Любовь во тьме

Оттава, Онтарио, 3 ноября 2026 года Через несколько часов вылетают командные чартеры. Родители Шейна сидят на плюшевом диване и пьют чай, готовые заступить на эту мучительную родительскую вахту, пока Шейн и Илья будут играть на разных концах континента. Шейн заходит в спальню, чтобы застегнуть свою спортивную сумку «Монреаль Вояжерс», и обнаруживает Айри: она сидит ровно по центру его открытого чемодана. На ней пижама с «Холодным сердцем», ручки скрещены на крошечной груди, а губы упрямо сжаты, идеально копируя фирменное недовольное лицо Ильи. — Детка, — говорит Шейн, опускаясь на колени на паркет. — Мне нужно это застегнуть. — Нет, — отвечает Айри. — Айри, — вздыхает Шейн. — Малышка. Тебе нельзя сидеть в чемодане. — Я еду с тобой, — заявляет Айри таким тоном, будто это абсолютно разумный логистический план, а не начало переговоров с террористами. — Ты со мной не едешь. Мы же это обсуждали. — Я передумала. — Айри, — предпринимает он еще одну попытку. — Бабушка с дедушкой будут о тебе отлично заботиться. Дедушка строит железную дорогу. Ту самую, которая проходит прямо по дивану. — Я не хочу железную дорогу. — Ты буквально умоляла о ней. В прошлый вторник. Ты назвала ее — и я сейчас цитирую — «самой важной вещью во всей моей жизни». — Это было раньше. — Раньше чего? — До того, как ты собрался уезжать. Шейн с трудом сглатывает. Он убирает прядь волос с ее лица. Она кажется такой крошечной там, в окружении валиков свернутой одежды. — Оглянуться не успеешь, как я вернусь домой, — мягко произносит он. — Ты всегда так говоришь. — Она смотрит на него самыми жалобными щенячьими глазами, и Шейн чувствует, как его самообладание начинает трещать по швам. И это совсем некстати, потому что через два часа у него рейс, а ему еще нужно упаковать щитки, таблетки от тревожности и остатки собственного достоинства, которое он чудом сохранил после того, как его эмоционально переиграл детсадовец. Он просовывает руки ей под мышки, чтобы вытащить из гнезда своих сложенных рубашек. Но стоит ему приподнять ее, как храбрая, упрямая гримаса исчезает, уступая место дрожащей нижней губе. — Папочка! — плачет она. Чистый, душераздирающий вопль горя, который пробирается Шейну прямо под ребра и поселяется там навсегда. — Ох, милая, ну нет, — бормочет Шейн, прижимая ее к груди и укачивая. Как вообще возможно так сильно по ней скучать, когда он еще даже не вышел из комнаты? Он до одури боится этой части. Отъездов. Боится, что дочь будет воспринимать его не как опору семьи, а как вечно отсутствующего отца. Когда его вторая попытка успокоить Айри терпит крах, Шейн слышит тяжелый стук шагов. В дверях появляется Илья — во рту торчит зубная щетка, на голове дикий, растрепанный со сна хаос из кудрей. Ему хватает одного взгляда на них двоих, сидящих на полу (Айри рыдает Шейну в шею, а сам Шейн выглядит так, будто вот-вот к ней присоединится), чтобы развернуться и выплюнуть щетку в раковину ванной. — Что происходит? — спрашивает Илья. — Она не хочет, чтобы мы уезжали, — отвечает Шейн. Илья опускается рядом с ними. Он протягивает руки, и его огромные, мозолистые ладони мягко забирают дочь из объятий Шейна, прижимая ее к своей широкой груди. Они сидят на ковре, сомкнув вокруг нее руки, как защитный панцирь, внутри которого бьется их общее сердце. — Myshonok, — бормочет Илья, целуя ее в темную макушку. — Папе и папочке нужно на работу. — Останься, — всхлипывает она, цепляясь за его футболку. — Я хочу остаться, — горячо говорит Илья, встречаясь взглядом с Шейном поверх ее головы. Его любовь ощущается как нечто ровное, неизменное — как и всегда. Ни разу в жизни Шейн не усомнился в том, как сильно Илья любит их дочь. — Шейн. Илья. — Голос мамы доносится из коридора, мягкий, но непререкаемый. — Вы оба опоздаете на свои рейсы. Шейн смотрит на часы на прикроватной тумбочке. Мать права. Если они не выйдут через десять минут, то встрянут в утреннюю пробку на 417-м шоссе. Они опоздают на чартеры. Получат штрафы. Шейну плевать. Илье плевать. Илья перехватывает Айри поудобнее, укачивая ее и абсолютно игнорируя время. Шейн прислоняется головой к плечу Ильи, целует влажную щеку Айри, а затем — челюсть Ильи. — Еще пять минут! — кричит Илья в сторону гостиной, и в его голосе нет ни капли раскаяния. — Пять минут, — соглашается Шейн. Он никогда не представлял, что его жизнь будет выглядеть вот так. Будто он всё еще живет внутри какого-то сна. Еще два сезона, напоминает он себе. Еще два, и на этом всё. И тогда ты будешь здесь каждое утро. Перед каждым сном. Во время каждой истерики, каждой собранной железной дороги и каждой катастрофы из-за рассыпанных хлопьев. Еще два сезона. Он мысленно и довольно осторожно окрестил этот срок своей «Стратегией выхода», хотя в те редкие и оптимистичные моменты, когда он пытался представить жизнь после хоккея, он так и не мог понять, кем он будет без него. Игра так долго была его сутью, что перспектива избавиться от нее казалась не столько выходом на пенсию, сколько необходимой, давно назревшей операцией, которая почти наверняка оставит шрам. Но видя, в каком состоянии сейчас его дочь, шрам больше не кажется таким уж пугающим. Со шрамами можно жить. Он делал это годами. А вот с чем он жить не может — так это со звуком плача своей дочери из-за того, что он снова предпочел ей игру. — Шейн! — зовет мама из коридора. — Твоя машина приехала. Илья, посадка на твой рейс через девяносто минут. Ни один из них не шевелится. — Мальчики, — произносит Юна, появляясь в дверях. На ней синяя шелковая блузка и стильные очки для чтения. — Вы опоздаете. — Мы знаем, — отвечает Шейн. — Вы всё еще держите ее на руках. — Мы знаем, — отзывается Илья. — Милая, — обращается к Айри мама Шейна, сразу переходя на бабушкин тон. — Дедушка говорит, что железная дорога готова. Она проходит по дивану и ныряет под журнальный столик, и ему нужен машинист для первого пробного запуска. Ты случайно не знаешь никого из машинистов? Айри приподнимает голову с плеча Ильи, пока они оба — и Шейн, и Илья — успокаивающе гладят ее по спине. — А она быстрая? — спрашивает Айри. Шейн вытирает ей слезы, слегка улыбаясь детской наивности дочери. — Очень быстрая, — с готовностью подтверждает Юна. — Дедушка сказал, что это, пожалуй, самая быстрая железная дорога из всех, что он когда-либо строил. Очередной всхлип. Айри вытирает нос о воротник Ильи, прежде чем сказать: — Ладно. Илья чмокает ее в висок и отпускает. Она выбегает из комнаты. Топот ее ножек удаляется по коридору, сменяясь восторженным визгом: «Дедушка! А она быстрая?», — за которым следует низкий, раскатистый смех ее деда. Внезапно наступившая в спальне тишина звенит у Шейна в ушах. Они всё еще сидят на ковре. Он видит глубокую, резкую складку между бровями Ильи. Шейну хочется сказать что-нибудь ободряющее. Хочется сказать: «К обеду она даже не вспомнит, что мы уехали». Но он может лишь жалко улыбнуться Илье. Илья поднимается первым и протягивает руку. Шейн позволяет рывком поднять себя с пола, ожидая, что его тут же отпустят, но вместо этого Илья заключает его в объятия, абсолютно не беспокоясь о том, что они оба вот-вот опоздают на свои рейсы. Шейн тонет в этом тепле, утыкаясь лбом в горячий изгиб плеча Ильи. — Придет время, — говорит Илья прямо Шейну в ухо, — когда нам больше не придется проходить через эту часть. Шейн кивает, прижимаясь к нему. Он знает. Он ведет счет. Еще два сезона означают примерно шестьсот дней в разъездах, плюс-минус, и он не уверен, когда именно начал вести этот мысленный подсчет, но теперь он живет в его голове, как вторые часы, механизм которых никогда не останавливается. — Ты опоздаешь на рейс, — говорит Шейн, потому что, когда эмоции становятся слишком масштабными, заполняя собой всё пространство, у него срабатывает выработанная годами привычка ужимать их. Делать управляемыми. Сводить до масштабов авиаперелета. Уголок губ Ильи дрогает в нежной улыбке. Он берет лицо Шейна в ладони и целует его в лоб. Затем в переносицу. А затем, очень легко, в губы — так, что это кажется не прощанием, а скорее закладкой. Меткой того места, к которому они еще обязательно вернутся.

