Любовь во тьме

Глава 21: Специальная глава Оттава, Онтарио, 12 сентября 2028 года Шейн просыпается от того, что кто-то жует его ключицу. На этот раз не Илья. Кион перекатился поперек кровати — потому что каким-то образом их сын умудрился прорвать баррикаду из подушек, на построение которой у Шейна ушло целых сорок пять секунд в три часа ночи, — и теперь с энтузиазмом грызет обнаженную кожу над воротником футболки Шейна своими двумя с половиной зубиками. Часы на тумбочке показывают 5:17 утра, а это значит, что у него есть ровно сорок три минуты до звонка будильника и ровно ноль шансов снова заснуть. По другую сторону от Шейна Илья спит как убитый. Как и всегда. Этот человек способен уснуть во время турбулентности, во время грозы и даже во время врубленного на полную громкость эпизода «Блуи» в двух футах от его головы. Это одна из самых бесячих черт его характера, а список этот длинный и хорошо задокументированный. Шейн осторожно отцепляет малыша от своей шеи и поднимает его в сером полумраке. Кион улыбается ему. Пухлощекой, почти беззубой улыбкой, против которой у Шейна нет абсолютно никакой защиты, и его сын, кажется, прекрасно об этом знает. — Ты, — говорит Шейн, — должен быть в своей кроватке. Кион дрыгает ножками и хватает Шейна за волосы. — И тебе, — продолжает Шейн, — совершенно точно нужно будет поесть перед тем, как мы уедем, а это значит, что мне нужно... Кион присасывается к футболке Шейна, несмотря на то, что ел примерно четыре часа назад. Шейн откидывается на подушки, задирает футболку, и Кион припадает к нему со своим обычным энтузиазмом. Шейн морщится от первого рывка, когда сын решает пустить в ход эти самые два с половиной зуба. Он осторожно просовывает палец в уголок рта Киона, чтобы нарушить вакуум. — Эй, — бормочет Шейн, грозя пальцем перед лицом Киона. — Мы же об этом говорили. Никаких кусаний. Зубы — для крекеров и игрушек, а не для папы. Хочешь молока? Веди себя хорошо. Кион издает тихое, булькающее гуление и тянется, чтобы похлопать Шейна по щеке влажной ладошкой. — Да, и не надо смотреть на меня этим взглядом «а я-то тут при чем?», — в шутку возмущается Шейн, направляя его обратно, чтобы он захватил сосок правильно. — Я знаю твои игры. Еще один кусь — и буфет закрывается. Кион отстраняется через десять минут, выглядя довольным и слегка опьяневшим от молока. Шейн держит его столбиком на плече, чтобы он срыгнул, и чувствует, как тепло разливается по его ноющей груди; прилив молока с другой стороны уже промочил футболку. Ему нужно сцедиться перед отъездом. А еще ему нужно позавтракать, просмотреть заметки о системе форчекинга Вибе, убедиться, что ланчбокс Айри для школы собран, подтвердить, что мама не забыла забрать Киона в одиннадцать, и каким-то образом найти время на легкий экзистенциальный кризис из-за того, что он впервые в своей карьере будет играть на фланге. Он выскальзывает из кровати, придерживая Киона на бедре. Спустившись вниз, он сажает сына в стульчик для кормления и дает ему прорезыватель, что дарит ему примерно семь минут покоя. Он включает кофеварку, достает молокоотсос из стерилизатора и садится за кухонный островок с прикрепленными к груди воронками. Он сцеживает четыре унции с левой стороны и три с правой — меньше, чем обычно. Вероятно, это означает, что ночной набег Киона забрал больше, чем Шейн думал. Он убирает пакеты в холодильник, написав на них дату и время перманентным маркером. Затем съедает два яйца, тост с миндальным маслом и половину банана, стоя прямо у столешницы. Шейн как раз вытирает яичный желток с подбородка Киона, когда в дверях кухни появляется Илья, одетый только в черные боксеры. — Ты рано встал, — говорит Илья голосом, в котором густой русский акцент отчаянно мешался с остатками сна. — Твой сын в пять утра пытался отгрызть мне плечо. Он снова сбежал из-за подушек. — Доброе утро. — Илья подходит, целует Киона в макушку, а затем обхватывает ладонью затылок Шейна и целует его. Шейн обвивает руками талию Ильи, чтобы прижать его к своей груди. Он глубоко проходится языком по стыку губ мужа, и поцелуй мгновенно становится требовательным. Илья стонет ему в рот, и его рука скользит вниз по шее Шейна, гладит поясницу, чтобы крепко сжать его ягодицы. Он с силой сжимает их, приподнимая Шейна и прижимая его к столешнице. Шейн издает прерывистый, полный жажды стон; его голова откидывается назад, когда зубы Ильи задевают его нижнюю губу, но тут телефон на столешнице вибрирует, и ему приходится оторваться от мужа. Это сообщение от Хейдена: «Первый день в школе! Не давай старшеклассникам себя в обиду, приятель». Сопровождаемое примерно четырнадцатью смеющимися эмодзи. Затем еще одно от Троя: «Увидимся в 9. Вибе уже здесь». Час спустя, после того как они отвозят Айри в школу, а мама забирает Киона, Илья настаивает на том, что ни одному из них не следует нервничать из-за того, что они наконец-то наденут одинаковые цвета. Но к моменту, когда они добираются до раздевалки, они оба наэлектризованы до предела. Раздевалка в Канейдиан Тайр-центре меньше, чем в Монреале. Ковер темнее, шкафчики