Любовь во тьме

Утренний свет пробирается на кухню тусклыми, размытыми полосами. Илья стоит у столешницы, наливает кофе и чувствует себя восхитительно разбитым. Его тело ноет — и это лучшее из возможных ощущений. Шею украшает цепочка синяков, которые исчезают под линией ворота и упрямо проступают снова чуть выше. На ключице красуется след от укуса, отзывающийся тупым, сладким жаром каждый раз, когда его касается хлопок футболки, и Илья то и дело ловит себя на том, что прижимает к нему пальцы. Зубы Шейна оставили эту метку, и Илья совершенно не собирается давать ей сойти. Он ставит на стол три тарелки. Яичница-болтунья. Тосты. Нарезанная клубника, выложенная идеальным веером на тарелке Айри, потому что она требует, чтобы фрукты ей подавали «как цветочек», а Илья еще ни разу ни в чем не отказал этому ребенку, и уж тем более в декоративном завтраке. Шейн появляется из коридора — только из душа, темные волосы всё еще влажные на висках. На нем безразмерные черные спортивные штаны и больше ничего. Его обнаженная спина — это холст, на котором Илья расписался в своих правах: красные следы укусов расцветают вдоль позвонков, багровые синяки спускаются к поясничным ямочкам. И всё же, несмотря на эти наглядные доказательства его абсолютной капитуляции несколько часов назад, осанка Шейна остается напряженной. Он передвигается по кухне с привычной, скупой точностью движений. Наливает в кружку зеленый чай. Ставит ее на стол. Поправляет солонку, чтобы она стояла на одной линии с перечницей. И всё это — в полном молчании; лицо невозмутимо, а свежевыбритая челюсть упрямо сжата так, что сразу ясно: он думает о чем-то сложном и пока не собирается этим делиться. Илья бесшумно подходит к Шейну со спины и обвивает тяжелыми руками его талию, плотно прижимаясь грудью к красивой, покрытой шрамами спине. Дыхание Шейна сбивается — из горла вырывается тихий, надломленный звук; на секунду он откидывается назад, опираясь на монолитную стену тела Ильи, но затем снова каменеет. — Кофе на столешнице, — говорит Шейн. Его голос звучит до боли ровно. — Не забудь. Остынет. — Пахнет вкусно, — бормочет Илья, утыкаясь носом в изгиб шеи Шейна, прямо поверх темного, наливающегося фиолетом синяка. Он вдыхает его запах. И тут же улавливает горьковатый, колкий всплеск тревоги. Илья хмурится, прижимаясь губами к теплой коже. Он тянется за своей кружкой и делает медленный глоток. — Почему ты ведешь себя странно? — Всё нормально, — отзывается Шейн. — Просто думал о том, как состыковать наши графики на следующий месяц. — Ну да. — Илья абсолютно не убежден. Челюсть Шейна сжата так крепко, что под ухом дергается желвак. — И еще, — добавляет Шейн, и его голос падает до болезненно нарочитой небрежности. Он упорно не поднимает взгляд от мраморной столешницы. — Я тут подумал. Если бы моя мать не вмешалась. Если бы мы не поехали в Орландо... — Пауза. — Ты бы женился на Микаэле? На кухне повисает абсолютная тишина. Илья ставит кружку. — Шейн, — произносит он, и его голос срывается на глухой, низкий рокот. — Это просто вопрос, — мгновенно уходит в глухую оборону Шейн, и его щеки заливает неровный защитный румянец. Он наконец поднимает лицо; его карие глаза агрессивно пусты. — Я к тому, что вы довольно долго были вместе. Она красивая. Талантливая. Логично предположить, что в конце концов... Илья прижимает его к столешнице. Его большие ладони тяжело ложатся Шейну на бедра. Он чувствует, как тот вздрагивает под их весом. — Прекрати, — мягко приказывает Илья. Шейн захлопывает рот, кадык дергается на горле. Запах его тревоги густеет — отчаянная, ноющая уязвимость, от которой грудь Ильи болезненно сжимается. — Посмотри на меня, — говорит Илья. Взгляд Шейна мечется и цепляется за воротник футболки Ильи. — Илья, я просто... — Смотри. На. Меня. Медленно, с неохотой Шейн поднимает взгляд. От неприкрытого страха в этих темных глазах Илья едва не падает на колени. Этот блестящий, пугающий мужчина, который подчиняет себе целые арены и прогибает мир под себя, стоит на их кухне и ревнует. Тихая, всепоглощающая ревность, признаться в которой вслух для Шейна слишком унизительно, поэтому он рядит ее в одежды гипотетического любопытства. Илья скользит руками выше, его большие пальцы очерчивают хрупкую линию нижних ребер Шейна. — Я встречался с ней, потому что так было проще, — говорит он без всякого притворства. — Она была рядом. Но я ни разу не посмотрел на нее и не увидел рядом с ней своего будущего, Холландер. Пальцы Шейна дергаются, словно он хочет оттолкнуть Илью, но вместо этого его руки поднимаются и вцепляются в предплечья партнера. Илья подается вперед, пока они не начинают дышать одним воздухом, пока жар их тел не стирает те жалкие несколько сантиметров, что их разделяют. — Ты правда думаешь, что я хочу стоять у алтаря с кем-то другим? Думаешь, я хочу жениться на ком-то, кроме тебя? Глаза Шейна блестят, влажные и переполненные эмоциями. Он прикусывает нижнюю губу, снова отводя взгляд. Илья поднимает руку и берет лицо Шейна в ладонь, поглаживая большим пальцем дорожку веснушек. — Если бы твоя мать не вмешалась, и если бы мы не поехали в Орландо, я бы просто прожил остаток жизни абсолютно несчастным. У меня не было запасного плана, Шейн. Есть только ты. Мягкий, надломленный выдох срывается с губ Шейна. Он наклоняет голову, тяжело утыкаясь лбом в ключицу Ильи. — Я ненавидел это, — признается Шейн, уткнувшись в грудь Ильи, наконец-то давая голос тому уродливому, собственническому чувству внутри себя. — Всех, кто думал, что у них есть на тебя хоть какой-то шанс. Волна темного, первобытного удовлетворения прокатывается по венам Ильи. Он крепко обхватывает Шейна за плечи, зарываясь лицом в его влажные волосы. — Шейн, — шепчет Илья ему на ухо, едва касаясь губами раковины. — Я был твоим, когда ты разбил мне сердце, и я твой сейчас. Это ничего не меняет. Шейн поворачивает голову, его губы находят горло Ильи. Он прижимается влажным, открытым поцелуем прямо к бьющейся жилке — горячая, отчаянная печать собственничества. — Команда знает, что что-то произошло. — Команда думает, что у меня было неудачное свидание с сумасшедшей женщиной. Вот и всё. — Пообещай мне кое-что, — говорит Шейн, слегка отстраняясь. — Всё, что угодно. — Больше не садись с ней за один стол. Не отвечай на ее звонки. Не будь вежливым ни с кем, кто пытается с тобой флиртовать. — Пальцы Шейна крепче сжимаются на запястьях Ильи. — Я этого не хочу. Илья подается вперед и прижимается лбом ко лбу Шейна. Их носы соприкасаются. Он чувствует, как по телу Шейна пробегает дрожь, словно электрический ток. — У тебя мое кольцо, — бормочет Илья. — У тебя моя дочь. В тебе до сих пор мое семя с ночи. Шейн едва не давится воздухом. — Илья. — Что? Я просто честен. — Он приподнимает подбородок Шейна большим пальцем. Их взгляды скрещиваются. — Мне плевать на нее. Я собираюсь жениться на тебе на глазах у всех, и я буду держать тебя за руку на улице, и я буду представлять тебя как своего мужа каждому, кто был достаточно глуп, чтобы думать, будто любовью всей моей жизни может быть кто-то другой. Шейн пристально смотрит на него. Его нижняя губа вздрагивает, а затем он прикусывает ее — с силой — и притягивает Илью к себе для поцелуя. Медленного. Глубокого. Щемящего. Руки Шейна скользят с запястий Ильи на его шею, пальцы зарываются в кудряшки на затылке, а Илья обхватывает Шейна за талию и просто держит. Когда они отстраняются друг от друга, Шейн утыкается лбом в челюсть Ильи. — Я люблю тебя, — бормочет Шейн. — Я люблю тебя, — эхом отзывается Илья.