***

На следующий день... Иногда Шейну удается отгородиться от мучительного, щемящего осознания того, что именно он упускает, пока его нет дома, но ему никогда, ни при каких обстоятельствах не удается забыть об этом, когда он сидит в гостиничном номере и пялится в разделенный на три части экран FaceTime. По идее, он должен сейчас разбирать видеозапись игры «Блэкхокс» в меньшинстве. Но вместо этого он смотрит, как его пятилетняя дочь бьется в истерике. — Айри, — произносит он. — Детка, послушай меня... — Я не хочу дедушкину дурацкую железную дорогу! — вопит Айри и швыряет игрушечный паровозик, едва не попадая в Аню. — Так нельзя, Айри, — отчитывает ее Шейн, но у него совершенно не получается быть строгим, когда дочь плачет, а он даже не может обнять и успокоить ее физически. — Нет! — надрывается Айри. Тем временем в правом верхнем углу экрана Илья выглядит феерически измотанным на фоне черного изголовья кровати в своем гостиничном номере. — Myshonok, — вздыхает он, с душераздирающей тоской глядя на дочь. — Дедушка очень старался, строил железную дорогу. — Я хочу к тебе! — кричит она, драматично размахивая руками, пока отец Шейна пытается взять ее на руки. — И к папочке! Ненавижу эту железную дорогу! Сказать, что Шейн чувствует себя куском дерьма, — значит не сказать ничего. Он вырос в доме, где родители всегда были рядом, а теперь не может быть рядом с собственной дочерью, которая пока просто не понимает, кем работают ее отцы. Чувство вины разрастается внутри, борясь за место с физической болью от огромного синяка в районе почки, который он получил во втором периоде в Детройте. — Мы скоро будем дома, малышка, — обещает Шейн, придвигаясь ближе к айпаду и полностью игнорируя запись матча, поставленную на паузу на ноутбуке. — Ты говорил это вчера! — вопит она, и это бьет Шейна прямо в сердце. — А сегодня это тем более правда, — говорит Шейн. Она заходит в новую, почти оперную порцию рыданий, и в конце концов на экране появляются мягкие руки мамы Шейна, чтобы забрать телефон. Мама сочувственно им улыбается, обещая, что Айри успокоится, как только чем-нибудь перекусит, и звонок обрывается. Илья откидывается на гостиничные подушки. — Она нас ненавидит. — Она нас не ненавидит, — рассудительно отвечает Шейн. — Она ненавидит то, что нас нет рядом. — Завтра я завершаю карьеру, — заявляет Илья. — У тебя завтра игра. — Я завершу ее в конце второго периода. Шейн слабо, сочувственно улыбается. Следующие двадцать минут они обмениваются жалкими подробностями своих выездных серий, как дети, меняющиеся дурацкими коллекционными карточками. Ушибленные ребра Шейна и отвратительный кофе в гостевой раздевалке. Задержанный рейс Ильи в Сент-Пол и тот факт, что защита его команды из-за травмы Будрама сейчас надежна, как размокший картон. Они — двое абсолютно одержимых друг другом людей, которым совершенно нечего делать на разных концах континента прямо сейчас, и повисшая между ними тишина тяжелеет от общего, нелепого желания просто протянуть руки сквозь экраны. — Пять дней, — бормочет Илья; его взгляд скользит по лицу Шейна на экране. — Пять дней, — вторит Шейн. Неделя разматывается, словно брошенная на паркет катушка ниток. В пятницу — Виннипег. Шейн отыгрывает двадцать две минуты, блокирует бросок голенью так, что кость звенит, как камертон, и после матча сидит в ледяной ванне, задаваясь вопросом, не в этом ли сезоне его тело начнет присылать ему официальные уведомления о завершении карьеры. Команда побеждает в овертайме. Он звонит Илье, как только добирается до гостиницы. — Твоя голень? — В порядке. Просто ушиб. — Ты врешь. Ты всегда говоришь «просто ушиб», когда это не просто ушиб. — Она правда в порядке, Илья. — Какого она цвета? — Я не буду описывать тебе цвет своего синяка. — Фиолетовый, да? Фиолетовый — значит глубокий. Тебе нужно... — Илья. — Ладно. Пауза. — Я скучаю, — говорит Илья, и эти слова звучат так просто, что ложатся Шейну на затылок, как настоящая ладонь. — Я тоже по тебе скучаю. — Еще два дня. Потом я дома. Потом ты дома. Потом мы в одной комнате в одно время. Это не должно казаться чудом, но кажется. — Это правда, — соглашается Шейн. Они висят на телефоне еще сорок пять минут, обсуждая танцевальный концерт Айри в последнюю неделю ноября, сроки ремонта в доме, нужны ли новые шторы в гостиную их квартиры и стоит ли менять нынешний ковер. Это самый что ни на есть бытовой разговор, но Шейн цепляется за каждое слово, как за спасательный трос, брошенный в открытое море. К шестому ноября усталость от игр и разлуки с дочерью становится мучительной. Смотровой кабинет доктора Тейлор старый, но безупречно чистый. Почему-то здесь пахнет точно так же, как и пять лет назад — смесью медицинского спирта и перечной мяты. Она — единственный медицинский специалист, у которого есть настоящая, неотредактированная медкарта Шейна. Для всего остального мира Шейн — стандартный альфа, прибегнувший к услугам суррогатной матери. Для доктора Тейлор он — ходячая медицинская аномалия. — Артериальное давление идеальное, — говорит доктор Тейлор, делая пометку в планшете по завершении планового осмотра. Она работает тщательно: проверяет суставы, дыхание, пальпирует живот. — Уровень тестостерона стабильный. Если честно, Шейн, для парня, который каждый вечер принимает силовые приемы уровня НХЛ, всё выглядит абсолютно стандартно. Шейн одергивает свитер, педантично разглаживая подол поверх джинсов. Затем неловко прочищает горло. Доктор Тейлор выжидающе поворачивается к нему: — Да? — Так вот, — начинает Шейн, стараясь, чтобы его тон звучал непринужденно. — Я просто подумал. Исключительно из научного интереса. Она хмурится: — О чем? — Атавистическая реверсия, — произносит Шейн. — Это... состояние. Если бы кто-то с такой генетической случайностью, скажем так, теоретически захотел бы попробовать выносить еще одну беременность. Как бы это выглядело? Он жалеет о своем вопросе в ту же секунду, как тот слетает с губ, потому что ответ может оказаться совсем не тем, который он хочет услышать. Доктор Тейлор делает паузу. Она кладет планшет на стол, и выражение ее лица сменяется с делового профессионализма на глубочайшее сочувствие. Ужасная перемена. — Шейн, — мягко спрашивает она. — Вы с Ильей планируете пополнение? — Нет, — отвечает Шейн. И это ложь. — Просто интересно, каковы шансы. Доктор Тейлор со вздохом трет переносицу. — Я хочу быть с тобой абсолютно откровенной. Шансы на то, что альфа сможет успешно выносить плод хотя бы раз, астрономически малы. Это рецессивное генетическое эхо, по сути — удар молнии. Тот факт, что ты благополучно выносил Айри, — это медицинское чудо. Но шансы на то, что это произойдет во второй раз, особенно с учетом возраста... мы говорим о вероятности менее двух процентов. Честно говоря, это почти невозможно. Два процента. От этой цифры всё внутри обрывается, как от брошенной гранаты. — Понятно, — говорит Шейн. Он не морщится, не сутулится, не позволяет ни тени разочарования проступить на лице. Он просто сохраняет идеально ровную осанку и кивает ей. — Конечно. Два процента. Вполне логично. — Мне очень жаль, — искренне произносит она. — Разумеется, есть и другие варианты. Суррогатное материнство, усыновление... — Нет-нет, всё в полном порядке, — перебивает Шейн, заставляя уголки своих губ растянуться в напряженной, вежливой улыбке. — Как я и сказал, я просто проверял статистику. Он благодарит ее, забирает пальто и выходит из клиники под ледяной монреальский дождь со снегом. Он держит плечи расправленными, а дыхание — идеально ровным, полностью игнорируя тот факт, что, откровенно говоря, его сердце в этот момент разбивается на куски.

***

Колокольчик над дверью звенит, и его металлический звон тут же тонет в шипении эспрессо-машины. Зайдя в кафе Olympico, Шейн оглядывает зал, скользя взглядом по привычной толпе студентов и удаленщиков, пока не упирается в дальнюю стену. Он сразу замечает Роуз. Она втиснулась за крошечный столик у стены. Даже с другого конца зала она выделяется. Она слегка машет ему рукой. Ее волосы всё того же поразительного рыжего оттенка, который он узнал бы где угодно, спадают на плечи с той самой нарочитой небрежностью. Яркий всплеск цвета на фоне темной кожи ее куртки. — Наконец-то, — сияя, говорит Роуз, когда он опускается на стул напротив нее. Она даже не здоровается, а сразу пододвигает по мраморной столешнице красиво упакованную пастельно-розовую коробку. — Моей любимой крестнице. Шейн смотрит на серебряную ленту. И тяжело вздыхает. — Роуз. Ты уже купила ей диадему со стразами Swarovski на пятилетие. Настоящую. Прямо сейчас она наверняка пытается нацепить ее на Аню. — Аня должна считать это за честь, — заявляет Роуз, пренебрежительно махнув рукой с идеальным маникюром. — Открывай. Хочу посмотреть на твое лицо. Шейн послушно тянет за ленту. Внутри, на подушке из хрустящей папиросной бумаги, лежит классическая сумка-конверт от Chanel. Стеганая белая овечья кожа, ремешок-цепочка и застежка с переплетенными буквами «С», только вот уменьшенная до размеров грейпфрута. Шейн с минуту просто смотрит на нее. — Роуз. Это сумка Chanel. Для пятилетнего ребенка. — У нас будут одинаковые, — с гордостью объявляет Роуз, взмахнув рукой в сторону полноразмерной версии, стоящей на стуле рядом с ней. — Она будет носить в ней свои маленькие снэки. Это же шик. — Она набьет ее обгрызенными мелками и липкими монетками, — ворчит Шейн, потирая виски в попытке отогнать подступающую головную боль. — Ты не можешь постоянно дарить моему ребенку возмутительно дорогие подарки. Ты ее балуешь. — Вообще-то могу, и буду, — отвечает Роуз, ничуть не смутившись. Она подается вперед, и в ее глазах