расположены чуть ближе друг к другу, а потолок ниже. Шкафчик Шейна — второй от левой стены. На табличке над ним написано ХОЛЛАНДЕР, под ней номер 24, а еще ниже — буква «А». Шкафчик Ильи находится прямо рядом с его собственным. На табличке написано РОЗАНОВ. Буква «С» под ней потерта от многолетнего использования, винил слегка отслаивается по углам. Их шкафчики разделены перегородкой, но их спортивные сумки всё равно будут соприкасаться. В первый день тренировочного лагеря Шейн стоит перед своим шкафчиком и думает: Это происходит на самом деле. Шейн слева, шнурует коньки. Илья справа, обматывает клюшку изолентой. Между ними на скамейке в раздевалке полфута расстояния, за исключением того, что колено Ильи отведено в сторону, его тяжелое, затянутое в кевлар бедро прижато к бедру Шейна, а локоть высоко покоится на перегородке между шкафчиками. Ему нужно сосредоточиться, но нелепая часть его мозга хочет остаться здесь, раз за разом прокручивая тот взгляд, которым Илья одарил его сегодня утром; то, как звучал его голос, когда он впервые окинул взглядом Шейна в красно-черном джерси «Кентавров» и сказал: «Мой». — Пошевеливайтесь. У нас много дел, — рявкает тренер из центра комнаты, хлопая в ладоши. Сердце Шейна заходится быстрее, и вот так просто он начинает представлять, как выйдет на лед вместе с Ильей. — Доброе утро, тренер, — говорит Илья. — Очень волнительный день. Я привел мужа на работу. Несколько парней смеются. Залихватский свист Буда проносится по раздевалке. Трой медленно аплодирует. Шейн закрывает лицо одной рукой и толкает Илью локтем, на что тот лишь одаривает его дразнящей улыбкой. Их первая тренировка проходит ненормально, потому что Шейн всю свою профессиональную карьеру был центровым, а теперь он вингер. Левый крайний. Он стоит на фланге, шайбу контролирует кто-то другой, и этот кто-то другой — его муж, и мозг Шейна сбоит, как перегоревшая рождественская гирлянда. — Фланг! — рявкает на него Илья во время первой двусторонней игры всем составом. — Держи свой край, Холландер. Шейн смещается обратно на фланг. Его ноги знают эту позицию технически — он достаточно мастеровит, чтобы играть где угодно, — но инстинкты продолжают тянуть его в центр льда, заставляют его смещаться к точке вбрасывания, пытаясь перехватить контроль над розыгрышем, потому что это то, чем он привык заниматься. Он всегда берет управление на себя. Контролирует. Организует. Это определяющая черта его характера, как на льду, так и за его пределами, и в этот самый момент это является огромной проблемой. — Еще раз, — терпеливо кричит Вибе со скамейки. Они прогоняют упражнение заново. Илья выигрывает вбрасывание, а Шейн должен пройти по широкой дуге, войти в зону по левому борту и ждать паса. Вместо этого он срезает угол в центр. — Шейн. Шейн тормозит. Останавливается. Выдыхает. — Простите, — говорит он. — Не извиняйся, — отзывается Илья, подъезжая и хлопая Шейна по щитку своей клюшкой. — Будь вингером. — Я и есть вингер. — Ты центрфорвард, который притворяется вингером. Это две разные вещи. Проходит три недели тренировок, видеосессий и перетасовок в звеньях, прежде чем Шейну начинают сниться розыгрыши позиционных атак. Медленно он учится доверять тому, что центрфорвард — его муж, его бывший соперник, человек, чье хоккейное мышление он изучал, с которым соревновался, на которого злился и которым восхищался почти два десятилетия, — вложит шайбу точно ему в крюк там, где она должна быть. К концу сентября Шейн начинает входить в ритм. Он остается на фланге. Он идет по широкой дуге. Он доверяет пасу. И когда Илья выдает ему шайбу на ход во время двусторонней игры в последний день сентября, Шейн, не задумываясь, вколачивает ее в верхний угол броском в касание — шайба срывается с его крюка еще до того, как мозг успевает обработать это решение. Сетка на воротах дергается, и на катке повисает звенящая тишина. Илья победно вскидывает клюшку. — Вот. Видишь? Шейн кивает, всё еще не веря в случившееся. Трой, на правом фланге, стучит клюшкой по борту: — Сделай так еще восемьдесят два раза в сезоне, и мы, возможно, выиграем пару матчей. Сезон открывается 12 октября матчем против «Торонто Гардианс». Шейн стоит в туннеле и слушает рев над головой. Начинается объявление стартовых составов. Сначала Торонто, их имена тонут в дежурных аплодисментах. Затем хозяева. Уайатт. Ник. Буд. Трой. Хаас. — И, дебютируя за «Оттаву Кентаврс», под двадцать четвертым номером... Шейн Холландер! Шум, который за этим следует, — совсем не то, чего ожидал Шейн. Он ждал вежливых аплодисментов. Может быть, немного гула недовольства. В конце концов, семнадцать лет непримиримого соперничества сулили весьма неоднозначный прием. Но то, что он получает, — это стоячая овация. Двадцать тысяч человек вскакивают на ноги. На кубе показывают его лицо, а толпа всё продолжает реветь. Он бросает взгляд на скамейку. Вибе аплодирует. Трой стучит клюшкой. Илья стоит на краю скамейки, скрестив руки на груди, и смотрит на Шейна с выражением, в котором строгость капитана смешивается с абсолютной нежностью мужчины, знающего о Шейне