***

Оттава, Онтарио, 11 ноября 2026 года Илья стоит на центральной точке вбрасывания, лезвия его коньков чертят неглубокие полумесяцы на изрезанном льду. Напротив него — центрфорвард «Торонто Гардианс» по фамилии Генри, пацан, от которого так и фонит нервным напряжением. Он сверлит мальчишку взглядом, его ореховые глаза пустые и хищные. Илья разминает плечи. Под тяжелыми щитками покрытая синяками кожа — там, где Шейн заявил на него свои права, — пульсирует сладким жаром. Судья вбрасывает шайбу. Илья бьет клюшкой по льду. Быстро, жестоко, выверенно. Он выигрывает вбрасывание, откидывая жесткий каучук назад на Ника Шуинара к синей линии. Перед ним открывается свободный лед. Илья ускоряется, мощные бедра работают как поршни, ветер ревет в ушах. Он — машина, созданная для одной-единственной цели. — Роз! — рявкает Трой с правого фланга. Барретт сегодня наэлектризован до предела, жаждая снова пустить кровь своей бывшей команде. Шуинар выдает четкий пас точно в крюк Трою, который принимает его на ходу, пролетая мимо защиты «Торонто». Илья читает игру, мощно накатывая на пятак и вспарывая лед под коньками. Он находит брешь в обороне, занимает позицию; клюшка поднята и готова к броску. Трой имитирует бросок, выдергивая на себя вратаря «Торонто», а затем вслепую, с неудобной руки, выдает идеальный пас прямо в слот. Илья не думает. Он позволяет мышечной памяти взять на себя всю первобытную ярость этого движения. Он падает на одно колено, вкладывает весь свой вес в прогиб клюшки и прошивает ворота мощным щелчком в касание. Хлесткий звук композита о жесткую резину оглушает. Долю секунды спустя шайба со свистом влетает в «девятку», и тугая сетка ворот тяжело вздрагивает от удара. За стеклом вспыхивает красная лампа. Ревет сирена — массивный, сотрясающий грудную клетку звук, за которым тут же следуют грохочущие басы «All I Do Is Win». Илья выдыхает хриплый победный крик, вскидывая руки. Трой врезается в него первым, едва не сбивая с ног и дико хохоча. Затем налетает Будрам, стискивая их в сокрушительных объятиях. Запах их пота и адреналина кажется чистым, победным. Проезжая вдоль скамейки запасных, отбивая перчатки и тяжело дыша, Илья поднимает взгляд на трибуны. Он вспоминает, как приехал в Оттаву восемь лет назад. Команда тогда была разрозненным хаосом, ступенькой в карьере, которую он презирал. Он был таким высокомерным, таким злым. А теперь, глядя на одобрительно кивающего со скамейки тренера Вибе и на ликующего в пресс-ложе Харриса, Илья чувствует в груди яростную, территориальную гордость. Это его стая. Спустя полчаса раздевалка представляет собой влажное, хаотичное логово Альфа-энергии, громкой музыки и тяжелого запаха пота и мокрой экипировки. Они выиграли со счетом 4:2. Атмосфера наэлектризована до предела. Илья сидит на своем месте; адреналин медленно уходит из крови, оставляя после себя приятную, сытую усталость. Он стягивает пропитанную потом джерси и нагрудник. Прохладный воздух касается темных синяков, расцветших на его груди и ключицах. Он даже не пытается их скрыть. Илья лезет в сумку и достает телефон. Большой палец стирает каплю конденсата с экрана, открывая сообщения.

22:00

«Забил гол в третьем периоде. Думал о тебе, когда щелкал по шайбе».

Шейн Холландер: «Ты халтурил на возврате в оборону, но бросок был неплох».

«Тебе невозможно угодить». «Жаль, что тебя здесь нет, чтобы почувствовать запах моего пота».

Шейн Холландер: «Мерзость. Возвращайся домой целым».

«Наша дочь хочет показать тебе свой новый рисунок».

«Я скучаю».

Низкий, рокочущий рык вибрирует в горле Ильи. Он очерчивает пальцем контур сообщения, и острая, тяжелая тоска по партнеру и их щенку внезапно сворачивается тугим комом в животе. — Эй, Роз. Илья блокирует телефон и поднимает взгляд. Уайатт с измученным стоном падает на скамейку рядом с ним. Вратарь насквозь промок, от него так и веет холодом арены и колоссальным напряжением. Уайатт начинает вяло расстегивать свои массивные ножные щитки. Илья какое-то время наблюдает за ним. Он наклоняется вперед, опираясь предплечьями на голые колени. Чувство вины за миннесотскую катастрофу на прошлой неделе оставляет кислый привкус в желудке. Команде пришлось разбираться с криками Микаэлы, деньгами за молчание и всей этой уродливой грязью из прошлого Ильи, выплеснувшейся на его стаю. — Хейз, — говорит Илья. — Я хочу сказать... мне жаль. Насчет бара. Уайатт замирает; толстый кожаный ремешок безвольно свисает с его пальцев. Он удивленно моргает. — А? Та история с балериной? — Да. С Микаэлой. — Илья хмурится, опуская взгляд на резиновое покрытие пола. — Это моя вина. Я не должен был втягивать в это команду. Вы были там, пытались просто выпить пива, а она подняла дикий шум. Прошу прощения за этот цирк. Уайатт издает короткий смешок и возвращается к возне с застежками. — Чувак, всё нормально. Серьезно. Ты читал «Людей Икс»? Драма — это чуть ли не обязательное условие для игры в команде. К тому же Будрам наблевал мне на ботинки в мой первый сезон, так что планка «худшего выезда» у нас довольно высока. Илья тихо выдыхает, и напряжение в груди отпускает лишь на самую малость. — Она... она очень громко орала. — Ну да, люди иногда слетают с катушек. — Уайатт наконец скидывает левый щиток и полностью поворачивается к Илье; выражение его лица смягчается, становясь искренним и абсолютно лишенным осуждения. — Мы команда, Роз. Ты прикрывал нас годами. Тренер всегда говорит: всё остается в раздевалке, верно? Что бы там ни происходило, тебе не нужно извиняться за то, что у тебя есть личная жизнь. Мы за тебя горой. Эта чистая, безусловная преданность обжигает горло Ильи. Он протягивает руку, хлопает Уайатта по плечу огромной ладонью и один раз крепко сжимает. — Спасибо, — бормочет он. — Хорошая команда. Уайатт ухмыляется — светло и легко — и тянется за полотенцем. — Лучшая в лиге, Кэп. А теперь иди в душ, от тебя несет мокрой псиной. Илья фыркает, поднимаясь. Воздух в коридоре, ведущем к душевым, густо затянут белым паром. Илья перекидывает полотенце через голое плечо. Влажный жар окутывает кожу, успокаивая кричащую боль в бедрах и глубокую, приятную ломоту в пояснице. Он сворачивает за угол и замирает. Втиснувшись в узкую нишу у самых душевых, Трой прижимает Харриса к крашеной шлакоблочной стене. В этом нет ничего запретного; для Ильи это выглядит абсолютно естественно. Трой, всё еще в пропитанном потом термобелье, с влажными, прилипшими ко лбу волосами, наклоняется, заключая Харриса в кольцо рук, и медленно, долго целует его в уголок губ. Харрис издает тихий, довольный звук. Он прижимает планшет к груди, его большой палец замирает на светящемся экране, а взгляд смягчается за стильной оправой очков, когда он подается навстречу этой ласке. Илья наблюдает за ними, и в его груди разливается тяжелое, тягучее тепло. Десять лет назад подобная картина с двумя Альфами в раздевалке НХЛ была бы настоящим чудом. Теперь же это просто среда. Трой отстраняется, заметив Илью краем глаза. Он не вздрагивает. Просто ухмыляется, смахивая каплю пота с подбородка. — В «Monks», — говорит Трой, его голос слегка отдается эхом сквозь шипение воды в душевых. — Идет вся команда. Ник уже подкупает вышибалу. С нами, Роз? Илья фыркает, перекладывая несессер в другую руку. — Я слишком стар для «Monks» по средам. Идите. Пейте отвратительное пиво. Не давайте Луке петь в караоке. — Ничего не обещаю, — смеется Трой. Проходя мимо, он стукается костяшками о бицепс Ильи и исчезает в стене пара. Илья шагает к нему. Харрис блокирует планшет и поднимает взгляд. Он выглядит безупречно строгим, словно липкая, тяжелая атмосфера раздевалки его ничуть не задевает. — Харрис, — говорит Илья. Слоги звучат густо и тяжело. Он останавливается в нескольких шагах от него, внезапно остро осознав собственные огромные, помятые после игры габариты на фоне человека, который охраняет публичный имидж команды. — Я хочу сказать спасибо. За прошлую неделю. — В Миннесоте, — поясняет Илья. Стыд всё еще выжигает внутренности. — С Микаэлой. Ты и тренер Вибе... вы разобрались с шумихой. С соцсетями, с деньгами за молчание. Это был настоящий кошмар. Харрис машет рукой, и этот жест выглядит агрессивно-пренебрежительным. — За это команда мне и платит, Илья. Соглашения о неразглашении и блокировка в СМИ — это просто обычные пиар-будни. К тому же Брендан терпеть не может, когда кто-то лезет к его парням. Тебе не нужно благодарить меня за то, что я выполняю свою работу. Илья хмурится, его широкая грудь вздымается от глубокого вдоха. — Это была моя проблема. Я притащил ее в команду. — Ты ничего не притаскивал, — мягко поправляет Харрис. Его взгляд падает вниз на полсекунды, скользя по обширным, ярким синякам на ключице Ильи — неоспоримым, собственническим следам укусов, которые Шейн оставил, чтобы пометить свою территорию. Взгляд Харриса возвращается к лицу Ильи, абсолютно лишенный осуждения. — Знаешь, — начинает он, и его тон становится успокаивающим. — Тебе никогда не нужно оправдываться. Ни передо мной, ни перед Бренданом. Мы знаем тебя, Илья. Мы знаем, что для тебя важно. Инстинкты Альфы в Илье вспыхивают мгновенно — горячий территориальный импульс отдается в ушах тяжелым стуком крови, готовность защищать свою пару и щенка. Но Харрис лишь улыбается — легкой, всё понимающей улыбкой. — Монреаль всего в двух часах езды, — небрежно бросает Харрис, хотя ничто из того, что он делает, не бывает по-настоящему небрежным. Он поправляет планшет под мышкой. — А дети растут быстро. Я знаю, сколько времени могут отнимать обязанности крестного. Пульс Ильи внезапно срывается в бешеный ритм. — Если тебе когда-нибудь понадобится пропустить добровольную утреннюю раскатку, чтобы почитать «Блуи» одной пятилетней девочке, — продолжает Харрис, выдерживая взгляд Ильи с непоколебимой мягкостью. — Или если... один игрок «Вояжерс» случайно окажется в городе и ему понадобится безопасный, скрытый от чужих глаз маршрут в семейную ложу на арене после матча. Ты просто скажи мне. Я подстрою расписание. Тебе не нужно прятать от нас важные вещи, Илья. Не здесь. Первобытный, защищающий зверь внутри Ильи — тот самый, что целое десятилетие кидался на тени, — наконец опускает голову и успокаивается. Харрис не просит признаний. Он не выпытывает биологическую правду об отцовстве Айри, не заставляет Илью произносить имя Шейна вслух. Он просто считывает ту огромную, невысказанную истину, которая сквозит в изнеможении и преданности Ильи. — Она... — Илья с трудом сглатывает, горло внезапно сводит болезненным спазмом. Он смотрит на Харриса, окончательно сбрасывая свою высокомерную броню. — Она — весь мой мир. — Он медленно улыбается. — Они оба. Харрис нежно улыбается. Он протягивает руку и похлопывает Илью по мощному предплечью. — Я знаю, здоровяк, — бормочет он. — Мы тебя прикроем. А теперь иди в душ. Иди, позвони своей семье.