внезапно вспыхивает лазерная, прицельная сосредоточенность. — А теперь. Хватит жаловаться на мою щедрость и давай сюда руку. Левую. Она не оставляет ему возможности поспорить, поэтому он ставит сумочку рядом с собой и протягивает левую руку через стол. Роуз узнала о них с Ильей два дня назад и с тех пор только и делала, что донимала его требованиями показать помолвочное кольцо. Она берет его руку обеими своими, подтягивая поближе к свету, чтобы рассмотреть бриллиант. Он наблюдает, как она изучает его критическим взглядом ювелира, оценивающего огранку. Затем на ее ярко-красных губах расплывается медленная, глубоко удовлетворенная улыбка. — Оно подходит тебе идеально, — восклицает она, поглаживая большим пальцем золотой ободок. — Я же говорила, что на пальце оно смотрится куда лучше, чем на шее. — Говорила, — признает Шейн, и на его лице впервые за весь день появляется слабая, но искренняя улыбка. — Раз сто, наверное. — И я была права. — Она отпускает его руку, откидывается на спинку стула и берет свой латте. Делает изящный глоток, сканируя его лицо поверх края фарфоровой чашки. — Ну. Как он? Как вы там? — У нас всё отлично, — говорит Шейн. Он выпрямляет спину, сохраняя свою безупречную осанку, несмотря на внезапное желание просто стечь под стол. — Мы правда в порядке. Я пока переехал к нему в Оттаву. Это, конечно, логистический кошмар из-за графиков поездок, но мы... да. Мы счастливы. Роуз ставит чашку на блюдце. Раздается резкий короткий звон. За те шесть лет, что Шейн знает Роуз, он усвоил: она обладает пугающе точным эмоциональным радаром. Она склоняет голову, пригвождая его к стулу своим взглядом. — Вы счастливы. — Да, — защищаясь, настаивает Шейн. — Ше-е-ейн, — тянет гласную Роуз. — Да счастлив я! — говорит Шейн чуть громче, чем следовало. — Я в восторге. Все именно так, как я себе и представлял. — Угу, — ровным тоном отзывается Роуз. — И именно поэтому ты выглядишь так, будто кто-то только что переехал твою собаку. Губы Шейна сжимаются в тонкую линию. Он смотрит на свой кортадо: латте-арт уже начал расползаться, превращаясь в мутную пену. Он внезапно чувствует, как глаза снова унизительно жжет от подступающих слез. — Этим утром я был у врача, — говорит Шейн. Очень тихо. Поза Роуз меняется мгновенно. Игривый настрой любительницы сплетен испаряется, уступая место жесткому, защитному вниманию. — Ты в порядке? Это колено? — Нет, — коротко отвечает Шейн. — Это... я был у доктора Тейлор. Роуз моргает, переваривая имя. Ее бровь слегка ползет вверх. — Твой специалист? Зачем? — Потому что, — начинает Шейн, нервно прокручивая помолвочное кольцо. Он не смотрит ей в глаза, потому что не вынесет этого взгляда, полного жалости. — Я хотел узнать, каковы шансы. Если мы с Ильей захотим... попробовать завести еще одного. Лицо Роуз смягчается настолько безоговорочно, что это почти добивает его. — Ох, Шейн. — Она сказала — два процента. Даже меньше двух, если честно. — Он наконец поднимает на нее взгляд, и вся его неприкрытая, первозданная боль оказывается как на ладони. — Я сказал ему, что хочу еще одного ребенка, Роуз. Я пообещал ему. А теперь я понятия не имею, как мне вернуться домой и сказать ему, что я не могу. Роуз тянется через стол и накрывает его ладонь своей. Фоновый шум кафе словно проваливается в вату, оставляя только оглушительный рев его собственного провала, звенящий в ушах. Он отдергивает руку: ему необходимо физическое пространство. — Я пообещал ему, — снова говорит Шейн; его голос звучит слишком хрупко для него самого. Он осторожно окрестил эти предстоящие выходные их «Чистым Листом», хотя в те несколько депрессивных попыток представить, как он говорит Илье правду, он так и не смог заставить себя подобрать нужные слова. — Я сказал, что хочу ту жизнь, которая должна была у нас быть. Я сказал, что хочу еще одного ребенка. Запланированного. Такого, которому мы сможем радоваться. И он выглядел таким... — Шейн давится словом, горло перехватывает спазмом. — Он выглядел таким счастливым, Роуз. Как будто я наконец-то разрешил ему быть счастливым. Теперь это воспоминание кажется скорее злой космической шуткой над человеком, который и так полдесятилетия ждал семью, на которую не имел права претендовать. Короче говоря, это просто катастрофа. — Шейн, — голос Роуз твердеет. Она окончательно бросает свой латте, отодвигая чашку в сторону, чтобы податься ближе. — Пей. — Она придвигает к нему стакан с водой. — Ты накручиваешь. Пытаешься починить всё в своей голове еще до того, как что-то вообще случилось. Шейн издает горький, пустой смешок. — Я не могу это починить. Это биология. Это шанс в два процента. — И что? У вас двоих уже есть семья, — просто говорит Роуз. — У вас есть Айри. Есть собака. Есть дом, который сейчас сносят до основания, чтобы отстроить заново. Тебе не нужно биологическое чудо, чтобы ему что-то доказать. Кровь приливает к лицу так жарко, что кожу начинает покалывать. — Ты не понимаешь. Тебя там не было, когда я его бросил. Ты не видела, что это с ним сделало. Роуз замолкает, впервые осознав степень его паники, и ее лицо напрягается от сочувствия. — Я знаю, что всё было плохо. Но сейчас вы снова вместе. — Я отнял у него пять лет, — настаивает Шейн, и чувство вины прошивает его насквозь, как сигнальная ракета. — Первые шаги нашего ребенка, первое слово, сказки на ночь и... всё остальное. Я просто хотел дать ему еще один шанс стать отцом и пережить всё это. Больше ничего. — Не думай об этом в таком ключе, — говорит ему Роуз. Она протягивает руку и стучит идеальным наманикюренным указательным пальцем по мраморному столику, требуя его внимания. — Послушай меня. Ваши отношения работают не так. Иначе это была бы транзакция, а не партнерство. Шейн отводит взгляд, уставившись сквозь круглые окна кафе на унылый монреальский дождь со снегом. Запах обжаренных кофейных зерен и масляных круассанов висит в воздухе вперемешку с горьким привкусом его собственного надвигающегося отчаяния. — Ему будет больно. — Не будет, — говорит Роуз. Когда он снова переводит на нее взгляд, тусклый свет подчеркивает яростную уверенность в ее синих глазах. — Этот мужчина построил для тебя дом, Шейн. Он пять лет подыгрывал твоему безумному спектаклю с «крестным отцом», лишь бы быть рядом со своим ребенком. Он тебя любит. Он не соберет вещи из-за медицинской статистики. Желудок Шейна виновато сжимается. Лицо Роуз смягчается, показная бравада тает, уступая место искренней теплоте. — В общем, что бы там ни варилось в этой твоей голове, вы разберетесь с этим вдвоем. У тебя нет выбора. Ты не можешь просто вернуться в Оттаву и сделать вид, что этого приема у врача не было. — Я знаю, — говорит Шейн. От одной только мысли о предстоящем разговоре тело заливает адреналином, как будто он стоит в туннеле перед седьмой игрой финала Кубка Стэнли. — Просто... тяжело дышать, когда боишься, что швы снова разойдутся. Роуз ободряюще улыбается. Она забирает с соседнего стула свою сумку Chanel и кладет на колени. — Рано или поздно ломается всё, Шейн. Важно то, как ты собираешь это обратно. Ты скажешь ему правду. Позволишь ему расстроиться из-за ребенка. Но ты ни на секунду не позволишь ему усомниться в том, что он — это всё, что тебе нужно. — Хорошо. — Он тянется через стол и придвигает к себе эту крошечную, абсурдную сумку Chanel. — Хорошо. Я ему скажу.

***

Сент-Пол, Миннесота, 7 ноября 2026 года Без Буда у этой победы совсем другой вкус. Илья сидит в угловой кабинке ресторана W.A. Frost and Company на Селби-авеню; перед ним стоит порция чистого виски. В ресторане царит элегантность старых денег — темные деревянные панели, мерцание свечей на матовом стекле, задний дворик, который был бы великолепен в любое время года, кроме начала ноября в Миннесоте. Команда выбирала место голосованием. Трой хотел что-нибудь «с характером». Нику был нужен стейк. Уайатт требовал место в шаговой доступности от отеля, потому что у него распухло колено. W.A. Frost, расположившийся в викторианском особняке из коричневого песчаника в районе Кафедрал-Хилл, удовлетворил все три требования. Игра была грязной. В итоге красивой, но путь к этому был грязным. Без Буда, цементирующего левый фланг, первое звено «Кентавров» весь вечер теряло шайбу, как кровь из открытой раны. Травма нижней части тела Буда — разрыв мениска, полученный на тренировке пару дней назад — заставила тренера Вибе судорожно тасовать состав. Он поднял Луку Хааса в первое звено к Илье и Трою, перевел Ника в более агрессивную ротацию в защите и сказал парням, что сегодня им нужно быть скорее умными, чем быстрыми. Умными они не были. По крайней мере, в первом периоде. Форчек Миннесоты был безжалостным, они так надолго заперли их в собственной зоне. Они летели 1:0. Но Лука — славный, нервный двадцатичетырехлетний Лука, который всё еще называет Илью «мистер Розанов» в коридоре, хотя ему сто раз говорили этого не делать, — всё-таки выстрелил. Во втором периоде, когда «Кентавры» играли в меньшинстве, Лука перехватил ленивый пас на синей линии, убежал в отрыв «два в одного» с Троем и выдал идеальную подкидку, которую Трой вколотил в верхний угол. Пацан после этого выглядел настолько ошарашенным собственной крутостью, что Илье пришлось физически заталкивать его на скамейку, пока тот не забыл, как сидеть. Сам Илья забил победный гол в третьем периоде. Кистевым броском из левого круга вбрасывания, продев шайбу, как нитку в игольное ушко, между блином вратаря и штангой. Они выстояли. Уайатт в третьем периоде превратился в бетонную стену, отразив четырнадцать бросков, включая уан-таймер в упор, который он забрал в ловушку так чисто, будто они репетировали это на