всё. Шейн поднимает клюшку, приветствуя толпу. Овация становится громче. Он выкатывается на логотип в центре льда и делает глубокий, успокаивающий вдох. Игра начинается с того, что «Гардианс» стартуют жестко, проверяя на прочность защиту Оттавы, новые связки в звеньях и конкретно Шейна. Шейн выходит на свою первую смену на левом фланге, Трой справа от него, а Илья в центре. Когда шайба падает на лед, он стартует по широкой дуге. Он входит в зону. Запускает шайбу по закруглению борта, находит Троя в углу площадки, Трой отдает ее назад Илье на синюю линию, и Илья щелкает в касание так, что вратарь едва успевает зацепить ее ловушкой. Они не забивают. Но позиционная атака работает. Химия есть. Шейн смещается в центр еще дважды; Илья дважды рявкает на него, чтобы он держал свой фланг. Ко второй смене толпа уже гудит. Шейн и Илья в одном звене — это уже само по себе огромная проблема для любой команды в лиге. Во время первого перерыва Шейн запирается в тренерском туалете и сцеживает молоко в течение семи минут. В этом нет ничего гламурного. Ничего общего с гламуром. Он сидит на складном стуле в хоккейных шортах и компрессионном белье, прижимая к груди ручной молокоотсос и слушая приглушенный бетонными стенами шум двадцатитысячной толпы. Он и сам прекрасно понимает всю абсурдность этой картины: Шейн Холландер, пятикратный обладатель Кубка Стэнли, сцеживает грудное молоко во время матча НХЛ. Но единственной альтернативой было протечь сквозь джерси в прямом эфире национального телевидения, а этот вариант он рассматривать не готов. Он убирает бутылочку в сумку-холодильник, которую держит в своем шкафчике. Меняет прокладки для груди. Поправляет компрессионную футболку. Возвращается на скамейку на второй период как ни в чем не бывало, потому что это просто его тело, которое делает то, что должно, и он отказывается этого стыдиться. Гол случается в третьем периоде. Илья выигрывает вбрасывание в зоне атаки, откидывая шайбу назад на синюю линию, точно на Ника. Ник бросает, шайба рикошетит от клюшки защитника Торонто, отскакивает в угол, и Трой уже там, яростно выгрызая шайбу с борта; он ждал этого момента весь вечер. Он находит Илью в слоте, и Илья делает пас подкидкой с бэкхенда — шайба перелетает через клюшку защитника Торонто, скользя над зоной по идеальной восходящей дуге, и ложится точно на крюк Шейна. Вес Шейна смещается. Его руки опускаются. Шайба срывается с крюка после мощного уан-таймера с треском, который эхом разносится по арене, и влетает в сетку ворот. Звучит сирена. Арена взрывается. Шейн стоит на краю вратарской площади с поднятой клюшкой, двадцать тысяч человек кричат, «Кентавры» перемахивают через борт, и Трой хватает его первым, затем Буд, затем Ник, а затем Илья. Илья врезается в него последним. Он обхватывает Шейна обеими руками, прижимая к своему нагруднику. Это слишком крепкое объятие длится целые две секунды, а Шейн сквозь шлем слышит в своем ухе голос Ильи, хриплый и задыхающийся: — Это мой муж. На кубе показывают повтор гола. Толпа скандирует ХОЛЛАНДЕР, ХОЛЛАНДЕР, и это ощущается одновременно и неправильным, и правильным. Неправильным — потому что этот скандирующий гул раньше разносился по Белл-центру, когда двадцать тысяч монреальцев заявляли права на Шейна Холландера как на своего. А правильным — потому что он сам выбрал быть здесь. Толпа знает это, и они заявляют на него свои права шумом, повторением и простой племенной убежденностью: Теперь ты наш. Оттава выигрывает 3:1. После игры команда празднует с агрессивной братской любовью. Вибе толкает короткую речь в раздевалке. Уайатт получает победную шайбу. Трой выливает бутылку воды Шейну на голову. Прежде чем он успевает хотя бы выкрикнуть протест в адрес Троя, руки Ильи смыкаются на его талии. Раздевалка буквально взрывается, когда Илья рывком притягивает Шейна к себе и жадно, пошло целует. Крики вокруг них становятся громче, превращаясь в хор улюлюканья и грохот клюшек по деревянным шкафчикам. — Снимите комнату, Кэп! — орет Ник сквозь шум. — Он наверстывает пятнадцать лет тайных страданий! — вопит Уайатт, абсолютно наслаждаясь зрелищем. Илья наконец разрывает поцелуй. Он проводит большим пальцем по припухшей нижней губе Шейна. — Прекрасный гол, dorogoy, — бормочет он. — А теперь иди в душ. Мы едем домой. Команда быстро расходится в облаке смеха, феромонов и шелеста дорогих костюмов. Душевые остаются абсолютно пустыми. Шейн встает под струи, его голова откидывается назад, пока обжигающая вода бьет по его уставшим, покрытым синяками плечам. Облегчение наступает мгновенно, смывая пот и остатки игрового адреналина. Он стоит так долгую минуту, позволяя теплу просочиться в истощенные мышцы; его ладони плоско лежат на твердом, подтянутом животе. Тяжелая стеклянная дверь душевой кабинки распахивается. Шейну не нужно оборачиваться. Всплеск аромата сандалового дерева в затянутом паром воздухе — это единственное объявление, которое когда-либо требовалось Илье. Теплое тело прижимается к спине Шейна. Илья обхватывает мужа за талию, надежно прижимая к своей груди. — Мой великолепный