***

Казалось бы, смотреть по телевизору на то, как Илья Розанов играет в хоккей, к этому времени уже должно было войти в привычку. Шейн смотрел, как этот мужчина выходит на лед, с тех пор, как им было по семнадцать лет — на разных катках, в разных странах, сквозь огромную, пугающую пропасть их секрета длиною в десятилетие. Он смотрел, как Илья играет, со скамеек запасных соперника, пока его собственное сердце бешено колотилось под нагрудником; он смотрел на него из гостиничных номеров по телевизору, притворяясь, что ему плевать на счет; и он смотрел на него из тихой темноты своей монреальской квартиры с новорожденным младенцем, спящим на его груди, и с чем-то горячим и неразрешенным, обжигающим изнутри. Пора бы уже к этому привыкнуть. Но, к сожалению, этого так и не произошло. На экране снова повтор: Илья опускается на колено — вся эта великолепная, первобытная свирепость щелчка в касание, бутылка с водой, отлетающая от верхней сетки ворот, словно пробка от шампанского. Комментаторы захлебываются восторгом. Шейн убавил громкость до четырех, потому что Айри свернулась калачиком у него под боком; ее щека вжата в сгиб между его ребрами и бедром, а крошечный кулачок запутался в подоле футболки. Она провалилась в сон минут двадцать назад — буквально на полуслове, прямо посреди объяснений, почему на рисунке Ане нужна корона («потому что она собака-королева, папочка, это же очевидно»), — и у Шейна просто не поднялась рука ее переложить. Мать ушла час назад, поцеловав Айри в лоб и бросив на Шейна взгляд, который говорил о сорока семи вещах разом, хотя она не сочла нужным произнести ни слова. Его матери никогда не требовались слова, когда хватало одной выразительно приподнятой брови. Теперь остались только он, спящая дочь, мерцание экрана телевизора и медленный, медитативный ритм его пальцев, неспешно перебирающих темные волосы Айри. На экране снова крутят повтор. Гол Ильи, на этот раз с другого ракурса — камера сверху показывает, как он занял позицию в слоте и как защита «Торонто» не замечала его, пока не стало слишком поздно. Шейн смотрит, как шайба срывается с крюка Ильи. Смотрит на ее выверенную, сокрушительную траекторию, и от всего этого сладко щемит в груди. «Это мой мужчина», — думает Шейн, и абсолютная простота этой мысли ошеломляет. Он заправляет прядь за ушко Айри. Она ворочается, прижимаясь еще ближе, и ее горячее, влажное дыхание согревает ему бок. Шейн прижимается губами к ее макушке. — Твой папа забил, — бормочет он. Она даже не шевелится. Его телефон жужжит на подлокотнике дивана. Он тянется к нему свободной рукой. Экран загорается. Входящий вызов: Илья. Разряд пьянящего предвкушения — такого, для которого он уже слишком стар, но которое каким-то чудом всё еще испытывает, — прошивает позвоночник. Он смахивает иконку на экране и подносит телефон к уху. — Холландер. — Голос Ильи звучит так, будто его всё еще кроет от послематчевого адреналина. Шейн слышит на фоне урчание двигателя и приглушенный шум дороги. — Соскучился? — По кому это? — спрашивает Шейн, притворяясь дурачком, хотя на губы уже упрямо лезет улыбка. — Я был занят тем, что укладывал нашу дочь спать. Кое-кто из нас тут вообще-то выполняет родительские обязанности. Илья издает короткий смешок. — Врешь. Ты сам написал. Ты скучал. Наверняка сидел на диване, критиковал мой возврат в оборону, а потом я щелкнул по шайбе, и ты подумал: «Боже, мой Альфа просто великолепен». Шейн закатывает глаза, но внутри всё предательски сжимается. — Твой возврат в оборону был небрежным. Ты оставил левый край абсолютно открытым для «Торонто». — Но бросок, — настаивает Илья, и его голос опускается до того самого тягучего, обволакивающего тона. — Расскажи мне про бросок, Шейн. — Бросок был нормальным, — гладко лжет Шейн. — Нормальным. — Приемлемым. — Вот я сейчас приеду домой, — произносит Илья, и эта угроза пропитана темным, дразнящим обещанием, — и заставлю тебя признать, что это был лучший гол сезона. Я заставлю тебя повторить это столько раз, что ты сорвешь голос. Я хочу слышать это снова и снова. Горячая, плавящая волна нежности и желания собирается внизу живота. Шейн зарывается лицом в волосы Айри, чтобы скрыть свою глупую, беспомощно влюбленную улыбку. — Ты идиот, — шепчет он. — Я победитель, — поправляет Илья. Повисает несколько секунд тишины, прежде чем он говорит снова: — Я думал о тебе. Когда забил. Я смотрю на трибуны и знаю, что ты смотришь. Дома. На диване. И мне хочется тебе позвонить. — Пауза. — Глупо, наверное. — Это не глупо, милый, — говорит Шейн. И лишь секунду спустя понимает, что только что назвал Илью тем самым старым ласковым прозвищем. — Я теперь твой милый? Не только наша дочь? — Заткнись, Рози. — Я хочу звонить тебе каждый раз, — продолжает Илья. — Каждую игру. Каждый гол. Я хочу брать телефон и говорить тебе, что я выиграл, как будто я снова ребенок. Как в первый раз. Шейн закрывает глаза. Его большой палец нащупывает кольцо на безымянном. — Можешь звонить каждый раз, — говорит Шейн. — Я буду отвечать каждый раз. — Даже когда я проигрываю? — Особенно когда ты проигрываешь. Ты становишься просто невыносимым после поражений. Кто-то же должен оттаскивать тебя от края пропасти. Илья тихо смеется, и этот звук разливается в груди Шейна теплом. — Ты худший партнер в мире. — Это ты сделал мне предложение. — Да. Главная ошибка моей жизни. — Теперь ты от меня никуда не денешься. — Мое любимое наказание, — отвечает Илья, и Шейн буквально слышит улыбку в его голосе. — Я буду минут через двадцать. У нас есть еда? — Мама оставила в холодильнике немного курицы. Только не разбуди нас, когда придешь. — Ничего не обещаю, — говорит Илья, и связь обрывается. Шейн роняет телефон на подушку; сердце выбивает сбивчивый ритм о грудную клетку. После всех этих лет Илья всё еще способен заставить его почувствовать себя взволнованным, по уши влюбленным новичком всего тремя словами. Спустя ровно пятнадцать минут щелкает замок входной двери. Шейн не шевелится, просто вслушивается в уютные звуки того, как Илья возвращается домой. Тяжелый стук спортивной сумки о пол в прихожей. Шорох снимаемой куртки. Мягкие шаги в тапочках по паркету. Илья выруливает из-за угла в гостиную, и от одних только его габаритов пространство словно сжимается. Он выглядит настолько красиво-уставшим, насколько это вообще возможно. Он не произносит ни слова. Просто подходит, опирается большими руками на спинку дивана и наклоняется. Оставляет мягкий, долгий поцелуй на макушке Айри. Она слегка шевелится, издав тихий, сопящий звук, и лицо Ильи смягчается от нежности. Затем Илья переводит взгляд на Шейна. Он приподнимает его подбородок двумя шершавыми пальцами и накрывает губы своими. Шейн приоткрывает рот, со вздохом отвечая на знакомый напор, его рука поднимается и обхватывает широкое запястье партнера. Когда они отстраняются, Илья обходит диван и падает на подушки рядом с ними с тяжелым, драматичным стоном. Он вытягивает свои длинные ноги и со стуком роняет голову Шейну на плечо. — Я мертв, — заявляет Илья в потолок. — Мои ноги больше не функционируют. Тебе придется носить меня на руках. — У меня больная спина, забыл? — шепчет Шейн, слегка сдвигаясь, чтобы Илье было удобнее лежать у него под боком. — А ты весишь двести двадцать фунтов. — Ты сильный, — бормочет Илья, мазнув носом по шее Шейна. — Справишься. Они сидят так какое-то время. Телевизор продолжает работать, отбрасывая на них троих прохладный, мерцающий