18
5 июля 2026 г., 12:02
Не забывай, кто они такие.
Слова отца звучали у него в ушах все громче в тишине леса.
Кроны пронизывали ночь над его головой, протестующе скрипя, когда ветер налетал и путал их сухие ветви.
Когда-то остров, на котором стоял Город, был сплошь покрыт деревьями. Но Рен научился у Мира тому, что перемены — самая надежная вещь для природы, и под кайфом он знал, что ничто не вечно.
Теперь здесь был только Некрополь — участки заполнены еще около ста лет назад, кремация стала современной традицией, и теперь это место служило исключительно для создания преданий вокруг Адамсов, оно оказалось прекрасным выбором для их «священной земли» — и лес, окружавший западную часть Музейного поместья. Все остальное сначала облысело, а затем стало блестящим. Когда Рен был маленьким, его влекло в лес детское удивление — ему нравилось смотреть, как исчезает небо, — но потом, повзрослев, он заметил, что носит очень красивые туфли. Несколько раз под Миром он шел туда снова, ища хоть какое-то удовлетворение в возвращении к корням. Но это было ошеломляюще — бессмысленность, которую он ощущал в окружавшей его дикой природе. Сбитый с толку, он снова вышел из-за деревьев и увидел городской пейзаж — внезапно он оказался там, возвышаясь над изгибом холма, и упал на колени, осознав, как красиво все эти шпили врезаются в небо, словно ключи. И, опять же, его обувь…
С тех пор Рен не возвращался.
Но он знал, где поляна.
В левом кармане у него лежало устройство, которое сработало бы, если бы ведьмы прошли мимо стены и подорвались, хотя на нем была кнопка, которую он мог нажать в любое время с тем же эффектом.
Он добрался до поляны. Вэнити стояла посреди зарослей чертополоха в полном одиночестве.
Ее голова была опущена, а спина согнута. Она что-то говорила, до него доносился только шепот, но он не мог разобрать ее слов. Теперь, когда он выключил ручной фонарик, которым пользовался, чтобы ориентироваться в лесу, стало совсем темно.
Рен сделал шаг из-за деревьев. Потом еще один. Его взгляд скользил по поляне. Больше он никого не видел. Лес, кольцом окружавший их, слегка колыхался на ветру, наклоняясь, как будто они стояли на роговице существа, начинающего моргать.
— Вы делаете мне больно? — Ее слова прерывались рыданиями. Злые, душераздирающие слова. — Хотя я бы никогда… не поступила так с вами.
— Вэнити, — тихо сказал Рен, не в силах сдержаться. Ужасная душевная боль в ее голосе задела что-то в нем. Она выглядела такой потерянной, такой одинокой.
На пять секунд воцарилась тишина. Рен затаил дыхание. Ветер, казалось, стих.
Это было всего лишь ее лицо, повернутое к нему. Медленно. Слезы, которые он услышал в ее голосе, выступили пятнами на ее лице, заставляя его блестеть, а рот слегка приоткрылся. Казалось, кожа стала жирной. По привычке, что было до отвращения оторвано от происходящего, у него мелькнула мысль, что ей нужно чаще умываться. Они не могли допустить, чтобы она сломалась.
— Рен, — пробормотала она, словно только что вспомнив его имя.
Ее голос напомнил ему о том, кто с ним разговаривал. Бедная девушка с умом, похожим на спираль, которая превращает мир в яркое, сбивающее с толку пятно. Вот и все. Она была сбита с толку. Он говорил так мягко, как только мог. Он чувствовал запах крови в воздухе.
— С тобой все в порядке, Вэнити?
— Я не знаю, я не уверена, — пробормотала Вэнити. — Я не знаю, я не знаю, я не знаю.
— Попытайся описать, что ты чувствуешь…
— Я ненавижу этот вопрос! Я ненавижу это! Они у меня в голове — они никуда не денутся.
То, что Рен чувствовал к ней… паника, прозвучавшая в ее голосе, была такой тяжелой, и он подумал, что мог бы откусить от нее кусочек. Она никогда раньше не испытывала ничего подобного. Она всегда чувствовала себя одинокой.