вингер, — мурлычет Илья, оставляя влажные поцелуи вдоль шеи Шейна. — Сыграл сегодня так идеально. Абсолютно мой хоккеист. Шейн позволяет своей голове откинуться вбок, чтобы открыть Илье лучший доступ. — Я думал, ты разговариваешь с прессой. — Я сказал им, что меня ждет мой Истинный, — отвечает Илья; его руки скользят вверх по гладкой, мокрой коже торса Шейна, чтобы накрыть твердые мышцы его груди. — У меня есть дела поважнее. Илья поглаживает большими пальцами темные, плоские ареолы, и Шейн стонет. В последнее время его грудь стала невероятно чувствительной. — Илья, — выдыхает Шейн, и его руки взлетают вверх, чтобы вцепиться в предплечья мужа. — Подожди, кто-то может вернуться... — Дверь заперта, — просто отвечает Илья. Он разворачивает Шейна под бьющими струями воды. Зрачки его ореховых глаз расширены до предела — они темные и дикие от обожания, сродни одержимости Альфы в гоне. Без лишних слов Илья подхватывает Шейна под бедра и без усилий поднимает в воздух. Шейн надежно обвивает сильными ногами узкую талию Ильи, его спина ударяется о прохладный, мокрый кафель стены душевой. Бескомпромиссный жар огромной груди Ильи вжимается в его собственную — прекрасное, осязаемое трение, которое, кажется, делает Илью только более неистовым. Илья наклоняет голову, горячая вода каскадом стекает по его широким плечам, и он смыкает губы на одном твердом, как камешек, соске. — Ах... блядь, — стонет Шейн, когда Илья начинает глубоко сосать; его голова откидывается назад, ударяясь о кафель. Он начинает впадать в бред, пока Илья пожирает его. Жадные, тягучие поцелуи вырывают беспомощный, сорванный стон у Шейна. Илья проходится широким языком, лаская напряженный сосок, его зубы нежно покусывают чувствительную плоть. С тех пор как родился Кион, это стало абсолютной одержимостью его мужа. Неважно, готовит ли Шейн завтрак, просматривает ли записи игр или лежит измотанный в темноте — два, три, иногда четыре раза в день собственнический голод Ильи требует этого. Он выслеживает Шейна только ради того, чтобы уткнуться лицом ему в грудь и пить насыщенное, сладкое молоко, которое вырабатывает его тело. — Так вкусно, — хвалит Илья прямо в его грудь, переключая внимание на другой сосок, втягивая его глубоко в рот. — Моя идеальная пара. Руки Шейна отчаянно путаются в мокрых волосах Ильи, удерживая его там, предлагая себя целиком. Нижняя часть его тела пульсирует; он двигает бедрами, касаясь своим покрытым смазкой входом горячего ствола Ильи, зажатого между их телами. — Илья, пожалуйста, — умоляет Шейн. — Войди в меня. Я хочу тебя. Илья отрывается от груди Шейна, его губы блестят от воды. Он тянется вниз, между их телами, обхватывая свой собственный массивный, сочащийся смазкой член. — Хочешь быть заполненным? — Рука Ильи, скользкая от воды и предсеменной жидкости, скользит вниз, находя тугой, пульсирующий жар влажного кольца мышц Шейна. Он без прелюдий вталкивает внутрь два пальца, растягивая его, заставляя Шейна вскрикнуть в густой пар. — Хочешь, чтобы все слышали, как великий Холландер принимает член своего Капитана? Как ты кричишь для меня? — Да, — вопит Шейн, его ноги крепче смыкаются на талии Ильи. — Да, боже, пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя. Всего тебя. Он выгибает спину, отрываясь от кафеля, открываясь так широко, как только позволяет угол. Он направляет Илью неистовым, влажным поцелуем, проглатывая низкий рык Альфы, когда тупая, жесткая головка прорывается сквозь тугое, припухшее кольцо его входа. — Мой, — рычит Илья ему в губы и толкается вверх, погружаясь одним мощным, безумно глубоким толчком. — Боже, Рози, — скулит Шейн. — Так хорошо. Так блядски глубоко. Илья закрепляет свои большие руки под крепкими бедрами Шейна, перехватывая их поудобнее, прежде чем податься назад для первого, восхитительно тягучего выхода. Вода каскадом льется на их сплетенные тела, прилепляя намокшие пряди волос ко лбу русского. Сандал пропитывает чувства Шейна, заглушая любую рациональную мысль. Жесткий ствол снова устремляется вперед, погружаясь до самого основания с мокрым, звонким шлепком кожи о кожу. Внутренние мышцы Шейна непроизвольно сжимаются, выдаивая скользящий внутри ствол. — Хорошо, — бормочет Илья. — Принимай всё, Холландер. Широкие большие пальцы вновь принимаются ласкать затвердевшие, подтекающие соски Шейна. Тянущая агония в груди полностью сливается с изысканным блаженством, извергающимся из его нижней половины. Для человека, который привык дирижировать каждой гранью своего существования, абсолютная потеря автономии опьяняет. Ему не нужно вести. Ему нужно просто сдаться, позволяя своему свирепому Альфе лепить его, заявлять на него права и поглощать его целиком. Темп становится карающим. Илья вбивается вверх, целясь прямо в набухший узел нервов, зарытый глубоко внутри покрытого смазкой канала Шейна. Каждый жестокий толчок вырывает высокий, сорванный стон из его искусанных губ. Зрение плывет и распадается на цветные пятна в пелене пара. Воздух становится удивительно разреженным. Он отчаянно цепляется за плечи Ильи, глубоко впиваясь короткими ногтями