тренировках. Итоговый счет: 3:1 в пользу Оттавы. Теперь команда рассредоточена по W.A. Frost, как военный гарнизон. Ник сидит за барной стойкой и активно жестикулирует, доказывая бармену что-то, касающееся либо хоккея, либо квебекской политики — в случае с Ником грань стирается. Лука сидит рядом с ним, обхватив обеими руками единственный бокал пива, и глаза у него слегка остекленевшие. Трой сидит напротив Ильи в кабинке, вытянув длинные ноги под столом; между его ладонями потеет стакан с джин-тоником. — Буд написал, — говорит Трой, глядя в телефон. — Передает поздравления с победой. А еще пишет, цитирую: «Передайте Розанову, что его победный жест — просто кринж». Илья самодовольно ухмыляется. — Мой жест был отличным. Очень сдержанным. — Ты тыкал пальцем в скамейку и орал что-то по-русски. — Я мотивировал команду. — Ты орал на Луку. — Луке нужна была мотивация. Он стоял в нейтральной зоне, как испуганный олененок. — Илья делает глоток виски. Обжигающая жидкость скользит по горлу. Он берет телефон и проверяет экран. Никаких новых сообщений от Шейна. Здесь уже за одиннадцать, а значит, в Чикаго за полночь, и Шейн либо спит, либо смотрит записи игр — третьего не дано, потому что с этим человеком полумер не существует. Илья быстро набирает сообщение. «Выиграли 3:1. Забил. Лука — герой. Скучаю». Он смотрит на текст. Нажимает «отправить». Кладет телефон на стол экраном вниз и заставляет себя не проверять его как минимум пять минут. — Выглядишь довольным, — комментирует Трой, изучая его лицо. — Мы выиграли, — просто отвечает Илья. — Я доволен. Трой фыркает прямо в стакан: — Звучит логично. Уайатт возвращается из уборной, слегка прихрамывая, но старательно делая вид, что это не так, и падает на диванчик рядом с Троем. Его волосы всё еще влажные после послематчевого душа, а на нем худи с принтом Бэтмена, бьющего Супермена, — что, по его меркам, считается парадно-выходным костюмом. — У них тут есть сырная тарелка, — объявляет Уайатт. — Я заказал две. Одну на стол и одну для себя. — Щедрой души человек, — тянет Трой. — Я альтруист. — Уайатт вытягивает больную ногу под столом, морщась. — И кстати, для протокола: у бара тусуется девичник. Они уже узнали Ника. Даю минут десять, прежде чем кто-нибудь из них попросит фото. Илья бросает взгляд в сторону барной стойки. И сразу их замечает. Стайка женщин под тридцать (и чуть за), одетых в универсальную униформу «девчачьих выходных»: коктейльные платья, ботильоны на каблуках и ленты с переливающимися золотом надписями вроде «СВИТА НЕВЕСТЫ». Они шумные, радостные и абсолютно, недвусмысленно пьяные. Одна из них — брюнетка-омега в полупрозрачном бордовом топе — уже откровенно вторгается в личное пространство Ника. Илья снова берет телефон. Ответа от Шейна всё еще нет. Он кладет его обратно. Приносят сырные тарелки. Уайатт охраняет свою личную тарелку обеими руками, как дракон — сокровища. Трой крадет крекер. Уайатт шипит на него. На краю их кабинки нарисовывается довольный Ник. — Дамы передают поздравления с победой, — докладывает Ник, устраиваясь на притащенном стуле. Он кивает в сторону бара. — А еще вон та высокая хочет знать, свободен ли Илья. — Илья категорически не заинтересован, — ровным тоном ответает Илья. — Я ей так и сказал. Она спросила, точно ли ты уверен. — Абсолютно точно. — Супер, — пожимает плечами Ник. — Больше сыра достанется мне. Илья извиняется и направляется в уборную. Он проходит через главный зал, мимо стойки хостес, и сворачивает в узкий коридор, увешанный черно-белыми фотографиями Сент-Пола двадцатых годов. Коридор выводит в небольшую лаунж-зону в глубине здания — более тихую, с приглушенным светом, отдельной барной стойкой и всего несколькими столиками. За ними ужинает пара человек. Из невидимых динамиков льется мягкий джаз. Он успевает сделать три шага, когда слышит этот смех. Он уже слышал его в ресторанах, гостиничных номерах, а однажды — посреди двойного свидания со Светланой в Бостоне. Микаэла Волкова сидит за высоким столиком у дальней стойки. Светлые волосы туго стянуты на затылке, подчеркивая ее точеные, резкие черты лица. Поверх идеально скроенного кремового жакета драматично перекинут белый мех — и этот пафос уравновешивают только потертые джинсы и туфли на шпильке с едва заметным металлическим блеском. Она не одна. По обе стороны от нее сидят две подруги — одна брюнетка, другая с короткой платиновой стрижкой, — и обе находятся на разных стадиях элегантного подпития. Брюнетка, активно жестикулируя, рассказывает какую-то историю, помешивая коктейль крошечной трубочкой. Вторая, с платиновой стрижкой, слушает вполуха, листая что-то в телефоне. Микаэла, откинув голову, смеется над тем, что только что выдала брюнетка. Когда Илья впервые встретил Микаэлу, он искренне хотел, чтобы у них всё получилось. Он отчаянно жаждал этой легкой, простой нормальности. Она была талантлива, красива, а ее запах раскрывался ярким, сладковатым шлейфом белых цветов. Он водил ее на тихие ужины, покупал дорогие подарки и выполнял все заученные ритуалы ухаживающего альфы. Он пытался заставить свое тело принять тот безоговорочный комфорт, который она с такой готовностью предлагала. Но внутри была абсолютная, звенящая пустота. Когда Микаэла к нему прикасалась, у него не обрывалось всё внутри от того внезапного, захватывающего дух падения, словно он шагнул в пропасть. Он смотрел на ее красивое лицо и не чувствовал ничего. Она была идеальна, но не заставляла его гореть. Потому что каждая клетка, каждая мысль, вплоть до самого крошечного нерва в его теле, была навечно, безвозвратно привязана к Шейну. Он осознал с удушающей окончательностью, что никогда не сможет ее полюбить. Он уже отдал весь свой контроль Шейну, оставив всем остальным лишь пустую оболочку того, кто мучительно и бесконечно ждал возможности вернуться домой. Он уже собирается развернуться, когда взгляд Микаэлы скользит по залу. Ее глаза пробегают по нему. Возвращаются. Замирают. Смех замирает на ее розовых губах. — Илья? — Ее голос разносится по зоне. Подруга-брюнетка перестает жестикулировать. Платиновая отрывается от телефона. Желудок Ильи сжимается. Он приподнимает руку в подобии приветствия. — Микаэла. Она смотрит на него на секунду дольше, чем нужно, а затем улыбается. — О боже. Что ты здесь делаешь? — Играл сегодня, — говорит Илья, тыча большим пальцем в потолок, как будто «Эксел Энерджи-центр» находится прямо над ними. — Против Миннесоты. — Я знаю! — Она соскальзывает с барного стула. Даже навеселе она держит осанку безупречно. Инстинкты балерины никогда не отключаются до конца. — Я смотрела! В баре отеля. Ты забил, да? В третьем периоде? — Ты смотрела? — Конечно смотрела. Думаешь, раз мы расстались, я перестала следить за хоккеем? — Она отмахивается. — Я не такая мелочная. — Она делает шаг ближе, и аромат ее Jo Malone смешивается с более теплым, сладковатым запахом шампанского. — Поздравляю. Это был красивый гол. — Спасибо, — отвечает Илья. Он не переносит вес с задней ноги, сохраняя дистанцию. — А что ты делаешь в Миннесоте? Микаэла кивает на подруг. — Девичник. У Кати, — брюнетка салютует коктейлем, — есть знакомый в театре Гатри. Сегодня ходили на «Анну Каренину». Постановка посредственная, но костюмы — божественные. — Она делает паузу, изучая его лицо своими светлыми глазами. — Хорошо выглядишь, Илья. — Ты тоже. — Я знаю. — Она склоняет голову набок. Улыбка становится почти томной. — Могу я угостить тебя напитком? В честь старых времен? Внутренняя система безопасности Ильи, отточенная семнадцатилетним опытом навигации по социальным минным полям профессионального спорта, начинает тревожно гудеть. Но Микаэла всё еще его друг. — Один бокал, — осторожно говорит он. — Я здесь с командой. ​— Один. — Она поднимает вверх указательный палец, а губы ее изгибаются в полуулыбке. — Садись. Он занимает место рядом с ней. Он понимает, что это ошибка, причем уже сейчас, но альтернатива — развернуться и уйти от нее в баре, полном людей, — кажется неоправданной холодностью. Микаэла требовательна — да. Ее легко бесила его эмоциональная отстраненность — абсолютно точно. Но жестокой она не была никогда. Меньшее, что он ей должен, — это банальная вежливость и нормальный разговор. Бармен без слов ставит перед ним еще один виски. Микаэла заказывает шампанское. Ее подруги, уловив перемену в атмосфере, слегка отодвигают свои стулья назад — не уходят, но создают пространство. Катя бросает на Илью взгляд, который дружелюбен процентов на шестьдесят, а на остальные сорок — категорически нет. — Ну, — произносит Микаэла, покачивая бокал с шампанским. — Как жизнь? — Хорошо. Много работы. Разгар сезона. — А как там... — она деликатно запинается. — Твоя крестница? — У Айри всё отлично, — отвечает Илья. — Пошла в садик. Терроризирует воспитателей. — Это хорошо. — Микаэла делает глоток. — Она и должна всех терроризировать. У нее твои глаза. Это наблюдение, брошенное с подчеркнутой небрежностью, бьет точно в цель. Илья стискивает челюсти. И решает промолчать. — Илья. — Микаэла ставит бокал. Игривость уходит из ее голоса. — Я тут думала о нас. Вот оно. То, чего он ждал с той самой секунды, как сел за этот столик. — Микаэла... — Дай мне договорить. — Она вскидывает подбородок. — Я злилась, когда мы расстались. Наговорила вещей, о которых жалею. Сказала, что ты был самым отстраненным человеком из всех, с кем я встречалась, и это было... несправедливо. Ты был рядом. По-своему. Ты был добр ко мне. Ты заставлял меня смеяться. Ты был очень щедр и хорош в постели. — Микаэла. — Я делаю тебе комплимент. Перестань перебивать. — Она допивает остатки шампанского и жестом просит повторить. Теперь ее щеки