свет. Айри теперь лежит поперек их коленей, всё еще крепко спящая. Аня устроилась на полу у ног Ильи, положив тяжелую морду на его тапок. — Хейден написал мне, — говорит Шейн через пару минут. — М-м. — Глаза Ильи закрыты. Он выглядит так, будто отключится секунд через тридцать. — Зовет в гости. В воскресенье. Они с Джеки устраивают тусовку у бассейна. Один ореховый глаз открывается. — У бассейна. — У них бассейн с подогревом. Дети тоже будут. Сказал брать Айри. — Пайк зовет меня? — Он зовет нас. Он написал: «Передай своему гигантскому русскому жениху, что Джеки готовит ребрышки, и если он не придет, я восприму это как личное оскорбление». Теперь открыты оба глаза. Илья отрывает голову от плеча Шейна, выглядя искренне удивленным. — Сказал «гигантскому»? — Сказал «гигантскому». — Мне это нравится. Демонстрирует уважение к моим габаритам. — Илья задумывается на мгновение, лоб морщится. — Его дети всё еще психи? — Его дети просто дети, Илья. — В прошлый раз Эмбер пыталась меня утопить. — Она просто макала тебя под воду. Это такая игра. — Она держала меня под водой девять секунд. Я считал. — Ей восемь лет. — Теду Банди тоже когда-то было восемь. — Но Илья уже улыбается своей медленной, кривоватой ухмылкой. — Ладно. Мы пойдем. Передай Пайку, что я принесу вино. — Он будет пить пиво. — Вино для Джеки. У Джеки есть вкус. — Илья снова кладет голову на плечо Шейна. — В воскресенье. — В воскресенье, — подтверждает Шейн. Когда в воскресенье они приезжают к Хейдену, над бассейном поднимается пар. Белые клубы струятся над бирюзовой гладью в холодный воздух — точь-в-точь кадр из документального фильма о горячих источниках. Айри плещется на мелководье с Артуром: он учит ее лежать на спине. Близнецы оккупировали надувные шезлонги на другом конце бассейна, увлеченно делая селфи. Тем временем Эмбер прыгает «бомбочкой» с трамплина. Шейн сидит на ступенях у бортика, теплая вода доходит ему до груди, а Илья устроился позади. Шейн сидит между коленями Ильи, прислонившись спиной к его широкой груди; руки Ильи расслабленно обвивают его талию под водой. Подбородок Ильи покоится на макушке Шейна. Его большой палец рассеянно выводит ленивые круги на бедре Шейна под водой. Каждые несколько минут он прижимается губами к его влажным волосам — так мимолетно, что Шейн мог бы счесть это игрой воображения, если бы не тепло, каждый раз разливающееся по затылку. — Я просто к тому, что… — произносит Хейден, проплывая мимо на вырвиглазном неоново-розовом надувном фламинго и чудом удерживая банку пива в одной руке. — Хватит смотреть на моего лучшего друга так, будто хочешь его сожрать. Илья даже не потрудился отвести взгляд от Шейна. Он лишь сдвигает большие пальцы на миллиметр выше по его талии; в уголке его губ играет легкая, собственническая ухмылка. — Я просто слежу, чтобы он не утонул, Пайк. Он очень маленький, а вода очень глубокая. — Во мне метр семьдесят восемь, — с невозмутимым видом парирует Шейн, плеснув горстью воды прямо Илье в лицо. Илья моргает сквозь капли, абсолютно спокойный. — Вот именно. Крошечный. На один укус. — Итак, — говорит Хейден, делая долгий глоток и глядя на них двоих с выражением человека, у которого есть твердое мнение и совсем мало терпения. — Значит, это правда. Шейн слегка напрягается. — Что происходит? — Вот это. — Хейден обводит их банкой пива. — Вы двое. В моем бассейне. Ведете себя... как парочка. — Мы и есть парочка, — замечает Илья поверх макушки Шейна. — Парочкам это свойственно. — Да нет, я всё понимаю. Просто... — Хейден делает еще один глоток. — Пять лет назад вы не могли пересечься на одной парковке, чтобы кто-то из вас не сорвался. А теперь вы тут разыгрываете сцену из «Титаника» в моем бассейне с подогревом. Мне нужно время, чтобы это принять. — Мы не разыгрываем «Титаник», — ворчит Шейн. — Ты буквально сидишь у него между ног, пока он обнимает тебя и смотрит вдаль. Вы вылитые Джек и Роза. Только вы бы оба влезли на ту дверь, потому что никто из вас не привык сдаваться. — Очень романтичное сравнение, — задумчиво произносит Илья. — Но я не собираюсь умирать в океане. Я русский. Мы выживаем везде. — Справедливо. — Хейден вытягивает ноги под водой, и его ступни на мгновение всплывают на поверхность, как бледные волосатые буйки. — Итак. Свадьба. Когда? Шейн чувствует, как грудь Ильи позади него вибрирует от смешка. — Мы пока не делаем официальных объявлений, — говорит он, прежде чем Илья успевает открыть рот. — А кто говорит об официальных? Я спрашиваю как твой лучший друг. Мне нужна дата, чтобы записаться на примерку костюма. А Джеки хочет знать, пора ли ей заводить доску в Pinterest. — У Джеки уже есть доска в Pinterest, — отзывается Илья. — Она мне ее скидывала. — Она что? — Шейн слегка выворачивается, глядя на Илью снизу вверх. — Там всё очень со вкусом. Она знает в этом толк. Я сказал ей «нет» на ледяную скульптуру. — С каких это пор вы с Джеки обсуждаете нашу свадьбу? Илья пожимает плечами. — Она спросила. Я просто вежливый человек. — Ты наложил вето на ледяную скульптуру, не посоветовавшись со мной? — Шейн. Тебе не нужна ледяная скульптура. — Может, я хочу ледяную скульптуру! — Не хочешь. Шейн отворачивается обратно. Он действительно не хочет ледяную скульптуру. И это бесит. Хейден наблюдает за ними с едва скрываемым восторгом. — Боже, как я по этому скучал, — говорит он. — По вашим перепалкам. Пять лет ты был таким грустным и мрачным — а это в сто раз лучше. — Я не был грустным и мрачным. — Шейн, ты был самым грустным и мрачным мужиком в Национальной Хоккейной Лиге, а это лига, под завязку забитая грустными и мрачными мужиками. — Хейден допивает пиво и ставит пустую жестянку на бортик бассейна. — Я просто рад, что вы счастливы. Вы оба. С трамплина кто-то снова прыгает «бомбочкой». Поднятая волна перехлестывает через край бассейна и окатывает полотенца, которые Хейден аккуратно сложил на шезлонге. Эмбер выныривает с широченной ухмылкой. — Эмбер! — кричит Хейден. — Что я говорил про радиус брызг? — Ты сказал следить за ним! — И ты следила? — Я следила! Хейден вздыхает, узнавая себя в миниатюре. Он смотрит на Шейна. — Видишь, что бывает? У тебя один ребенок, и она вежливая и воспитанная. У меня четверо, и они все абсолютно дикие. — Он начинает отгребать на своем фламинго подальше. — Пойду в дом, помогу Джеки. Если вы двое начнете тут сосаться, я вызову копов. — Мы будем вести себя просто идеально, — кричит ему вслед Илья; его голос так и сочится фальшивой невинностью. — Ты специально его выводишь, — бормочет Шейн, как только Хейден скрывается из виду. — Это мое любимое хобби, — отвечает Илья. — Сразу после вот этого. — Сидеть в горячем бассейне? — Обнимать тебя, — гладко, без малейших усилий и без единой капли стыда поправляет Илья. *** Одна неделя спустя… Это общепризнанный, неоспоримый факт: Шейн и спонтанность несовместимы. Он планирует. Он выполняет. Он сидит на строгой, безрадостной спортивной диете и просчитывает каждый возможный угол площадки еще до того, как лезвие его конька коснется льда. И всё же, каким-то образом прямо сейчас он стоит в их просторной ванной, закованный в то, что можно описать лишь как вторую кожу из сине-черного спандекса, и пытается вспомнить, как дышать. Костюм Найтвинга не оставлял места для воображения. Он облегал каждую линию его безупречного, гладкого тела, обрисовывая бедра и изгиб талии так, что это казалось почти незаконным. Когда Илья невзначай обмолвился о