в перекатывающиеся мышцы на спине своего мужа. У основания вторгающейся плоти начинает наливаться уплотнение. Узел. Глаза Шейна расширяются в бредовом шоке, когда твердая сфера заставляет его вход растянуться до невозможного предела, намертво сцепляя их вместе в восхитительной Сцепке. Его бедра дергаются вперед, навстречу этому колоссальному давлению, когда густые струи его собственного оргазма выстреливают сквозь бьющие капли душа, бесполезно разбрызгиваясь по их сплетенным животам. Он выкрикивает имя Ильи; его внутренние стенки яростно сокращаются, выдаивая набухший узел, застрявший внутри. Илья отвечает первобытным, гортанным ревом. Альфа выгибает спину, вбивая погруженную плоть прямо в простату Шейна, и изливает густое семя глубоко в его нутро. Мощный толчок раскаленного семени заставляет зрение Шейна на секунду померкнуть; его разум дает сбой от ошеломляющего масштаба этого присвоения. Он чувствует себя переполненным, истекая сладким доказательством преданности своего мужа. Когда узел намертво блокируется, Шейн непроизвольно запрокидывает голову набок, прижимаясь виском к мокрой голове Ильи. Струи душа бьют их обоих по плечам, стекая длинными, охлаждающими ручейками. Его грудь ноет. Бедра болят. Его нижняя половина выжата досуха и звенит от россыпи остаточных спазмов и маленьких пульсаций, которые продолжают вспыхивать глубоко внутри, там, где Илья всё еще плотно заполняет его. Стратегический ум, который обычно вычерчивает хоккейные комбинации и линии защиты, просто растворяется. Остается только Илья и огромный, всепоглощающий океан наслаждения, настолько абсолютный, что Шейн просто тает в нем. Пальцы Ильи мягко поглаживают мокрые волосы на его затылке. Грохочущее, бешеное сердце бьется прямо в его собственную грудину, а огромный, пульсирующий узел держит его измученное кольцо мышц широко растянутым, сохраняя его тяжелым от семени мужа. — Шейн. Слова медленно просачиваются сквозь белый шум льющейся вода. Шейн с трудом размыкает тяжелые веки. Всего в нескольких дюймах от него нависает Илья. Вода ручьями стекает по высоким скулам мужа и капает с его темных ресниц, но ореховые глаза пронзительно яркие, а в их уголках залегли лучики глубоко нежной улыбки. — Я люблю тебя, — говорит Илья по-русски. Сияющее умиротворение укутывает обессиленное тело Шейна. — Я люблю тебя, — бормочет он в ответ по-русски; слоги с хрипом вырываются из абсолютно сорванного горла.

***

Оттава, Онтарио, 17 октября 2028 года Илья любит своих двоих детей больше жизни, но они определенно испытывают его терпение. Как, черт возьми, Хейден справляется с этим в два раза большем объеме — загадка, которую он никогда не постигнет. Он сидит на полу в гостиной, и его дом в данный момент представляет собой очень громкий, очень локальный филиал ада. Шейна нет уже ровно четыре часа — он уехал, чтобы позволить каким-то людям из Bottega нарядить его в дорогие костюмы и пофотографировать. Илья обычно полностью поддерживает всё, что приводит к появлению фотографий его великолепного, до одури привлекательного мужа в высоком разрешении. Но прямо сейчас, когда в ушах звенит, он глубоко сожалеет о том, что вообще позволил Шейну выйти из дома. Кион орет. Он выгибает спину, его личико приобретает пугающе багровый оттенок, крошечные кулачки яростно молотят по воздуху. В руке Илья держит идеально подогретую бутылочку с грудным молоком Шейна. Температура безупречна. Он дважды проверил ее на своем запястье. — Кион, пожалуйста, — умоляет Илья, неуклюже покачивая сына на колене. — Это точно такое же молоко. Еще утром оно было в груди папы. Я сам видел, как он его сцеживал. Его сыну плевать на логику. Киона волнует только то, что силиконовая соска, касающаяся его губ, не прикреплена к Шейну. Он вопит еще громче — пронзительный звук абсолютного предательства — и отталкивает бутылочку. Аня, лежащая на своей ортопедической собачьей лежанке в углу комнаты, поднимает огромную голову. Она прижимает уши от непрекращающегося визга и издает тяжелый, осуждающий вздох. — Аня, — просит Илья. — Помоги. Медленно она встает, отряхивает ошейник и выбегает из гостиной; цоканье ее когтей удаляется в сторону лестницы. Она бросает его. — Предательница, — бросает Илья ей вслед. Он пробует русскую колыбельную — ту самую, которую напевала его мать, и которая обычно действует как успокоительное. Кион продолжает орать. Он пробует наматывать круги вокруг кухонного островка. Кион орет и во время этого. Он пробует посадить Киона в стульчик для кормления, чтобы проверить, не изменит ли смена обстановки его настроение. Кион хватается за столик стульчика, колотит по нему обеими руками, а затем запрокидывает голову и воет. — Ты точная копия своего папочки, — сообщает ему Илья, снова беря его на руки. — Упрямый. И абсолютно невыносимый, когда не получаешь того, чего хочешь. — Папа, он правда расстроен. — Айри сидит за журнальным столиком, совершенно невозмутимая посреди истерики своего младшего брата. Она окружена мелками и полностью сосредоточена на листе цветного картона. — Он никогда не остановится, — стонет Илья, проводя