раскраснелись, алкоголь и эмоции слились в единый розовый румянец. — Я выступала в Лондоне. Три месяца. «Лебединое озеро», «Жизель», спектакль за спектаклем. Овации каждый вечер. И я несчастна, Илья. Я возвращаюсь домой, в пустую квартиру. Ужинаю одна. Смотрю хоккей с ноутбука, и я скучаю по тебе. Он провел всю свою взрослую жизнь, делая ровно то же самое. — Я скучаю по тебе, Микаэла, — говорит он, потому что это правда. Он действительно по ней скучает — так, как скучают по человеку, с которым было не так одиноко в тот период, когда одиночество пожирало тебя заживо. — Но не так, как тебе бы хотелось. Лицо Микаэлы каменеет. — Что это значит? — Ты мне небезразлична. Я считаю, что ты потрясающая. Но мы друзья, Микаэла. Нам всегда было лучше оставаться друзьями. — Мы не были друзьями. — В ее голосе слышится ядовитое шипение. — Друзья не спят друг с другом. Друзья не проводят Рождество в Монако. Друзья не... — Я знаю, что между нами было. — Голос Ильи звучит тихо и твердо. — Но я никогда не был с тобой до конца честен. Ты была права — меня не всегда хватало на тебя. Ты заслуживаешь мужчину, который отдаст тебе всё. А не того, кто предлагает лишь остатки после того, как отдал сердце другому. Микаэла не отрывает от него взгляда. Приносят второй бокал шампанского. Она к нему не притрагивается. — Хочешь сказать, что никогда ко мне не вернешься, — бормочет она. — Да, — отвечает Илья. — Именно это я и говорю. Ее уязвимость отступает, сменяясь жгучей, сверкающей яростью, которую Илья видел ровно дважды — и оба раза во время ссор, оставивших после себя шрамы. — Это потому, что ты изначально никогда не был моим, — с горечью произносит Микаэла. — Я права? — Микаэла, пожалуйста... — Ты меня бросил, — чеканит она. — После всего, что я тебе отдала. Я переносила репетиции ради тебя. Отменила гала-ужин труппы ради тебя. Сидела на этой ужасной арене и болела за твою дурацкую команду... — Это ты всё закончила, — обрывает ее Илья. — В номере отеля. Ты сказала, что я самый отстраненный человек из всех, с кем ты встречалась. Сказала, что заслуживаешь большего. И ты была права. Ее лицо искажается. — А ты должен был побежать за мной! — взрывается она так громко, что пара за соседним столиком оборачивается. — Так это работает, Илья! Я говорю, что между нами всё кончено, а ты должен бороться за меня! Должен прийти ко мне с цветами и сказать, что я любовь всей твоей жизни и что ты изменишься! Ты должен был умолять меня принять тебя обратно! — Я не побежал за тобой, — честно отвечает он, — потому что не мог дать тебе того, чего ты просила. — Я хотела тебя, — зло звенят слезы в ее глазах. — Нет. — Он медленно качает головой. — Ты хотела ту версию меня, которой не существует. Ты хотела получить меня целиком, без остатка. А я не мог дать этого никому. Не тогда. — Не тогда, — насмешливо повторяет Микаэла, ядовито и цепко прищурившись. — А сейчас? Что-то изменилось. Сегодня ты другой. Я же вижу. — Она подается вперед, и ее голос падает до шепота, который почему-то кажется опаснее крика. — Это из-за Шейна? Илья чувствует, как всё его тело каменеет. Это чистый инстинкт — внутренний Альфа реагирует на прямую угрозу своему партнеру. Каждый нерв в его теле внезапно и яростно натягивается, как струна. — Не смей, — предупреждает Илья. Слово рождается глухим рыком в груди, как предупредительный выстрел. — Не приплетай сюда его имя. — Это всегда был он, да? — надменно продолжает она. — Всё то время, что мы были вместе. Каждый раз, когда ты проверял телефон. Каждый раз, когда ты отменял наши планы ради этой маленькой девочки. Дело было не в том, что ты крестный. Дело было в нем. В Шейне Холландере. Ладони Ильи плоско лежат на столе, пальцы с силой вжимаются в дерево. Защитная ярость, ревущая внутри него, просто огромна — всепоглощающая тварь с зубами и когтями. — Понизь голос, — говорит Илья. Его тон тверже гранита. — Почему? — требует Микаэла, теперь уже громче; ее стул со скрипом отъезжает назад, когда она выпрямляется. — Почему я должна понижать голос? Ты смущен? Тебе стыдно за... — Я прошу тебя, — чеканит Илья, — как человек, которому ты была небезразлична: прекрати позорить себя. Прямо сейчас. — Ты никогда этого не отрицал, — говорит Микаэла, и по ее лицу текут слезы, прокладывая дорожки сквозь безупречный макияж. — Ни разу. Каждый раз, когда кто-то спрашивал, каждый раз, когда Светлана шутила про вас двоих, ты ни разу не сказал «нет». А я была достаточно глупа, чтобы делать вид, будто ничего не замечаю... — Микаэла. Это не то место. — Я отдала тебе всё! — Голос Микаэлы срывается на крик, отражаясь от жестяного потолка. Пара за соседним столиком поворачивается к ним целиком. Бармен замирает, не долив напиток. Катя уже на ногах, ее рука ложится на плечо Микаэлы. — Я отдала тебе свое время, свое тело и свое сердце, и этого бы ни за что не хватило, потому что всё это время ты был влюблен в другого! Вы с Шейном никогда не будете счастливы, Илья! Ты тешишь себя иллюзиями! Думаешь, он тебя любит? Он уже однажды вышвырнул тебя, вышвырнет и снова... Илья отталкивается от стола и резко встает; барный стул с визгом скрежещет по полу. Зрение сужается до узкой полосы. Сердце бешено колотится. Его внутренний Альфа воет от того, с какой небрежностью здесь бросаются именем Шейна. Илья не сводит глаз с Микаэлы. Она сверлит его взглядом, и слезы пьяного отчаяния срываются с ее ресниц. Она права, но не во всем. Он ее использовал. Не специально, не со злым умыслом, но он брал ее ласку, ее время и ее тело, отдавая взамен лишь те крохи, что оставались после того, как Шейн поглотил всё остальное. И этого он отрицать не может. Но он не позволит ей так говорить о Шейне. Никто не смеет пачкать имя его пары, тем более в его присутствии. — Он меня не вышвыривал, — цедит Илья, и его голос падает до опасного, шипящего полушепота. — Ты не знаешь, что произошло. Ты не знаешь его. Ты не знаешь вообще ничего. Не заставляй меня жалеть о том, что мы были знакомы. Лицо Микаэлы бледнеет как полотно. Она открывает рот, чтобы ответить, но рука Кати уже обхватывает ее за плечи, оттягивая назад и бормоча что-то быстрой русской скороговоркой. — Мы уходим, — жестко говорит Катя, бросая на Илью взгляд, которым можно снимать краску со стен. — Она слишком много выпила. — Уводи ее, — рявкает Илья. Он чертовски устал, и его терпение истончилось до предела. Но Микаэла вырывается, едва не споткнувшись. Переполох уже привлекает внимание. В этот же момент к ним решительно направляется Трой. Уайатт идет в полушаге позади, слегка прихрамывая. — Эй-эй, что здесь происходит? — Уайатт встает между Ильей и Микаэлой, словно вратарь, занимающий позицию в площади ворот. Его привычное дурашливое поведение сменяется жесткой, защитной концентрацией. — Микаэла? Ты пьяна. Тебе пора... ХЛЕСЬ. Звук пощечины отзывается таким тошнотворным треском, что все невольно морщатся. Голова Уайатта откидывается в сторону. На долю секунды в зале воцаряется гробовая тишина. — Ты совсем больная? — Уайатт отшатывается, хватаясь рукой за горящую щеку; его челюсть отвисает. Трой уже в движении. Он заступает Уайатту дорогу, кладя руку ему на плечо. — Так. Всё. С нас хватит. — Да вы..! — визжит Микаэла; ее лицо искажается до неузнаваемости. Она снова пытается броситься вперед, царапая воздух ногтями в дюйме от глаз Уайатта. — Не смейте со мной разговаривать! Никто из вас! Вы все лжецы! Вы покрываете этого урода и... — Микаэла! Хватит! — рык Ильи звучит оглушительно. Его массивная фигура вклинивается между Микаэлой и Уайаттом. — Скажи им! — кричит Микаэла, дернув головой в его сторону. — Скажи всем, кто ты, блядь, такой, Илья! Подруги пытаются обхватить ее за талию и оттащить назад, но она бьется в их руках, как обезумевший циклон из пьяных, дергающихся конечностей. Она вырывается, ее каблук цепляет барный стул, и тот с грохотом отлетает в сторону. Чей-то бокал со звоном разбивается о дерево, и в воздухе резко и едко повисает запах джина и лайма. Откуда-то материализуется Ник — он стоит на периферии группы с выражением лица человека, который пришел за стейком, а попал в мыльную оперу. Лука жмется за ним, вытаращив глаза и вцепившись в бокал с пивом, как в спасательный круг. — Ты жалок, Илья! — визжит Микаэла по-русски, даже когда подругам наконец удается потащить ее к выходу. Теперь она рыдает. — Ты и твой урод! Вы просто посмешище! У вас никогда не будет нормальной жизни! Вы всегда будете прятаться! Клянусь тебе! — Она что, наглухо отбитая? — Уайатт поворачивает голову к Илье. На его левой щеке пылает яркий красный отпечаток ладони Микаэлы. — Что она там орет? Она меня проклинает? Илья сжимает кулаки по швам, заставляя своего Альфу — воющего, требующего крови в защиту своего партнера и щенка — сохранять внешнее спокойствие. Дверь за ними захлопывается. Лаунж-зона коллективно выдыхает. Бармен продолжает наливать напитки. Пара за соседним столиком возвращается к ужину с той нарочитой непринужденностью, с которой ведут себя люди, абсолютно точно собирающиеся обсудить всё увиденное в машине. Уайатт экспериментально щупает щеку. — А хук справа у нее что надо, — говорит он, ни к кому конкретно не обращаясь. Трой кладет руку Илье на плечо и крепко сжимает. — Илья. Уходи. Выбирайся отсюда. — Я должен остаться, — говорит Илья, хотя каждая клетка в его теле умоляет его бежать. — Команда... — Команда в порядке, — перебивает Трой, глядя на него хмуро, но с полной поддержкой. — У нас есть Уайатт. Мы оплатим счет. Тебе нужно вернуться в отель. Пока пресса не разнюхала про этот цирк. Просто иди. Илья не спорит во второй раз. Ему кажется, что он просто сойдет с ума, если прямо сейчас не увидит Шейна.