Рен собирался вылечить это. Он собирался успокоить их жестокую природу. И после. После этого им всем стало бы намного лучше. Они бы задались вопросом, как они поступали раньше, насколько невнимательными были друг к другу, к самим себе. Все зависело от того, как они вели себя вместе.
— О, Вэнити, — тихо проговорил Рен, стараясь заглушить бьющееся в горле сердце. — Вот каково это — быть влюбленной.
На мгновение она замерла. И кивнула. «Да, — подумал Рен, — вот и хорошо».
Затем он спросил:
— Где остальные, милая?
Эффект был мгновенным. Вэнити рассмеялась, пронзительно и испуганно, звук был таким резким и неправильным среди нежного поскрипывания веток, под холодным сводом неба.
— Прямо здесь! — сказала она. Резкое движение ее головы. — Я ничего не делала.
Чертополохи по обе стороны от нее задрожали. На ветру? Из-за какого-то другого движения?
Рен нащупал фонарик. Он щелкнул, бело-желтый круг появился на его ботинках, а затем заскользил вверх по поляне. Сначала он упал на ее лицо, а затем на них: Кловер и Эллиса, внезапно появившихся рядом с ней.
Они были… должно быть, они лежали в траве, подумал Рен, пытаясь успокоить дыхание. Они лежали в траве и очень быстро поднялись на ноги.
Они выглядели напряженными, как будто их колени были сведены вместе. Волосы Кловер падали ей на глаза, в них запуталась трава. Глаза Эллиса было закрыты. Но его губы шевельнулись, кожа натянулась в улыбке. Белоснежные зубы сверкали в круге света, который отбрасывал их тени до самой линии деревьев на противоположной стороне.
— Ты что… — Слова замерли у Рен на губах. Они что?
Рен отступил на шаг. Спина Вэнити выпрямилась одним резким движением.
— Ты не понимаешь, — прошептала она, делая шаг вперед. Ее лицо жирно блестело. Рен уже решился бежать. — Это они причиняют мне боль.
***
Запах сушеной лаванды был в жизни Рена всегда, так что он с трудом мог его распознать, за исключением тех случаев, когда в особняке становилось жарко и из вентиляционных отверстий поднималась легкая дымка пыли и сладости, исходившая от увядших цветов. Это и шуршащий звук, похожий на тихий, сухой смех. Но это была только передняя часть особняка, бальный зал и остальная часть Музея, которые были открыты для платного посещения. В обширных жилых помещениях, расположенных в задней части здания, не было ни дверных проемов, украшенных сушеными травами, ни корицы, аккуратно вклеенной в обои, ни свечей с шариками текущего воска, что разрушало ненастоящие руны, — всех деталей, которые Монро преподносил туристам как древнюю ведьминскую традицию, наряду с гаданиями на картах Таро и обрядами. Все это было выдумкой, которая становилась еще интереснее, когда ее соединяли с реальностью, с домом Кимов, с обувью, аккуратно расставленной у входной двери, с этими глупыми, милыми привычками, которые теперь перешли к Адамсам вместе с последним поколением. Эти предметы, привезенные с собой через великое холодное море, были такими завораживающими. По мере того как Рен становился старше, у него появилось смутное понимание того, что он причастен к этой культуре, что эта кровь в его крови и что кровь его до этого жила в Миене, текла через конечности, которые двигались, исполняя традиции так привычно, так, можно сказать, живо. Это все, что они здесь делали. Исполняли традиции. Все, что было у Рена, — это его отец, музей и его собаки. Он никогда не бывал в Миене и знал только то, что его отец выбрал, как лучшие ягоды, для публики. В жилых помещениях пахло полиролью для дерева, а не лавандой, и когда становилось жарко, от нетронутых поверхностей исходил резкий запах химических чистящих средств. Хуже всего было в кабинете отца, там запах лишь слегка смягчался пьянящим теплом сигарного дыма. Ранее тем же вечером, до того, как его отправили в лес, Рен говорил через щель приоткрытой двери. — Ты