свободной рукой по лицу. — Я оглохну еще до начала плей-офф. Айри сползает с колен и марширует к ним. В руке у нее лист картона. — Папа, — серьезно говорит она. — Стой смирно. — Айри, я пытаюсь... — Стой смирно, — строго повторяет она. На бумаге нарисовано лицо. У него темные, растрепанные волосы, закрашенные черным мелком, две синие точки вместо глаз и очень прямая, серьезная линия вместо рта. — Это папочка, — поясняет Айри. Она тянется вверх и лепит лист прямо на лицо Ильи куском фиолетового скотча. — Что ты делаешь? — спрашивает ее Илья. — Он скучает по папочке, — просто отвечает Айри. — Теперь ты — папочка. Илья хочет объяснить, что Кион — младенец, а не идиот, но крик резко прекращается. Сквозь тонкие волокна бумаги Илья едва может видеть, как Кион моргает, глядя снизу вверх на этот грубый набросок лица Шейна, сделанный мелком. Малыш влажно и растерянно икает. Он пялится на темные волосы. Пялится на серьезные синие точки. Он тянется, хватает край бумаги влажным кулачком, а затем открывает рот. Осторожно, чувствуя себя абсолютным дураком, Илья вставляет соску бутылочки ему в рот. Кион присасывается. Он начинает пить; его маленькие ручки удовлетворенно покоятся на бумажной маске. Тишина настолько прекрасна, что Илья готов заплакать. — Ты гений, — шепчет Илья из-за маски. — Я знаю, — отвечает Айри, взмахнув волосами, и, развернувшись, возвращается к своим мелкам. Они сидят так десять минут. Илья не смеет пошевелить и мускулом, выдыхая горячий воздух в бумагу, пока Кион ритмично опустошает бутылочку. Через восемь минут щелкает замок входной двери. Шейн входит в гостиную. На нем всё еще макияж со съемки, волосы идеально уложены, и выглядит он так, словно ему самое место на билборде на Таймс-сквер. Затем он замирает как вкопанный и моргает несколько раз. Он смотрит на Айри, которая рисует фиолетовую собаку. Смотрит на Киона, который мирно пьет свое молоко. И, наконец, смотрит на Илью. — Илья, — медленно произносит он. — Почему на тебе надет рисунок моего лица? Илья вздыхает. Он ждет, пока Кион допьет последнюю каплю, прежде чем забрать бутылочку. Затем он стягивает бумагу, открывая собственное лицо. — Потому что твой сын — сноб, который отказывается есть из пластиковой соски, если не думает, что это ты. У Шейна отвисает челюсть, и из него вырывается пораженный смешок. — Серьезно? Услышав голос Шейна, Кион поворачивает голову. Он видит Шейна. Настоящего, живого Шейна. Глазки малыша загораются. Он роняет кольцо-прорезыватель на колени Илье. Дрыгает ножками и начинает неуклюже хлопать в ладоши. — Па-па! — громко выдает Кион. Челюсть Шейна падает еще ниже. Илья смотрит на их сына; даже он удивлен. Они делали ставки на то, каким будет первое слово Киона, — и, как Илья и ожидал, это «Шейн». — Он только что...? — выдыхает Шейн; его глаза сияют. — Па-па! — повторяет Кион, на этот раз гораздо громче, протягивая свои цепкие ручки к Шейну. Илья взрывается смехом. — Да! Он это сказал! Шейн пересекает комнату, забирает Киона из рук Ильи и звонко расцеловывает его в обе пухлые щеки. — Ты сказал «папа»! Ты это сказал, милый! Айри вскакивает из-за журнального столика, бросив свои мелки. — Он сказал «папа»! Ура, Кион! — ликует она, подпрыгивая вокруг ног Шейна. — Он гений, — заявляет Илья, вставая и обнимая Шейна вместе с малышом со спины. Он оставляет поцелуй на виске мужа. — Прямо как его папа. Шейн откидывается на грудь Ильи, весь сияя и глядя на их сына. — Ну, не знаю, — шутит Шейн; его голос слегка сдавлен от эмоций. — Он принял за меня картонку с нахмуренной рожицей. Планка гениальности у него пока явно занижена. — Эй! — возмущается Илья. — Это очень точный рисунок. — Из Айри художница получше, чем из тебя модель, — парирует Шейн. Илья пропускает это мимо ушей. Он слишком занят разглядыванием мужа — занятием, которое он считал своей полноценной работой и к которому относился со всей серьезностью, хотя ему за это ни разу не платили. Стилисты из Bottega Veneta полностью превзошли самих себя. На Шейне всё еще оставался макияж со съемки — легкий акцент на глазах, от которого темные ресницы казались еще темнее, скулы — острее, а веснушки — каким-то непостижимым образом еще выразительнее. Его отросшие волосы были гладко зачесаны назад, открывая четкую линию челюсти. Льняной костюм овсяного оттенка, мягкий, расслабленного кроя: пиджак свободно сидел поверх простой белой футболки. Брюки, широкие и свободные, изящно ниспадали на оливковые замшевые лоферы. — Ты выглядишь невероятно, — говорит Илья, потому что он провел слишком много лет, не говоря того, что думает на самом деле. Шейн бросает на него удивленный взгляд. Едва заметный румянец проступает сквозь макияж. — Это просто костюм. — Это не просто костюм. — Илья делает шаг ближе, его рука находит лацкан пиджака, потирая лен между большим и указательным пальцами. — Это очень красивый костюм. На очень красивом теле. Я получу огромное удовольствие, снимая его позже. Уши Шейна мгновенно розовеют. Он бросает на Илью панический, испепеляющий взгляд, его глаза лихорадочно мечутся в сторону детей. — Так, с