костюмированной хэллоуинской вечеринке «Кентавров», которую устраивал Харрис, он преподнес это приглашение как нечто хрупкое, что боялся разрушить. — Харрис устраивает вечеринку. В основном только свои. Тебе не обязательно идти. Я сказал ему, что ты занят, он поймет. Мысли Шейна мгновенно, болезненно метнулись на годы назад — в то время, когда Илья хотел ходить на вечеринки к друзьям вместе с ним, а Шейн был вынужден отказываться, задыхаясь в клетке собственной тайны из-за парализующего страха. Воспоминание об этом одиночестве горькой волной поднялось внутри, и, прежде чем Шейн успел всё обдумать, он выпалил: — Я пойду. Именно так он и оказался в маске-домино, сомневаясь в собственных жизненных решениях. — Папочка, а почему у тебя такая маленькая маска? Айри сейчас гостит у его родителей, наряженная в кигуруми-тыкву. Позади нее мать Шейна свернулась калачиком на диване, читая «Нормальных людей», в то время как отец, сосланный на пол, занят сборкой нового замка из LEGO для внучки. — Потому что это маска супергероя, детка, — говорит Шейн, наклоняясь ближе к телефону. — Она функциональная. — Она выглядит глупо. Прежде чем Шейн успевает встать на защиту тактических достоинств мстителей из комиксов DC, на него падает огромная тень. Илья входит в кадр позади Шейна, одетый как Бэтмен. Литая черная броня плотно обтягивает его мускулистую грудь и мощные, тяжелые бедра. Он еще не надел шлем с ушами, оставив свои растрепанные русые кудряшки на свободе, но темный макияж, размазанный вокруг ореховых глаз, придает ему совершенно дикий, хищный вид. Илья кладет тяжелый подбородок на макушку Шейна, обхватывая его талию своими массивными руками в бронированных перчатках. — Ничего не глупо, — рокочет Илья в телефон, сверкнув своей кривоватой, ленивой улыбкой в экран. — Папочка — очень грозная птица. Будет бороться с преступностью. И, наверное, будет жаловаться на пробки по пути на место преступления. Айри прикрывает рот ладошкой, хихикая. — Ты выглядишь страшно, папа! — Я очень страшный, — торжественно соглашается Илья. — И я съем все твои вкусняшки, если ты не ляжешь спать, как просит бабушка. Они болтают еще минут пять, пока Юна не зовет Айри ужинать. Экран гаснет. В ванной внезапно становится очень тихо. Илья продолжает крепко держать Шейна за талию, его большие пальцы поглаживают гладкий спандекс на бедрах партнера. В зеркале Шейн видит, как меняется выражение лица Ильи: игривая легкость исчезает, уступая место чему-то предельно внимательному и осторожному. — Нам не обязательно идти, — мягко произносит Илья на ухо Шейну. — Если ты нервничаешь. Мы останемся здесь. Я закажу ужасную пиццу, которую ты не будешь есть, и мы посмотрим фильмы. Шейн откидывается на грудь Ильи и смотрит на их отражение. Капитан «Монреаль Вояжерс» и капитан «Оттава Кентаврс». Пятнадцать лет пряток, лжи и тщательно согласованных расписаний. — Нет, — выдыхает Шейн. Он разворачивается в объятиях Ильи, скользя ладонями вверх по жесткой, литой груди костюма Бэтмена, пока его пальцы не зарываются в кудри на затылке Ильи. — Я хочу пойти. Я хочу войти с тобой в зал и не расходиться по разным углам. Я хочу пойти на дурацкую вечеринку со своим до одури привлекательным женихом. Ореховые глаза Ильи темнеют от внезапного, всепоглощающего прилива нежности. — Ты уверен? — Я никогда ни в чем не был так уверен, — шепчет Шейн, целуя Илью в правую щеку. Илья больше не спрашивает. Он просто опускает голову и накрывает губы Шейна жадным, отнимающим дыхание поцелуем. К тому моменту, как они отстраняются друг от друга, пульс Шейна бешено бьется в горле, а губы горят и припухли. — Идем, — бормочет Илья. — Пока я не стянул с тебя этот нелепый костюм и мы вообще не пропустили вечеринку. Дорога до пригорода сливается в размытое пятно из уличных фонарей и нервной энергии. Дом Троя и Харриса — великолепный, раскинувшийся вширь двухэтажный кирпичный особняк, чьи окна светятся теплым золотистым светом на фоне ноябрьской ночи. Шейн делает глубокий, дрожащий вдох, когда Илья глушит двигатель «Range Rover». — Готов? — спрашивает Илья; его рука спокойно лежит на центральной консоли. — Готов, — подтверждает Шейн, хотя его сердце прямо сейчас отчаянно пытается пробить грудную клетку изнутри. Они идут по мощеной подъездной дорожке плечом к плечу. Когда они добираются до крыльца, Илья делает шаг вперед, тянясь к звонку. Шейн даже не думает об этом. Он просто протягивает руку и перехватывает ладонь Ильи. Он переплетает их пальцы, сжимая огромную ладонь партнера отчаянной, мертвой хваткой. Илья замирает. Абсолютно. Он переводит взгляд на их сцепленные руки, затем на Шейна; его густые брови сходятся на переносице в чистом шоке. Они никогда не делали ничего подобного. Ни перед кем, кроме родителей Шейна и Хейдена. — Ничего не говори, — произносит Шейн неистовым, сбившимся шепотом. Он расправляет плечи. — Просто звони. На лице Ильи расплывается его фирменная кривоватая улыбка — ослепительная и до ярости гордая. Он в ответ крепко сжимает руку Шейна, а свободной рукой нажимает на кнопку звонка. Меньше чем через минуту тяжелая деревянная дверь распахивается. В дверях стоит Харрис, одетый как нарочито небрежный ангел, с огромными белыми крыльями из перьев и пушистым нимбом, парящим над головой. За его спиной на крыльцо выплескивается тяжелый, заразительный бит «Trap Queen» Fetty Wap. Взгляд Харриса мечется от Ильи к Шейну, опускается на их крепко сцепленные руки, а затем снова возвращается к лицу Шейна. На одну долгую, застывшую секунду Харрис лишается дара речи. А затем его лицо озаряется ослепительной, восторженной ухмылкой. — Ну-ну-ну, — мурлычет Харрис, отступая в сторону и делая широкий, театральный жест. — Кто это у нас тут? Элита Готэма. Заходите, легенды, черт возьми! Они переступают порог, и дом встречает их просторным фойе с теплыми паркетными полами и высокими потолками. Слева гостиная превращена в штаб-квартиру вечеринки: мебель сдвинута к стенам, в углу установлен диджейский пульт, а колонка транслирует чей-то плейлист. Справа — кухонный остров, ломящийся от еды и напитков. Гостиная Троя и Харриса битком набита огромными хоккеистами и их не менее яркими парами. Шейн замечает Троя Барретта, наряженного герцогом восемнадцатого века, у кухонного острова — он смеется над чем-то, что говорит Ник Шуинар. Когда Илья и Шейн входят в главную комнату, всё так же крепко держась за руки, по помещению словно проходит электрический разряд: до всех доходит, что именно они видят. Ник замолкает на полуслове, его челюсть слегка отвисает. Он одет в костюм лесоруба, который, похоже, состоит из его обычной повседневной одежды и бутафорского топора. Его жена Селена, элегантная блондинка в накидке Красной Шапочки, замечает их первой и бьет Ника локтем в бок с такой силой, что он проливает пиво прямо на свою фланелевую рубашку. Зейн Будрам часто моргает, переводя ошарашенный взгляд с Ильи на Шейна, затем на их сцепленные руки и обратно. Музыка продолжает играть, Fetty Wap жизнерадостно признается в любви своей trap queen, в то время как половина состава «Оттава Кентаврс» переживает коллективную безмолвную перезагрузку системы при виде их свирепого русского капитана, непринужденно держащегося за руки с золотым мальчиком «Монреаль Вояжерс». Уайатт, одетый — вполне предсказуемо и очень к месту — в Человека-паука, отворачивается от своей жены Лизы (на ней лабораторный халат и стетоскоп, и она, судя по всему, пришла в образе