звал меня? — спросил он. — Не висни там. Рен вошел. Монро сидел за огромным дубовым письменным столом перед грудой бумаг, окутанный дымом и обрамленный окнами, выходящими на море. Снаружи было темно и беззвездно, и Рен мог видеть только утес, а затем огромную черную пустоту. Он был напряжен, но не показывал этого. Наедине веселая улыбка его отца сменялась нейтральным, непроницаемым выражением лица, за исключением тех случаев, когда что-то было не так. Тогда он выглядел тревожно безмятежным. Рен видел отца таким только однажды, когда его чуть не выгнали из университета на первом курсе. По-видимому, он пришел на одно из занятий под Миром и что-то болтал о человеческих взаимосвязях во время презентации, которая, как предполагалось, была посвящена современным психологическим школам и их истокам в философии. Рен по-прежнему был твердо уверен, что не сказал ничего неуместного, выдуманного или неправдивого. Что бы ни происходило сейчас, все было явно более серьезно. Монро был так устрашающе спокоен, что выглядел почти самодовольным, восседая на стуле с высокой спинкой. — Молодое поколение собиралось в лесу. Ты пошлешь собак. — Затем Монро кивнул, и его серые глаза вернулись к документам. Рен стоял неподвижно, моргая. — Это все, — сказал Монро, не поднимая глаз. — Что? — Собаки, Рен. Ты тренировал их не для показухи. — Ты хочешь, чтобы они умерли? — Только на одну ночь. Я зайду к Кейденс утром. Рен по-прежнему не двигался. Его мозг лихорадочно работал. Все они вместе, Вэнити, Эллис, Кловер, были в лесу. Когда Кловер успела втянуться в это дело? Неужели двое других искали ее самостоятельно? Как долго… — Рен. — Да? Спокойствие Монро сменилось явным раздражением. — Делай, как я говорю. — Я велел им встретиться. — Что? Рен собрался с духом. — Я сказал им, чтобы они стали друзьями. Его отец очень быстро встал и обошел стол. Что-то в Рене дрогнуло, детское «я», которое он носил в себе, шевельнулось только тогда, когда его отец вот так приближался, только тогда, когда ему хотелось убежать. Но Рен обнаружил, что его нервы чудесным образом не трясутся, даже когда Монро заглядывал ему в глаза, ожидая, что они расширятся, остановятся. Что они делали там, в лесу? — Как давно они встречаются? Рен взволнованно вздохнул. — Они… Отец ударил наотмашь, оборвав его. Рен налетел на подлокотник кресла и неловко удержался на нем. Монро двинулся вперед. — Ты что, с ума сошел? Ты что, забыл, кто они такие? — Ужасные создания. Безумные создания, — без обиняков ответил Рен, колеблясь из-за привкуса крови во рту. — И все же Эллис продолжал выкрикивать ее имя, когда она ударилась головой. — Затем, уже мягче, он сказал: — Ты помнишь, как они все оглядывались, эти туристы? Ты помнишь, как они пошли толпой на его обряды после этого? Монро никогда бы не поверил теории Рена о том, что ведьмы, которые находят связь друг с другом, становятся лучше, хотя бы потому, что Монро не хотел, чтобы они становились лучше. Монро не выиграет от того, что они станут лучше. Однако то, что они влюблены… — Я мог бы наказать их за это, — сказал Рен. — Я пошлю собак, если ты этого хочешь. Но если они уже какое-то время встречаются, как следует из реакции Эллиса, то, возможно, они не оказывают друг на друга такого пагубного воздействия, как мы предполагали ранее. Возможно, их отношения могли бы стать чем-то устойчивым. По выражению лица Монро он понял, что отец подбирает другие слова. Востребованные на рынке. Продаваемые. И все же, когда губы Монро шевельнулись, он всего лишь произнес: — Вэнити. Вэнити. — Она… — Рен пожал плечами. — С самого начала ее трудно было назвать стабильной. Да, конечно, в последние несколько недель ей становилось все хуже и хуже, она ничего не ела, у нее все чаще случались приступы бормотания и подергиваний. Монро, возможно, думал обвинить