тебя хватит, — говорит Шейн; его голос слегка срывается. Он поворачивается к детям с преувеличенно бодрым энтузиазмом. — Ну что, монстры! Ваш папа ведет себя совершенно глупо, и ему нужен тайм-аут. Пойдемте на улицу. Кто хочет опробовать новые качели? Илья смотрит, как его семья высыпает в закрытый внутренний дворик. Айри мчится вперед по ухоженному газону; ее фиолетовый плащ развевается позади нее. — Я первая! Папа, покачай меня! Он бежит за ней ленивой, снисходительной трусцой к массивным деревянным качелям, на строительство которых по индивидуальному проекту Илья потратил большую часть трех последних выходных. Они сделаны на совесть, даже с избытком надежно — из толстых кедровых столбов, которые выглядят так, словно могут выдержать ураган. Но лучшая их часть — это специальное сиденье, которое Илья соорудил для Киона. Рядом со стандартной деревянной доской Айри висит специализированное, глубокое сиденье-ковш из армированного брезента и гладкого дерева, оснащенное ремнями безопасности. Точь-в-точь как та конструкция, которую Шейн видел в каком-то видео для родителей, позволяющая малышу безопасно качаться с полной поддержкой спины. — Ладно, приятель, давай забираться, — бормочет Шейн. Он поднимает Киона высоко в воздух, заставляя малыша хихикать, а затем опускает его пухлые ножки, которые, к счастью, легко пролезают в отверстия сиденья-ковша. Он скрупулезно регулирует ремни, убеждаясь, что Кион сидит плотно и в абсолютной безопасности. — Вот так, — говорит Шейн, слегка толкая качели для пробы. Лицо Киона расплывается в широченной беззубой ухмылке. — Нравится? Айри забирается на большие качели рядом с ним. — Папа, покачай меня! — требует она, вцепляясь в веревки. Илья заходит ей за спину. — Держись крепче, — говорит он, сильно толкая ее. Айри визжит, когда качели взмывают вперед. — Выше! — кричит Айри, вытягивая ноги к небу. Илья ловит ее на обратном пути и толкает сильнее. Она взлетает вверх, темные волосы хлещут по лицу, а звонкий смех разносится по двору. — Илья, это слишком высоко, — тут же реагирует Шейн, его рука тревожно парит возле качелей Киона, пока он следит за траекторией Айри. — Притормози ее. — С ней всё нормально, Шейн, — говорит Илья, хотя следующий его толчок выходит чуть мягче. — Она крепко держится. — Нет, папа, качай выше! — вопит Айри звонким, бесстрашным голосом. — Выше, прямо на небеса! Шейн вздрагивает всем телом. Он резко поворачивает голову к дочери; его челюсть отвисает в смеси ужаса и полнейшего возмущения. — Айри Холландер-Розанов, не смей так говорить! Мы не собираемся на небеса! Илья запрокидывает голову и громко смеется, не в силах сдержаться. Он хватает веревки, чтобы притормозить качели Айри, его грудь трясется от веселья. — Это не смешно! — отчитывает его Шейн, хотя теперь и сам изо всех сил старается сохранить серьезное лицо, переводя взгляд с хихикающего младенца на бесстрашную дочь и абсолютно веселящегося мужа. — Вы все доведете меня до сердечного приступа еще до того, как мне исполнится сорок. — Ничего страшного, — говорит Илья, подходя, чтобы поцеловать Шейна в висок. — Если у тебя случится сердечный приступ, я просто закажу тебе шикарное инвалидное кресло. Шейн стонет, со вздохом прислоняясь головой к плечу Ильи. — Я ненавижу тебя. — Я тоже тебя люблю. — Илья ухмыляется, наблюдая, как Кион радостно тянется к руке Шейна.

***

В доме, по милости божьей, наконец-то тихо. На часах 21:47. Кион спит в своей кроватке ровно сорок две минуты. Айри вырубилась еще раньше, вымотанная собственными криками, требующими от Ильи запустить ее в стратосферу; ее фиолетовый плащ брошен на лестнице. Завтра у «Кентавров» запланирован выходной — ни утренней раскатки, ни тренировки, ни общения с прессой. Это редкая, золотая пустота в календаре НХЛ, что означает, что у них официально вечер кино. — Нашел, — говорит Илья, поднимая пульт. На экране в теплых, насыщенных тонах светится заставка фильма «Грозовой перевал». Ироничные кавычки вокруг названия, кажется, видны даже с другого конца комнаты. — Ты правда хочешь это посмотреть? — спрашивает Шейн, устраиваясь на противоположном конце сделанного на заказ модульного дивана. На нем синие шорты и футболка «Монреаль Вояжерс», которую он наотрез отказывается выбрасывать — в основном потому, что она бесит Илью. — Марго Робби, — говорит Илья таким тоном, словно это исчерпывающий ответ. Чем он для Ильи, собственно, и является. — Ты же знаешь, что режиссер — Эмеральд Феннел, да? Она сняла «Солтберн». — Я знаю. — Там есть сцена в ванной, Рози. — Я знаю, на что иду. — Илья хлопает по подушке рядом с собой. — Иди сюда. Шейн глубже забивается в подушки, глядя на семидесятипятидюймовый телевизор, поджимает под себя ноги и натягивает плед на колени, потому что знает: стоит ему оказаться на расстоянии вытянутой руки, как руки Ильи проберутся ему под футболку, и тогда фильм превратится в фоновый шум. А Шейн искренне хочет его посмотреть. — Почему ты забился туда? — спрашивает Илья. — Потому что я хочу действительно посмотреть фильм. — Я ничего не собираюсь делать. — Ты всегда собираешься