самой себя). Маска Человека-паука задрана на лоб Уайатта, и, когда он видит их, его рот открывается так широко, что Шейн может пересчитать его коренные зубы. Лука Хаас, нарядившийся очень тревожным Симом — с желто-оранжевым пламбобом, напряженно болтающимся на проволоке над головой, — стоит возле стола с закусками. Когда коллективная тишина докатывается и до него, он поднимает голову, видит Шейна Холландера, стоящего посреди гостиной и держащего за руку Илью Розанова, и роняет целую тарелку с мини-кишами. Каким-то образом этот грохот оказывается самым громким звуком в комнате. Примерно четыре секунды никто не шевелится, пока Уайатт не произносит: — Охренеть, — голосом, полным такого чистого, нефильтрованного благоговения, будто он присутствует при Втором пришествии. Со стороны кухни раздается громкий свист Троя. И напряжение рассыпается в хор одобрительных криков, улюлюканья и перебивающих друг друга приветствий. Зейн подскакивает к ним, радостно хлопает Илью по плечу, а затем протягивает руку Шейну. — Холландер. — Зейн, одетый как Кен, расплывается в широкой улыбке. Его жена стоит рядом, идеально попадая в образ Барби. — Давно, блин, пора. Музыка снова набирает громкость. Люди возвращаются к беседам. Атмосфера на вечеринке постепенно приходит в норму, и мир, как выясняется, вовсе не рушится. Меньше чем через двадцать минут тревога Шейна испаряется без следа. Внутренняя культура «Кентавров» разительно отличается от холодного, диктаторского уклада в Монреале. Она громкая, раскрепощенная и удивительно теплая. Шейн обнаруживает себя в кольце жен — Кэсси Будрам, Лизы Хейз и Селены Шуинар, — которые плавно втягивают его в разговор о дизайне интерьеров и изматывающих выездах, относясь к нему не как к капитану команды-соперника, а просто как к партнеру Ильи. Он впервые нормально знакомится с Селеной. Она пожимает ему руку и заявляет: «Так это ты тот парень, из-за которого он улыбается как идиот, глядя в телефон», — и Шейн не знает, что на это ответить, кроме как смущенно кивнуть. Лиза говорит Шейну, что восхищается его работой в Фонде Ирины, и задает вдумчивые, конкретные вопросы о программах психологической поддержки в лагере. Она добрая, дружелюбная, и Шейн понимает, что доверил бы ей заботу о больных детях не раздумывая. Он так ей и говорит, Лиза краснеет, а Уайатт сияет из-под своей маски Человека-паука так, будто это лично его заслуга. «Оттава Кентаврс» не могут похвастаться самым талантливым составом в лиге, у них не больше всех трофеев, на их арене слишком холодно, а игра в большинстве оставляет желать лучшего. Но они — порядочные, добрые, настоящие люди, которые относятся к ним как к любой другой обычной паре на вечеринке. Именно такой парой они, собственно, и были, и это всё, чего Шейн когда-либо для них хотел. Он наблюдает, как Илья подкалывает Луку из-за его костюма («Ты выглядишь как грустный сим, к которому пришла налоговая»), как тот тащит ребрышко с общего блюда и спорит с Ником о квебекском произношении слова, которое Шейн даже не может распознать, как Илья откидывает голову и хохочет над чем-то, что Трой шепчет ему на ухо. Вот тот мир, который Илья построил, пока Шейн был занят тем, что прятался. И здесь так тепло. Так тепло. Ему хочется, чтобы «Вояжерс» были такими же. Он вскользь задается вопросом, что сказала бы его команда в Монреале — что бы они сказали все те годы назад, если бы он пришел на командное мероприятие, держа за руку Илью Розанова. Он знает, что некоторые восприняли бы это абсолютно нормально. А некоторые — нет. И он с тоской — теперь уже скорее легкой, чем горькой — думает о том, как бы всё сложилось, будь он смелее чуть раньше. Затем он отпускает эту мысль. Теперь у них впереди целая жизнь. Шейн делает глоток своего напитка, наблюдая за Ильей на другом конце комнаты. Илья оживленно спорит с тренером Вибе о недавнем решении арбитра, отчаянно жестикулируя, и выглядит при этом настолько расслабленным и фундаментально счастливым, что у Шейна сладко замирает сердце. «Если бы они только знали», — думает Шейн, пряча кривоватую улыбку. Интересно, что бы сделали все эти теплые, приветливые люди, если бы узнали, что они с Ильей не просто «недавно сошлись», а спали вместе десять лет, пережили тяжелый разрыв, построили общую жизнь и теперь воспитывают прекрасную пятилетнюю дочь. Когда-нибудь они узнают. Часы бегут, и вечеринка плавно перетекает из непринужденных посиделок в дикую, грохочущую тусовку. Врубается тяжелый бит «Unforgettable» French Montana и Swae Lee, и толпа сходит с ума. Импровизированный танцпол в гостиной забит битком. Шейн стоит с краю, напрягая слух, чтобы расслышать, что говорит Харрис, когда массивная рука внезапно обхватывает его запястье. Он едва замечает, кто еще есть в комнате, когда Илья тянет его на себя. Огромная, искренняя улыбка расплывается по лицу Шейна, когда пальцы Ильи переплетаются с его. Резким, игривым движением Илья поднимает их сцепленные руки и раскручивает Шейна. Тот поддается инерции, смеясь в голос и задыхаясь от восторга, кружась под массивной рукой партнера. Когда Шейн завершает оборот и снова оказывается лицом к нему, воздух между ними словно наэлектризован — откровенно и ярко. Всё еще смеясь, они оба вскидывают свободные руки в дурацком, синхронном движении, раскачиваясь под тяжелые басы с одинаковыми до нелепого счастливыми улыбками. На долю секунды переполненная комната и вся хоккейная лига превращаются в белый шум. Они просто два человека, окончательно потерявшие голову друг от друга, затерянные на своей собственной орбите. Илья делает плавный шаг вперед, крепко обхватывая талию Шейна своими мощными руками и вжимая его в грудь. Смех замирает в горле Шейна, уступая место внезапному, всепоглощающему жару. Он мгновенно тает в этом движении, закидывая руки на широкие плечи Ильи и цепляясь за него с отчаянной силой. Прямо там, посреди вечеринки, Илья наклоняется, берет лицо Шейна в ладони, и его губы находят губы Шейна. Музыка пульсирует вокруг них, и кто-то — может быть, Трой, может быть, Уайатт, а может и вся комната разом — издает громкий, одобрительный вопль. Шейн этого не слышит. Только бешеный стук их сердец. Он впивается пальцами в тяжелую ткань плаща на плечах Ильи и отвечает на поцелуй — гордо и дерзко. Сжав ткань еще крепче, он притягивает массивного Альфу на миллиметр ниже, чтобы углубить поцелуй. Илья глухо рычит, запрокидывая голову Шейна назад, и целует его жадно, глубоко. Его язык скользит по линии губ Шейна — властное, бескомпромиссное требование, на которое Шейн немедленно и охотно отзывается, приоткрывая рот и сбиваясь с дыхания. Он чувствует, как грудь Ильи вжимается в его собственную, чувствует, как эти огромные руки сжимают его бедра так сильно, что могут оставить синяки прямо сквозь спандекс, и Шейну абсолютно плевать. Ему плевать на всё остальное в мире. Полтора десятилетия каждое их прикосновение было выверенным, спрятанным за запертыми дверями гостиничных номеров и задернутыми шторами. Каждый поцелуй приходилось проглатывать в темноте. Теперь же, в комнате, набитой хоккеистами, Шейн позволяет себе быть абсолютно, без остатка поглощенным — на свету. Илья — это и есть весь его мир; единственный мужчина, которого Шейн любит; единственный, с кем он вообще мог бы связать свою жизнь. И, возможно, эта вселенная не была создана для того, чтобы дать им счастье, но каким-то образом, в эту застывшую, великолепную секунду, оно у них есть.