***

Оттава, Онтарио, 8 ноября 2026 года Измотанный, с выжженным адреналином организмом, Илья вставляет ключ в замок своей квартиры. Три мучительных часа на ночном коммерческом рейсе из Миннеаполиса он не мог ни увидеть лицо Шейна, ни услышать его голос. Он не стал дожидаться командного чартера; как только вопрос с пресс-службой клуба был улажен, он поймал такси до аэропорта. Сейчас почти четыре часа утра, и Оттава погружена в холодную, безмолвную темноту. Он ставит спортивную сумку у двери, позволяя звенящей тишине квартиры проникнуть в кровь. Сбрасывает куртку и бесшумно идет по коридору к гостевой, которая сейчас служит спальней Айри. Дверь полуоткрыта. В тусклом, серебристом свете, льющемся из окна, он видит их. Шейн свернулся на боку, защитно закинув руку на Айри, которая раскинулась звездочкой в самом центре матраса. На пушистом ковре у кровати Аня поднимает голову. Ее хвост издает тихий, ритмичный стук по половицам. Илья тут же прижимает палец к губам. Он останавливает собаку мягким взглядом, и Аня послушно опускается мордой обратно на лапы. Он бесшумно подходит к кровати и замирает над ними; грудь ноет от эмоции, такой огромной и всепоглощающей, что она грозит сломать ему ребра. После мучительной стычки в баре он особенно благодарен за эту картину. Он наклоняется, оставляя нежный, долгий поцелуй на теплом лбу Айри, а затем прижимается губами к виску Шейна. Айри едва заметно шевелится, издавая тихий сонный выдох, но спит всё так же крепко. А вот Шейн просыпается. Его темные глаза распахиваются, расширяясь от абсолютного шока, когда он осознает, что над ним нависает массивная фигура Ильи. — Илья? — Шейн быстро моргает. — Что... ты же должен был вернуться только вечером. Который час? — Еще рано. — Он наклоняется, чтобы оставить на губах Шейна мягкий, успокаивающий поцелуй, намереваясь тут же отстраниться и дать ему поспать. Но Шейн тянется за его губами. Он слегка подается навстречу, его рука зарывается в волосы на затылке Ильи, и он стягивает его вниз для полноценного поцелуя. О боже, Илья так скучал по его прикосновениям. Он приоткрывает рот, позволяя Шейну пробовать себя на вкус, жадно отвечая на это спасительное, заземляющее трение губ Шейна о свои. Слишком быстро Шейн отстраняется. Он осторожно выскальзывает из постели, оборачиваясь лишь для того, чтобы идеально поправить плед на маленьком плече дочери. Он бесшумно выходит в коридор, и Илья идет за ним в гостиную, залитую мягким светом ночника. Илья тут же обхватывает Шейна за талию, оберегая его, плотно прижимая спиной к своей груди и утыкаясь лицом в изгиб его шеи. — Как ты? — тихо спрашивает Шейн; его руки ложатся поверх мощных предплечий Ильи. — Я в порядке. Мы выиграли, — бормочет Илья, и вибрация его голоса впитывается в кожу Шейна. — Лука был героем. Буд выбыл, но мы справились. Шейн сглатывает. Он всем весом откидывается в объятия Ильи. — Харрис звонил мне, — осторожно говорит он. — Рассказал, что случилось в ресторане. С Микаэлой. Сказал, что «Кентаврам» пришлось заплатить кругленькую сумму, чтобы блогеры молчали. Лицо Ильи вспыхивает от стыда. Он прижимается лбом к плечу Шейна. — То, что случилось с Микаэлой — моя вина. Я вообще не должен был с ней садиться. Я спровоцировал ее. — Нет, — твердо возражает Шейн, разворачиваясь в руках Ильи, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Печаль и страх на красивом лице Шейна заставляют пульс Ильи взлететь до небес. — Это наша вина. Нас обоих. Мы лгали ей, Илья. — И я бы сделал это снова. — Он смотрит прямо в распахнутые карие глаза Шейна. — Чтобы защитить тебя. Чтобы защитить нашу дочь. Я бы солгал всему гребаному миру. Он стискивает Шейна в сокрушительном объятии, нуждаясь в ровном стуке сердца своего партнера прямо напротив своего. Он может выдержать жесткий форчек и даже не вспотеть, но от одной мысли о том, что Шейн чувствует себя виноватым, у него едет крыша. Шейн разрывает объятие. Делает шаг назад, и его нижняя губа дрожит, когда он закусывает ее — нервная привычка, которую Илья знает слишком хорошо. — Вчера я был на осмотре у доктора Тейлор, — шепчет он, и в его голосе проступает отчаяние. Имя мгновенно бьет по нервам. — Ты ранен? Твоя голень... — Дело не в голени. — Шейн делает глубокий вдох, собираясь с силами, и на его глазах тут же выступают слезы. — Я спросил ее о шансах. На то, чтобы у нас был еще один ребенок. Как я тебе и обещал. Илья ждет; ему вдруг становится трудно дышать в правильном ритме. — Она сказала, что шанс — два процента, — выдавливает Шейн, и слезы наконец катятся по его веснушчатым щекам. — Она назвала Айри ударом молнии. Сказала, что мое тело... атавистическая реверсия... практически невозможно, что это повторится. Я не смогу подарить тебе еще одного ребенка, Илья. Слова выстраиваются в голове Ильи, и на мгновение остаются просто звуками. Меньше двух процентов. Почти невозможно. А затем до него доходит смысл, и внутри поднимается паника, грозящая спутать все мысли. Не за себя — за то абсолютное, сокрушительное горе, которое исходит от человека, которого он любит. Шейн дрожит, его лицо бледное и обреченное; он сейчас пытается уместить свое сердце и душу в аккуратное маленькое извинение за то, что его биология не в силах контролировать. Илья делает шаг вперед и берет лицо Шейна в свои большие ладони. Большие пальцы мягко стирают влажные дорожки слез с его щек. — Послушай меня, — бормочет Илья, сохраняя голос идеально ровным, чтобы стать якорем для них обоих. — С тобой всё в порядке. Слышишь меня? Всё так. Ты идеален. — Но ребенок, — судорожно выдыхает Шейн, беспомощно прижимаясь щекой к ладони Ильи. — Разве тебе... не грустно? Илья смотрит на этого умного, грациозного, доброго мужчину. Смотрит на красивое, искреннее лицо, которое каким-то чудом соскребло годы горечи и ржавчины с его собственного сердца. Крошечная, невероятно теплая улыбка касается губ Ильи. — С чего бы мне грустить? — благоговейно шепчет он. — Шейн, посмотри на меня. Ты уже подарил мне чудо. — Он бросает взгляд в сторону коридора, на комнату, где в безопасности спит их маленькая девочка. — Наша дочь. Айри — наше чудо. Из груди Шейна вырывается рваный выдох, всхлип прорывается сквозь горло. — Ты придаешь смысл моему существованию, — говорит Илья. Он крепко целует Шейна в лоб, затем в заплаканную щеку и, наконец, в губы, целуя его снова и снова с мучительной, бездонной преданностью. — Мне не нужен еще один ребенок. Мне нужен только ты, и нужна она. Этого достаточно. Тебя достаточно, Холландер. Он снова прижимает Шейна к груди, обнимая так крепко, что мир за пределами их квартиры перестает существововать, позволяя любви к своему партнеру затопить каждую клетку своего тела.

***

Шейн целует его первым — яростное столкновение губ. Он сминает в кулаках ткань футболки Ильи, заваливая его на диван. Илья теряет равновесие, его большие ладони инстинктивно впиваются в талию Шейна. Шейн грубой силой раздвигает губы Ильи, проталкивает язык внутрь, пробуя его на вкус, отчаянно желая стереть грязь внешнего мира. Ярость кипятит кровь. И вовсе не на Илью. Это остаточное воспоминание о Микаэле, выкрикивающей имя Ильи в ресторане, обо всех тех людях, которые когда-либо смели смотреть на Илью и думать, что имеют на него права. Инстинкт требует пометить свое. Оскалившись, он кусает нижнюю губу Ильи так сильно, что чувствует вкус крови. Илья издает низкий, рокочущий в груди рык, его сильные пальцы впиваются в бедра Шейна, оставляя синяки. — В спальню, — говорит Шейн голосом, напрочь лишенным любой цивилизованности. — Сейчас. «Мой», — ревет первобытный инстинкт, требуя поглотить и присвоить Альфу, зажатого под ним. Они добираются до спальни. Шейн захлопывает дверь и толкает Илью на матрас. Тот падает на спину, кровать пружинит под его весом, а Шейн уже забирается на него сверху, оседлав его бедра. — Раздевайся, — приказывает он. Илья подчиняется мгновенно. Стягивает футболку через голову, спускает джинсы, скидывает брифы. Его член резко вскидывается к животу — массивный, налитый густым, темным багрянцем; широкая головка блестит от первой прозрачной капли смазки, выступающей на кончике. Его нутро жадно сжимается, пока он на это смотрит. «Мой, — думает он. — Только мой». Шейн швыряет свою одежду на пол, а затем хватает с тумбочки смазку и презерватив. В пачке осталось всего два. Разорвав фольгу зубами, он раскатывает латекс по стволу Ильи и с силой сжимает его у основания, чувствуя, как горячая плоть пульсирует в ладони. Бедра Ильи дергаются, скользкая от смазки головка проталкивается сквозь хватку Шейна. Его тело изнывает, требуя трения. Он обильно покрывает пальцы холодным лубрикантом. Заведя руку назад, нащупывает вход и без промедления проталкивает два массивных пальца сквозь тугое кольцо мышц. Растяжение отдается горячим жжением. У него не было секса целую неделю, тело отвыкло, и мышцы сопротивляются вторжению. Стиснув зубы, он проталкивает пальцы глубже, растягивая себя. Сфинктер горит, плоть поддается с неохотой; он добавляет третий палец и трахает себя — быстро и грубо, обильно смазывая стенки. Влажные звуки заполняют тихую комнату. Пальцы блестят от смазки, когда он их достает. Илья наблюдает снизу, приподнявшись на локте; его член подергивается на животе. — Шейн, позволь мне... — Не двигайся, — обрывает его Шейн, вжимая обратно в кровать. Шейн вытаскивает пальцы; на секунду вход остается приоткрытым, судорожно сжимаясь вокруг пустоты, а нежно-розовое кольцо подрагивает. Направив