце концов Рен увел его, а место Эллиса заняла раздраженная, чуть улыбающаяся Кейденс, склонившаяся над дочерью без прежней паники и почтения. Эллис никогда раньше так не смотрел на Кловер. Но это не важно. Кловер знала: пребывание рядом с ведьмой, что теперь занимает тело Эллиса, измотает ее, ее разум потеряет силу, и она упустит то немногое время, которое у нее осталось, чтобы побыть наедине с собой. А времени было совсем немного. Отец Эллиса был мертв, а это означало, что Кейденс Адамс и Лаванда Рао скоро будут устранены — освободив место для следующего поколения молодых ведьм. Так что Кловер наслаждалась своими последними днями. Днем она постоянно принимала ванны с эвкалиптовой пеной и морской солью. Запивала их нежирным горячим шоколадом с корицей. По ночам она совершала долгие прогулки и выпрашивала у Рена сигареты. Она размышляла об обстоятельствах смерти; она знала, что обрыв — предпочтительный метод, да и, по сути, единственный метод. Мысль о воскрешении пугала ее даже больше, чем сама смерть; она не должна была допустить, чтобы ее тело легко вытащили, словно свежий улов, сверкающий на подносах для Вечеринок. Поэтому Кловер позаботилась о том, чтобы в каждом ее платье были карманы, а в каждом кармане — камни. Они аккуратно постукивали, когда она ходила по комнате, и ей всегда было приятно протянуть руку и ощутить, как их прохладная шершавость царапает маникюр. Кловер также проводила дни в размышлениях — как бы ей заранее нанести небольшой ущерб. Самая навязчивая мысль была сжечь что-нибудь дотла. Свой дом. В идеале — сам особняк-Музей. Но ее фантазии о поджоге были по большей части развлечением; она знала, что сейчас главное — эффективность. Все это занимало ее. Спасало от одиночества. Удерживало от тоски по Эллису и от абсурдности этой тоски — ведь она едва знала его с самого начала. От того, чтобы писать ему, а он не писал поэтому ей, и так она оставалась в равновесии. Итак, Кловер совершала одну из своих обычных ночных прогулок, которая сегодня вечером превратилась в пробежку. Она убегала от Эллиса, но только потому, что он гнался за ней.