***

Шоссе черной, пустой лентой тянется сквозь ноябрьскую ночь. Илья ведет Range Rover одной рукой; уличные фонари омывают салон ритмичными янтарными вспышками. Костюм Бэтмена расстегнут до живота, жесткие элементы брони откинуты, и прохладный воздух из дефлектора обдувает влажную грудь. Тело Ильи всё еще гудит от вечеринки — от танцев, от того самого поцелуя на глазах у всех, от выражения лица Шейна, когда комната взорвалась криками, а он даже не дрогнул. Шейн сидит рядом совершенно тихо. Он уже стянул маску-домино, а его волосы растрепаны после рук Ильи. Он смотрит сквозь лобовое стекло, и в мелькающем свете фонарей Илья ловит легкую улыбку на его губах. А затем рука Шейна ложится Илье на бедро. Высоко. Очень высоко. Его пальцы впиваются во внутреннюю часть бедра, кончиками задевая шов бэт-костюма там, где ткань туго натягивается на паху Ильи. Член Ильи дергается. Он бросает взгляд вбок. — Холландер. Шейн не смотрит на него. Он просто скользит ладонью выше, накрывая тяжелую выпуклость, и сжимает. Руки Ильи мертвой хваткой вцепляются в кожаный руль. Под жестким материалом костюма его член — уже сейчас налитый стальной тяжестью, ноющий и пульсирующий от запоздалого адреналина вечеринки и от пьянящего осознания того, что Шейн только что заявил на него права перед всей его стаей. Металлическая молния издает тихое шипение, когда Шейн тянет ее вниз. Член вырывается на свободу. Полутвердая плоть упирается в низ живота, прохладный воздух обдувает разгоряченную кожу. Шейн обхватывает его рукой, и от контакта голых пальцев с голой плотью бедра Ильи дергаются. — Шейн, — предупреждает Илья. — Я веду машину. — Так веди. — Шейн отодвигает плотную ткань в сторону. Прохладный воздух салона касается налитой, напряженной плоти Ильи лишь на долю секунды, прежде чем Шейн полностью перегибается через консоль. Смоляные волосы растрепанной завесой падают на его лоб, когда он опускает голову. А затем Илью накрывает жаром горячего рта Шейна. Резкий, гортанный стон вырывается из его горла, когда Шейн берет его глубоко, одним влажным, жадным движением. От этого ритма тяжелый внедорожник едва не вылетает на встречную полосу. Мощные, мускулистые бедра Ильи дергаются, нога на голых инстинктах отпускает педаль газа, когда ослепительная вспышка удовольствия взрывается перед глазами. — Шейн, — выдыхает Илья. Вместо ответа Шейн проводит языком по самому краю, слизывая выступившую каплю, прежде чем снова принять Илью в себя. Это небрежно, жадно, почти жестоко. Он работает ритмично, глубоко, с влажным причмокиванием; его щеки западают с каждым новым, жадным движением. Перед глазами Ильи плывут цветные пятна. Каждое медленное, тягучее движение губ Шейна по напряженному стволу отзывается в простате ударом раскаленного свинца. Он опускает взгляд, наблюдая, как его всегда сдержанный, безупречный Шейн на пассажирском сиденье стремительно теряет контроль. От этой неприкрытой, наглой дерзости кровь Ильи закипает. — Шейн... — голос Ильи срывается на рык. Его член пульсирует, твердый как камень, а то, что вытворяет с ним Шейн, заставляет Илью давить на газ сильнее. — Я сейчас разнесу эту машину. Илья точно умрет. Прямо здесь, на трассе, с членом в горле Шейна Холландера. В его некрологе так и напишут: «Любимый хоккеист, любящий отец, скончался от минета». Его мошонка подтягивается. Давление нарастает, член становится невыносимо горячим и налитым. Он чувствует, как внутри скручивается оргазм, готовый вот-вот взорваться. — Шейн. — Голос срывается. — Я близко. Если ты не прекратишь... Шейн отстраняется. Его губы отпускают головку с непристойным, влажным чмоканьем, нить смазки и слюны натягивается между ними, прежде чем порваться. Он вытирает рот тыльной стороной ладони. Его глаза потемнели, взгляд затуманен, зрачки расширены. — Сворачивай, — требует Шейн. Илья не спорит. Он съезжает с шоссе на ближайшей развязке, петляя по проселочной дороге, пока не находит темную, пустую парковку за закрытой заправкой. Фонари не горят. Площадка окружена деревьями. Он глушит двигатель. Без малейших колебаний Шейн перебирается через центральную консоль и усаживается Илье на колени. Руль упирается ему в поясницу. Он обхватывает бедра Ильи коленями, и, когда переносит вес, голый член Ильи упирается прямо в ложбинку между ягодицами сквозь тонкий костюм Найтвинга. Он заводит руку за спину. Илья слышит тихий металлический звук скрытой второй молнии, расходящейся по шву костюма. Спандекс на промежности распахивается, обнажая голую кожу, и рука Шейна направляет член Ильи между своих ягодиц. Его нутро уже влажное. — Мой, — рычит Илья и толкается вверх. Шейн запрокидывает голову; из горла вырывается надломленный, сорванный крик, когда массивный член Ильи входит в него. Ощущение распирания ошеломляет; каждая мышца Шейна горит, принимая этот напор. Но тело Шейна — жадная, податливая бездна; оно раскрывается, с готовностью принимая Илью до самого основания. Это удар. Сокрушительный удар. Илья стонет, роняя лоб на плечо Шейна, почти теряя связь с реальностью от того, как обжигающе-горячий, бархатный плен внутри сжимает его плоть. Он чувствует судорожные сокращения Шейна — то, как мышцы охватывают его, пульсируя и удерживая внутри себя. На полпути вниз Шейн останавливается, тяжело дыша. Его нутро пульсирует вокруг члена, сжимаясь и разжимаясь в непроизвольных спазмах. Густая смазка сочится из уретры Ильи, покрывая внутренние стенки, делая проход еще более скользким. Шейн снова давит вниз. Принимает всё целиком. Каждый дюйм. Они задыхаются в унисон. Лобовое стекло уже начинает запотевать. — Двигайся, — хрипит Шейн. И он начинает двигаться. Короткие, сокрушительные толчки снизу вверх, использующие тесное пространство водительского сиденья как точку опоры. Кожа скрипит, подвеска тяжелого внедорожника раскачивается, а влажные, бесстыдные звуки их бьющихся друг о друга тел заполняют темный салон. — Жестче, — умоляет Шейн между стонами. — Блядь, да, — задыхается Илья; его руки впиваются в бедра Шейна до синяков, фиксируя его для каждого брутального удара снизу. — Забирай. Забирай всё. Шейн вцепляется в плечи Ильи, оставляя на коже глубокие полумесяцы от ногтей. Он подается навстречу, жадно ища ритма, принимая Илью так глубоко, что кажется, будто каждый толчок пронзает его насквозь. Удары приходятся точно в цель, доводя удовольствие до ослепляющего, мучительного предела, где всё вокруг срывается в хаос ощущений. Упершись руками в подголовник, Шейн насаживается на него снова и снова — до самого дна, до исступления. Сейчас он — само воплощение порочной, растерзанной элегантности. Илья тянется вверх; его пальцы нащупывают скрытую молнию у воротника сине-черного костюма Шейна. Он распахивает ее одним рывком до самого пупка. Он отводит ткань в стороны, прижимая руки Шейна и подставляя его загорелую, безупречную грудь прохладному воздуху салона, заставляя Шейна крупно дрожать, сжимаясь вокруг глубоко засаженного в него ствола. Илья ведет губами вдоль расстегнутой молнии. Он целует ямочку на горле Шейна, припадая к бешено бьющемуся пульсу, оставляя на коже горячий, влажный след. Его язык скользит вниз по грудине, пробуя на вкус соль и жар, прежде чем губы смыкаются на затвердевшем соске. Он сосет. Жестко. Шейн вскрикивает; его бедра