член Ильи, он начинает опускается и со свистом втягивает воздух от одного лишь давления головки. Она слишком широкая — протискиваясь внутрь, заставляет мышцы растягиваться до предела. Кольцо натягивается, горит, а затем поддается, и головка проскальзывает внутрь с влажным, абсолютно непристойным звуком. Откинув голову назад, он стонет в голос, насаживаясь еще на пару сантиметров. Толстый член раздвигает его изнутри — растягивает стенки и заполняет до краев. Сквозь тонкий латекс каждый бугорок и венка впечатываются в его плоть. Тело отзывается на вторжение, жадно вбирая в себя член по мере того, как тот погружается всё глубже. Он не останавливается до тех пор, пока не опускается до самого основания, вплотную к яичкам Ильи. Каждый сантиметр этой массивной плоти утопает внутри него. Боже, он заполнен до отказа. Давление колоссальное, широкая головка упирается глубоко в самую чувствительную точку, и его собственный член дергается, роняя густую каплю смазки на живот Ильи. Шейн приподнимает бедра и резко опускается вниз. Влажный шлепок его ягодиц о бедра Ильи звонко разносится по комнате. Илья вколачивается в него, попадая точно в самое чувствительное место, и перед глазами Шейна вспыхивает белый свет. Его член вздрагивает, и очередная капля срывается на горячую кожу под ним. Снова. Он упирается руками в грудь Ильи и насаживается на него. Грубо. Безжалостно. Он приподнимается до тех пор, пока головка не цепляется за растянутое кольцо мышц, вытягивая податливую плоть за собой, а затем с силой бьет вниз, принимая его в себя без остатка. До самого основания. И снова вверх. Влажные звуки звучат абсолютно непристойно — хлюпанье смазки, шлепки кожи, развратные, чавкающие звуки, с которыми нутро Шейна раз за разом вбирает в себя этот объем. — Блядь... Шейн... — Руки Ильи взметаются к его бедрам, пальцы намертво впиваются в кожу. Он толкается навстречу, и член входит так глубоко, что Шейн задыхается от этого ощущения, а всё внутри судорожно сжимается. — Ты мой. — Шейн с нажимом опускается, вращая тазом, чувствуя, как внутри разминается набухшая точка. Его собственный член, твердый и влажный, бьется между их животами. — Скажи это. — Твой, — хрипло выдыхает Илья. — Только твой. Шейн двигается жестче. Мышцы горят. Пот стекает по позвоночнику и скапливается в ложбинке над ягодицами. Влажные, хлюпающие звуки становятся совсем непристойными — смазка вспенивается с каждым толчком. Кровать бьется о стену. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Растянутое до предела кольцо мышц горит, и это грубое трение ощущается просто идеально. Каждый раз, когда он приподнимается, теребя ладонями плечи Ильи, тело цепляется за его плоть, не желая ее отпускать, прежде чем он снова резко опускается, заполняясь до краев. Он чувствует, как внизу живота зарождается оргазм. Мошонка подтягивается, нутро трепещет вокруг толстого члена. Он насаживается быстрее — короткие, яростные толчки, с каждым движением вколачивающие плоть Ильи прямо в чувствительный узел, — и его собственный член буквально течет, пуская тонкую струйку смазки на кубики пресса под ним. — Я кончаю, — задыхается Шейн. Внутренние стенки смыкаются намертво. Оргазм накрывает его изнутри — чувствительная точка пульсирует, выжимая член Ильи жесткими, ритмичными сокращениями, — и Шейн изливается. Густые струи спермы заливают грудь и живот Ильи, скапливаясь во впадинках между мышцами. Илья рычит под ним, его бедра судорожно дергаются, и Шейн чувствует, как член внутри пульсирует, упираясь в сжимающиеся стенки, пока Илья кончает в презерватив. Шейн обессиленно падает вперед. Его тело бьется в спазмах вокруг обмякающей плоти, остаточные толчки вытягивают из нее последние капли. Они тяжело дышат. Тело Шейна всё еще бьет мелкая дрожь. С его члена срывается последняя слабая капля. Внутри всё ноет — сладкая, саднящая пульсация бьется в такт сердцу. Он приподнимается, и Илья выходит из него с мокрым, хлюпающим звуком. Кольцо мышц тут же смыкается, припухшая ткань подрагивает, и эта внезапная пустота кажется невыносимой. Он стягивает с Ильи презерватив, завязывает его и отбрасывает в сторону. Член Ильи всё еще полутвердый, скользкий от смазки и блестящий. Шейн обхватывает его рукой и резко сжимает, с силой проведя вверх. Илья шипит. — Еще, — требует Шейн. Илья смотрит на него, его глаза потемнели от желания, а грудь всё еще перепачкана спермой. — Ты... — Еще. Схватив последний презерватив, Шейн разрывает упаковку и надевает его. Он обильно смазывает латекс, лаская член Ильи, пока тот снова не твердеет до предела — так, что широкая головка натягивает резину. Оседлав его, Шейн тянется назад, к собственному входу. Там всё еще влажно и горячо; растянутые мышцы отзываются сладкой, тянущей болью, когда он направляет головку. Он опускается и на этот раз не встречает никакого сопротивления. Нутро заглатывает Илью одним плавным скольжением, податливая плоть легко расходится, впуская его обратно. Растяжение теперь ощущается иначе — никакого жжения, только глубокая, тягучая наполненность, от которой у Шейна закатываются глаза. — Ох, блядь, — выдыхает Шейн. Он раскрыт настежь. Тело расслабленное и скользкое, отлично подготовленное, и плоть Ильи движется сквозь кольцо мышцы так, будто создана именно для этого. На этот раз он двигается медленно. Долгие, ленивые движения бедер — с каждым толчком вниз он плотно прижимается ягодицами к тазу Ильи. Звуки становятся всё более влажными, абсолютно бесстыдными. Смазка и телесные соки громко хлюпают в тишине. Его собственный член снова твердеет, на этот раз медленнее, наливаясь тяжестью на животе Ильи. Ладони Ильи блуждают по его бедрам, талии, пояснице. Шейн перехватывает его руку и направляет ее к своим ягодицам. Пальцы Ильи находят то самое место, где плоть скользит в тело Шейна. Он очерчивает припухшую кожу, чувствуя, как плотно она облегает его, и Шейн стонет. — Чувствуешь? — Голос Шейна сорван. — Чувствуешь, как я для тебя раскрыт? Только для тебя, Илья. Никому больше этого не позволю. Палец Ильи выписывает круги по скользкому кольцу мышц, очерчивая место, где они слиты воедино. Его член дергается внутри, и Шейн инстинктивно сжимается, плотно обхватывая его стенками. — Ох, блядь. — Голова Ильи откидывается назад. — Внутри так горячо. Так мягко. Как гребаный шелк. Шейн наклоняется и кусает Илью за ключицу. Он с силой втягивает кожу, оставляя засос прямо над линией воротника — там, где все его увидят, — и насаживается медленными, вращательными движениями, каждый раз вдавливая головку в самую чувствительную точку. Второй оргазм нарастает, как прилив. Он поднимается медленными, всё усиливающимися волнами, каждая из которых бьет выше предыдущей; мошонка подтягивается, член роняет капли смазки на живот Ильи. Шейн опускается ниже и обхватывает себя рукой. Он двигает ладонью в такт — сжимает при движении вниз, тянет при подъеме, — и от этого двойного ощущения мозг просто коротит. — Кончай в меня, — задыхается Шейн, падая вперед и впиваясь в губы Ильи. Поцелуй выходит жадным и отчаянным, безжалостное сплетение языков. Внезапно тяжелый воздух разрезает резкий хлопок — ладонь Ильи жестко бьет по его голой ягодице. Электрическая вспышка боли вырывает из горла Шейна сорванный вскрик, который Илья тут же проглатывает сминающим, властным поцелуем. Зацепившись за этот всепоглощающий поцелуй как за спасательный круг, Шейн окончательно теряет связь с реальностью. Илья слепо вколачивается в него снизу вверх, безжалостно и глубоко, каждым толчком выбивая из легких воздух и заменяя его общим лихорадочным жаром. Издав глухой стон прямо Илье в губы, Шейн чувствует, как его член дико пульсирует в собственном кулаке. В этот раз разрядка более острая, почти бредовая — густые капли стекают по костяшкам пальцев, скапливаясь на пылающей коже живота под ним. Жадные мышцы выжимают обтянутую латексом плоть быстрыми, отчаянными спазмами, вырывая у Ильи хриплый стон. Его бедра напрягаются, член судорожно дергается, наконец-то выплескивая тяжелое семя в резину. Шейн приподнимается. Сфинктер остается зияюще раскрытым. Он чувствует, как припухшая ткань не смыкается, и прохладный воздух касается саднящей, нежной плоти, которую никто больше не смеет видеть. Мышцы медленно сокращаются, подрагивая в попытках закрыться, и от этой пустоты он скулит. Он стягивает презерватив. Тот тяжелый, полный спермы, латекс теплый и растянутый. Шейн завязывает его узлом и бросает на тумбочку рядом с первым. Илья лежит под ним, его плоть постепенно размягчается, скользкая от смазки и блестящая. Шейн смотрит на него — основание всё еще толстое, головка налита кровью, а тягучая нить смазки соединяет уретру с латексом, который он только что снял. Презервативов больше нет. — Без, — говорит Шейн. Голос не похож на его собственный. — Я хочу тебя без ничего. Глаза Ильи распахиваются. Член дергается, уже наливаясь кровью от одного этого тона. — Шейн... — Мне нужно, чтобы ты был во мне. — Руки Шейна ложатся на грудь Ильи, ногти впиваются в кожу, оставляя следы-полумесяцы. — Во мне. Заполняй меня. Мне это нужно. Кровь с новой силой приливает к паху, член мгновенно разбухает. Он тяжелеет и поднимается к животу, каменный, налитый темно-бордовым цветом, а широкая головка блестит от остатков смазки. Обхватывая пальцами эту раскаленную плоть, Шейн судорожно выдыхает. Затем, опустив голову, он приоткрывает рот и слизывает выступившую каплю. Без колебаний он опускается ниже и заглатывает толстый член; его