в этом ее близость к другим, но… Нет. Рен знал, что дружеское общение — это прежде всего лекарство для ума. — Она беспокоится из-за того, что ее готовятся сделать некромантическим Зрелищем, — предположил он. Затем он замолчал, и на его лице появилось задумчивое выражение. — Или… ну. Если любовь и способна проявить что-то в молодой девушке, так это ее нервозность и странности, не так ли? Я видел в сериалах по телевизору. В рассказах в газете. И во всех популярных книгах нашего времени. Выражение лица Монро стало задумчивым. Рен сглотнул в предвкушении. Он тоже обдумывал все возможные варианты, какими бы далекими они ни были от мечтаний Монро. Его отец никогда не мог видеть картину в целом; ему не хватало воображения, он всего лишь сливки с верхушки. Он продавал культуру, насилие и Мир, и все это было очаровательно, шокирующе или вызывало привыкание, но, конечно, в этом не было ничего принципиально нового. Рен знал, Монро представлял блистательные ухаживания между ведьмами, свадьбу в самом роскошном районе Города, билеты на которую стоили бы годовой арендной платы, международный репортаж о самых больных и страшных людях, оказавшихся бессильными перед самыми светлыми чувствами человечества, и все это под славным, щедрым патронажем Музея, конечно… Рен не хотел создать историю. Ему не нужно было представление. Он хотел чего-то настоящего, исцеляющего, что было… возможно, возможно теперь, когда выражение лица его отца отражало его собственное, и шестеренки завертелись. — Это могло бы стать сенсацией, — выдохнул Рен, сделав последний шаг. — Они могли бы стать сенсацией. Остатки безмятежности Монро испарились, хотя от щеки Рена все еще исходил жгучий жар. — Пойди и посмотри сам, что творят эти детишки в лесу, — сказал Монро. — Не забывай, кто они такие. — Я возьму с собой собаку. — Ты никого и ничего туда не возьмешь. — Его отец вернулся к креслу и документам. — Важно смотреть на плоды своих трудов.***
Рен, спотыкаясь, выбрался из леса на лужайку, к Музею на вершине холма, который мерцал, как главная жемчужина этого места, и его вырвало. Рвота забрызгала покрытую росой траву, что касалась его ботинок. Он сбежал. Он не собирался убегать. Он отреагировал так, как будто… Это было просто, он поклялся… Странные сны. В последнее время ему снились странные сны. Ужасные вещи, которым он не позволил бы воплотиться. Он должен был стать тем, кто не теряет надежды. Тем, что мог вылечить это. Да. Ночной воздух освежал его, охлаждая пот, выступивший на лбу и под одеждой. Он вздохнул. Все зависело от того, как они вели себя друг с другом, помнишь? Если что-то в этой связи и выбивало его из колеи прямо сейчас, если что-то в нем говорило о том, что что-то не так, что-то неправильно, то это было всего лишь суеверие его отца, а не Рена. Рен вытер рот тыльной стороной ладони. Он почистит зубы, наденет чистый костюм, доложит отцу, что все прошло хорошо, дружелюбно. Затем из темного леса позади него донесся голос. — Рен? — позвала Кловер. Его сердце учащенно забилось. Как это может быть Кловер? Он был уверен, что они показались ему… Он заглушил изображение, прежде чем оно снова стало цветным. Нет. Галлюцинация, Мир, все еще плавающий в его сознании, вновь обостренный ими троими. Он заставил себя обернуться. — Ты здесь? — спросил он. — Мы можем поговорить? Она вышла из леса. Грязь и листья прилипли к прохладному атласу ее пижамы. Две другие ведьмы ничего не издавали, кроме шорохов движения у нее за спиной. Эллис тихо разговаривал с Вэнити, они оба были просто тенями в лесу, Рен не мог разобрать слов. И все же Рен видел их. Как мир тянулся к ним, вился вокруг них. Он снова перевел взгляд на Кловер. — Ты в порядке? — Я же жива, правда? — Она одарила его очаровательной улыбкой. Совершенно точно жива. — Ты был прав. Мы нужны друг другу.