дергаются, тугое кольцо мышц яростно сжимается вокруг члена Ильи. Илья прикусывает нежную кожу, втягивая плоть в рот с грубой, ритмичной силой. Он хочет молока. Он хочет тех сладких, тяжелых сливок, которые появляются только тогда, когда Шейн принадлежит ему целиком и полностью. — Илья… — скулит Шейн, впиваясь пальцами в кудри Ильи, выгибаясь в спине, чтобы податься навстречу. — Ты такой блядски красивый, — хрипит Илья прямо в горячую кожу; его голос звучит густо и сорванно. Он переходит к другой стороне, его рот жадно работает, а рука скользит между ними, направляя член, который входит и выходит из всхлипывающего Шейна. — Я хочу снова видеть твое тело, округлившимся от моих детей. Я хочу, чтобы твоя грудь налилась тяжестью и сочилась молоком. Я хочу просыпаться и пить это, пока не насыщусь. Из груди Шейна вырывается надломленный крик, его голова откидывается назад. — Пожалуйста. Илья, да. — Я собираюсь воспользоваться тобой как следует, — бормочет Илья, глядя на Шейна дикими, первобытными глазами. Он наблюдает, как живот Шейна вздрагивает при каждом глубоком, жестком толчке. — Я так наполню тебя своим семенем, что тебе придется выносить моего щенка. Я снова тебя спрячу. Мне плевать на лигу. Я хочу, чтобы ты был в том домике у озера — податливый, тяжелый и только мой. Шейн замирает. Он остается насаженным на член Ильи, его дыхание сбивается на рваные, судорожные вдохи. Он смотрит на Илью сверху вниз; лицо Шейна искажено животной похотью и уязвимостью. По щекам расползается темный, горящий румянец, и он прикусывает нижнюю губу так сильно, что на ней выступает капля крови. Илья не дает ему опомниться. Он тянется вверх, впиваясь пальцами в бедра Шейна до синяков, и перехватывает контроль над ритмом. Он берет его жестко. Илья вколачивает бедра в ответ; кожа сиденья скрипит, не выдерживая напора, а он входит в Шейна до самого основания. Влажные, гулкие шлепки плоти заполняют тесноту машины. Смазка густо блестит на их соединении, стекая по мошонке и пропитывая кожаное сиденье темным пятном. — Да, — рычит Илья. — Принимай его. — Илья... блядь... Илья! Шейн распахнут настежь. Илья чувствует, как мышцы Шейна горячо пульсируют, сжимаясь вокруг него, то отпуская, то снова втягивая внутрь с яростной силой. — Только посмотри на себя, — рычит Илья, не отрывая взгляда от места их соединения. Нутро Шейна — это горячий, влажный плен; он дрожит, сжимаясь вокруг него в неистовой попытке выжать всё до последней капли. — Мой идеальный альфа. Посмотри, как ты его принимаешь. Шейн в бреду. Его глаза закатились, рот приоткрыт в беззвучном, бесконечном крике. Сейчас он — больше не человек, он — сплошной нерв, пульсирующий от боли и наслаждения, готовый взорваться. Илья вколачивается в него, целясь в ту самую глубокую, чувствительную точку, о которой знает: она сломает Шейна. Он чувствует, как внутренние мышцы Шейна пульсируют в отчаянном, ритмичном приглашении. Внутрь. Наружу. Глубже. — Мой идеальный Альфа, — хрипит Илья, толкаясь всё дальше. Давление в паху Ильи становится невыносимым, кричащим. Шейн сжимается вокруг него так сильно, что кажется, будто внутри сжался кулак. Его мышцы судорожно сокращаются, намертво захватывая жесткий ствол в горячей, скользкой хватке. Илья вбивается в него — глубоко, безжалостно, с животной скоростью. Звуки их тел, бьющихся друг о друга, становятся всё громче, эхом отдаваясь в тесноте салона. Жар в машине становится нестерпимым. Член Шейна, зажатый между их животами, резко дергается, орошая кожу Ильи горячими, хаотичными всплесками. Вскоре Илья чувствует, как внутри начинает раздуваться его узел, превращая основание члена в твердый, упорный шар. — Я сейчас возьму тебя в сцепку, — рычит он, переходя на короткие, яростные толчки. — Я соединю нас и заполню тебя до капли. Хочешь этого? Хочешь мое семя в себе, Шейн? — Да! — всхлипывает Шейн, впиваясь пальцами в предплечья Ильи. — Заполни меня. Оставь во мне жизнь. Я хочу ребенка, Илья. Я хочу твоего. Мне плевать, если придется прятаться. Просто не выходи из меня. Это признание срывает с него последние оковы. Илья издает победный рык, в последний раз подаваясь бедрами вперед и погружаясь так глубоко, как только позволяет тесное пространство машины. Его узел стремительно разбухает, расширяясь внутри изнывающего, жадно сжимающего его нутра с такой силой, что Шейн вскрикивает, выгибаясь дугой. Их тела намертво сцеплены. Член Ильи пульсирует, извергая первую волну семени — горячую, густую, бесконечную. Она затапливает Шейна изнутри, переливаясь через край, пока вязкая, теплая влага не начинает стекать по стволу Ильи, пачкая их бедра. Шейн бьется в спазмах, его внутренние стенки в исступлении пульсируют вокруг узла Ильи. Он кончает, даже не притрагиваясь к себе: его собственное семя разлетается по груди Ильи — грязная, пахнущая солью метка его полной, добровольной капитуляции. В машине воцаряется тишина, нарушаемая лишь их сбивчивым дыханием. Стекла полностью запотели. — Мы сделаем это, — шепчет Шейн, когда дыхание наконец выравнивается; голос звучит едва слышно. Его тело всё ещё мелко подрагивает от эха разрядки, он обмяк в руках Ильи, как сломанная кукла. — Еще девять месяцев. Я скажу команде, что это колено. Я уеду в коттедж. Только... не останавливайся. Илья сжимает его крепче, его узел всё ещё мощно пульсирует внутри, заполняя Шейна до краев. — Я никогда не остановлюсь, — обещает он, зарываясь носом в его волосы. — Ты мой, Холландер. Я буду держать тебя полным, пока ты не округлишься с нашим следующим щенком. Осторожно перенеся вес, Илья приподнимает Шейна выше, укладывая его голову себе на плечо, и мягко целует в кончик носа. Веки Шейна подрагивают, губы приоткрыты, а дыхание — ровный, едва уловимый выдох — щекочет ключицу Ильи. Видя, как тот полностью и безоговорочно присвоен, Илья наполняется яростным, собственническим триумфом. Он сделал это. Он довел великого Шейна Холландера до этой прекрасной, дрожащей капитуляции прямо здесь, в своей машине. — Ты был великолепен, — бормочет Илья, убирая влажную, прилипшую ко лбу прядь волос Шейна. — Так прекрасно принял каждый дюйм. Шейн издает сонный, сдавленный звук, и на его щеках проступает легкий румянец. — У меня не особо был выбор, — бормочет он, хотя в его голосе слышится лишь глубокое удовлетворение, пока он утыкается лицом в изгиб шеи Ильи. Стекла машины окончательно запотели, удерживая внутри тяжелый, мускусный жар их раскаленной близости, но холод ночного воздуха уже начинает просачиваться сквозь щели. Илья успокаивающе гладит Шейна по спине, чувствуя, как мелкая дрожь всё еще пробегает по его мышцам. — Ты замерз? — мягко спрашивает Илья. — Нормально, — мямлит Шейн, уже наполовину погрузившись в сон. Тем не менее Илья, неуклюже извернувшись, тянется одной рукой к коврику. Его узел внутри Шейна сдвигается, вызывая у того тихий вздох. Илья достает тяжелую кожаную куртку и набрасывает ее на обнаженные плечи Шейна, укутывая его, как импровизированным одеялом. Он целует Шейна в висок и откидывается на кожаное сиденье, чувствуя, как Шейн окончательно, тяжело обмякает в его руках — в безопасности, в тишине и темноте. — Я люблю тебя, — бормочет Шейн, и Илья расплывается в улыбке, слыша этот тихий, мурлыкающий звук полного, абсолютного довольства своей пары.