невероятный, пугающий объем заставляет горло растянуться до предела, вырывая из груди влажный, сдавленный стон. Бедра Ильи тут же дергаются навстречу. — Блядь, да. Глотай, малыш, — хрипит он, и его голос опускается до низкого, порочного рокота. — Заглатывай глубже. Ты так изголодался по нему, да? Шейн сдавленно давится, издавая влажный гортанный звук, но упрямо принимает Илью еще глубже, позволяя его тяжелым яичкам прижаться к своему подбородку. Он мысленно благодарит судьбу за хорошую звукоизоляцию спальни — никто не должен слышать этих отчаянных, грязных звуков. — Хороший мальчик, — хвалит Илья, стирая большим пальцем горячую нить слюны с уголка его губ. — Заглатывай целиком. Сделай его абсолютно мокрым, прежде чем примешь в себя без резинки. Всё должно быть идеально. Шейн позволяет толстой плоти медленно выскользнуть из горла. Горячая нить слюны на секунду соединяет их, пока он напоследок не проводит языком по уздечке, очерчивая чувствительную головку. Передвинув колени по матрасу, он снова приподнимается, чтобы оседлать узкие бедра Ильи. Широкая влажная головка тут же упирается в скользкий вход, плавно проскальзывая в свежей смазке. Подготовленный двумя предыдущими раундами, он сейчас настолько податлив, что мышцы почти не сопротивляются. Ему даже не нужно помогать себе руками. Шейн просто опускает таз, обнаженная плоть толкается внутрь, и нутро послушно принимает ее, раскрываясь навстречу. Шейн опускается ниже. Ох. О господи. Без латекса каждое ощущение обостряется в десятки раз. Живое тепло Ильи буквально обжигает — это интимное, глубокое пламя впитывается в нежные внутренние стенки Шейна, как клеймо. Он чувствует текстуру кожи — бархатистую, горячую, пульсирующую, трущуюся о его саднящую плоть с такой изысканной лаской, что на глаза наворачиваются слезы. Илья внутри него, полностью обнаженный, между их телами больше нет никаких преград, и Шейн сжимается вокруг него в собственническом, голодном захвате. — Блядь... — хрипит Илья, сильнее впиваясь пальцами в его бедра. Шейн начинает двигаться. Он приподнимается медленно — чувствуя, как каждый сантиметр обнаженной плоти растягивает сверхчувствительные стенки, а рельеф головки цепляется за припухшую ткань, — а затем резко падает обратно. Член Ильи погружается до самого основания, тяжелые яички бьются о ягодицы Шейна, и тот с нажимом опускается, вращая тазом и втираясь в ту самую глубокую, ноющую точку, от которой темнеет в глазах. Илья начинает толкаться навстречу. Упершись ногами в матрас, он мощно вколачивается в Шейна снизу, и эта дикая, первобытная сила кажется идеальной. Тело Шейна вздрагивает при каждом ударе. Его собственный член бьется о живот, головка хлопает по коже, разбрызгивая мелкие капли смазки. Кровать жалобно скрипит. Изголовье бьется о стену в ритмичном, яростном темпе. С каждым жестким толчком обнаженной плоти в его исцелованное нутро из горла Шейна вырываются хриплые, задыхающиеся стоны. Он наклоняется, прикусывает шею Ильи и терзает кожу, оставляя багровые следы, затем спускается ниже, повторяя это снова и снова. Он оставляет дорожку из укусов — синяк за синяком, метка за меткой, заявляя свои права, — и его нутро судорожно сжимается вокруг горячего члена при каждом новом укусе. — Ты мой, — рычит Шейн прямо в его шею, оставляя зубами глубокие отпечатки. — Только мой. — Да... — тяжело дышит Илья. — Да, Холландер. Весь, до конца. Шейн выпрямляется и ускоряет темп. Бедра горят, пресс сводит тугим спазмом, пот течет по груди и капает на живот Ильи. Каждый толчок отзывается сладкой, острой болью, которая делает его только голоднее. Он жаждет этой боли. Она означает, что Илья буквально выжигает себе место внутри него, клеймит там, где никто и никогда не сможет увидеть. Член Ильи разбухает еще сильнее. Шейн чувствует, как плоть утолщается, головка тяжелеет, а вены отчетливо пульсируют, распирая внутренние стенки. Илья уже на грани. Шейн сжимается изо всех сил, его нутро стискивает горячий ствол тугими, ритмичными волнами, буквально выжимая его. — Заполни меня, — требует Шейн, снова вращая бедрами. — Кончай в меня. Я хочу это чувствовать. Илья рычит. Его бедра в последний раз мощно бьют вверх, вколачивая член до самого упора, и Шейн чувствует первую горячую пульсацию. Она распирает его изнутри. Илья судорожно дергается в нем, изливаясь густыми, обжигающими струями прямо на внутренние стенки, и Шейн отчетливо ощущает каждый этот толчок. Его собственная разрядка не такая обильная, но оргазм, прошивающий тело Шейна, оказывается мощнее предыдущих двух. Он зарождается там, в самой глубине, где сжимающаяся плоть массирует пульсирующий член, и расходится наружу дрожащими волнами по всему телу, от которых зубы стучат. Они замирают, намертво сцепленные друг с другом. Член Ильи медленно теряет твердость, и Шейн чувствует, как внутри постепенно уходит распирающее давление. Теплая струйка начинает сочиться у основания, когда тесная сцепка между ними слабеет. Она вытекает наружу, проскальзывая мимо ноющей, припухшей ткани медленной каплей, и стекает по яичкам Ильи на простыни. Шейн так и сидит на его бедрах, насаженный на теряющую твердость плоть, пока семя вытекает из его раскрытого нутра, собираясь под ними лужицей. Мышцы подрагивают и слабо сжимаются, пытаясь удержать сперму внутри, но он слишком сильно растянут. Он опускает лоб на грудь Ильи. Руки Ильи смыкаются вокруг его талии, и они оба просто пытаются перевести дыхание. Спустя долгое время член Ильи окончательно выскальзывает. Внезапная пустота после трех раундов кажется невыносимой. Но пальцы Ильи находят его. Они очерчивают припухший, скользкий вход, чувствуя это зияние, нежную плоть и сперму, всё еще сочащуюся наружу. Илья проталкивает два пальца внутрь и аккуратно заталкивает семя обратно. Шейн стонет. Его тело сжимается вокруг пальцев, пытаясь удержать влагу. То, как Илья возвращает собственное семя обратно в его тело, не позволяя ему пролиться, заставляет глаза щипать от подступающих слез. — Оставь внутри, — шепчет Шейн. — Держи его во мне. Пальцы Ильи ласкают его внутренние стенки, медленно и нежно, и уставшие мышцы Шейна трепещут вокруг них. Илья продвигает сперму глубже, закрывая вход двумя толстыми пальцами, и целует Шейна в потный висок. — Никуда оно не денется, — бормочет Илья ему в волосы. — Как и я. Шейна пробивает крупная дрожь. Его тело бессильно обмякает на груди Ильи — совершенно расслабленное, выжатое до капли; его раскрытое нутро сжимается вокруг пальцев Ильи слабыми, благодарными толчками. Сперма просачивается сквозь пальцы и течет вниз. Простыни под ними безнадежно испорчены. — Бывшая девушка не может получить тебя, — шепчет Шейн. От его голоса остался лишь хрип. — Я никогда ей и не принадлежал. — Пальцы Ильи мягко сгибаются внутри него, заставляя Шейна судорожно всхлипнуть. — Мое семя внутри тебя. Мое кольцо на твоем пальце. — Илья медленно вытаскивает пальцы — мышцы Шейна тянутся за ними, неохотно отпуская, — и крепко обнимает его за талию. — Во мне не осталось ничего, что я мог бы отдать кому-то другому. Всё у тебя. До последней капли. Через минуту Илья начинает гладить Шейна по волосам. — Ты жуткий человек, — протягивает он, и его голос полон благоговения. Шейн почти смеется. Смешок вырывается как влажный, измученный выдох прямо в ключицу Ильи. — Это ты из меня это вытаскиваешь. — Я не жалуюсь. — Илья прижимается губами к его потному виску. — Просто констатирую. Напомни мне никогда больше не заставлять тебя ревновать. — Тогда не садись со своими бывшими девушками в барах. — Я просто был вежливым! — Ты был идиотом. — Но в этих словах больше нет злости. Весь огонь растрачен — выжжен из Шейна и пролит между ними за эти три раунда пота, спермы и слез. Семя вытекает следом — теплой, скользкой волной, которая пропитывает простыни под ним. Ему бы почувствовать брезгливость, потянуться за салфетками, но он просто лежит здесь, опустошенный и истекающий влагой, и чувствует себя полностью присвоенным. Илья проводит пальцем по влажным следам между бедрами Шейна и подносит его к своим губам. Шейн наблюдает, как он пробует это на вкус — собственное семя, смешанное с его влагой, — и новая вспышка собственничества разгорается внутри, вспыхивая последним тлеющим угольком. Шейн притягивает Илью к себе за волосы и целует — медленно и глубоко. — Нам нужно в душ, — бормочет Шейн, перекатываясь Илье под бок. — Утром. — Простыни... — Утром. — Илья. — Тшш. — Илья притягивает его к себе со спины, укладывая ложкой, и закидывает руку ему на талию. Шейн накрывает ладонь Ильи своей. Кольцо врезается в их пальцы. — Мне жаль из-за ребенка, — шепчет Шейн в темноту. — Это не твоя вина. — Губы Ильи касаются затылка Шейна. А затем он добавляет: — Два процента — это не ноль. Шейн вытягивает шею, медленно моргая и глядя на Илью затуманенным, ошалелым взглядом. — Это не ноль, Шейн. Это мало. Но это не невозможно. А мы с тобой уже обыгрывали невозможные шансы. — Большой палец Ильи выводит медленный круг на животе Шейна. — Мы снова нашли друг друга. На это ведь тоже был, может, один процент шанса, да? Или даже меньше. Шейн не может говорить, глаза снова начинает заливать слезами. — Если это случится — значит, случится. Если нет — у нас есть Айри. Есть вот это. — Илья утыкается губами в плечо Шейна, оставляя невесомый поцелуй. — У нас есть всё. Шейн молча кивает. Он сильнее притягивает руку Ильи к себе, и это тепло пропитывает его кожу, проникая в самые кости. Два процента — это не ноль.