что-нибудь делать. — Шейн. Я мужчина, уважающий личные границы. — Сорок минут назад твоя рука была у меня под футболкой возле кухонного островка. — Это было сорок минут назад. Теперь я другой человек. Шейн одаривает его скептическим взглядом. Илья смотрит в ответ, изображая саму невинность. На экране начинается экранизация «Грозового перевала» 2026 года. Шейну было любопытно посмотреть эту адаптацию с тех пор, как два года назад вышел трейлер, но добрался он до нее только сегодня. Он читал «Грозовой перевал» в старших классах. Он помнит, что все там были несчастны, а вересковые пустоши описывались в мучительных подробностях. Операторская работа объективно ошеломляющая. Вой ветра разносится из колонок объемного звучания, перенося пустынную, суровую красоту английской сельской местности прямо в их уютную гостиную с климат-контролем. Шейн пытается оценить художественную ценность фильма. Но концентрироваться на романтической трагедии девятнадцатого века почти невозможно, когда рука его мужа в данный момент находится под подолом его футболки. Он тянется вниз и бьет Илью по тыльной стороне запястья. — Прекрати. Илья сполз низко по спинке дивана рядом с Шейном; его длинные ноги переплетены с ногами Шейна. Он не отрывает ленивого взгляда от экрана телевизора. — Моя рука просто отдыхает. — Ничего она у тебя не отдыхает, — шипит Шейн, хватая Илью за запястье и пытаясь оторвать его от своих ребер. — Моей руке холодно. А твой живот теплый. — Илья! Дай мне сосредоточиться! — Это естественное развитие событий, — резонно заявляет Илья. Его пальцы сгибаются, большой палец скользит вверх, мазнув прямо по затвердевшему, сверхчувствительному пику левой груди Шейна. Дыхание Шейна резко сбивается в горле. Он снова шлепает Илью по руке, на этот раз сильнее. — Я сказал, прекрати. Я пытаюсь смотреть фильм. — Смотри, — просто отвечает Илья, сдвигая руку выше, пока его ладонь целиком не накрывает набухшую от молока тяжесть груди Шейна. Он медленно ее сжимает. — Я же не закрываю тебе глаза. Я просто держу то, что принадлежит мне. Шейн стонет, уронив голову на спинку дивана. — Ты просто невыносим, — бормочет он, и его пальцы на запястье Ильи слабеют. — Я — заботливый муж, — возражает Илья. Его большой палец ловко подныривает под край хлопкового вкладыша для груди, который Шейн носит под футболкой. Илья низко, одобрительно урчит, нащупав влагу. — Ты подтекаешь, сладкий. Я просто слежу за тем, чтобы ты не испортил свою ужасную монреальскую футболку. — Она винтажная, — слабо спорит Шейн. Его веки дрожат и опускаются, когда Илья принимается массировать тугой бугорок большим пальцем, ласково разминая чувствительную плоть. На экране Кэти Эрншоу дико несется по вересковым пустошам, выкрикивая имя Хитклиффа под проливным дождем. Оркестровая партитура нарастает, полная трагичных, размашистых струнных. Шейн заставляет себя открыть глаза и пытается сосредоточиться на диалогах. — Этот парень — конченый психопат, — говорит он слегка задыхающимся голосом, указывая на Хитклиффа на экране. — Ты только посмотри на него. Он абсолютно невменяемый. Илья прерывает массаж, чтобы взглянуть на телевизор. В данный момент Хитклифф смотрит в окно, выглядя так, словно готов убивать, и при этом глубоко в депрессии. — Он не психопат, — пренебрежительно отвечает Илья. — Он просто любит ее. Я понимаю его абсолютно и полностью. Шейн поворачивает голову и смотрит на мужа в полнейшем неверии. — Ты его понимаешь? Илья, он, по сути, похищает Изабеллу Линтон. Он рушит жизни нескольких поколений двух разных семей просто потому, что девушка, которая ему нравилась, вышла замуж за кого-то, у кого дом получше. — Именно, — медленно кивая, соглашается Илья. — Он целеустремленный. Ориентированный на результат. — Он — ходячий красный флаг! — возмущается Шейн, дергая бедрами, когда внизу живота разливается свежая, тянущая боль. — Это токсичная созависимость. Они буквально делают друг друга несчастными. — Они несчастны, потому что они не вместе, — поправляет его Илья. Его тон становится удивительно серьезным, и он притягивает Шейна к своему боку. — Она принадлежит ему. Он это знает, она это знает, но она всё равно выходит замуж за скучного богача из-за общества. Хитклифф просто забирает обратно то, что его. Я уважаю такой напор. Шейн издает растерянный смешок. — Ты уважаешь такой напор? Он уничтожает ее жизнь! — Он заставляет ее чувствовать себя живой, — бормочет Илья. Его рука возобновляет медленное, мучительное разминание груди Шейна. Шейн пытается сдержать стон. — Думаешь, ты не был бы несчастен, женись ты на каком-нибудь скучном бете, который работает в финансах и носит брюки чинос? Думаешь, ты бы не пялился в окно, желая, чтобы я был с тобой? Высокомерная уверенность в голосе Ильи раздражает — в основном потому, что она абсолютно правдива. — Мы говорим не о нас, — уходит от ответа Шейн. — Мы говорим о фильме. Кэти говорит, что она — это Хитклифф. Это не романтика, это расстройство личности. — Это связь Истинных, — легко отвечает Илья. — Ты был одержим мной пятнадцать лет, Шейн. Не притворяйся, что не понимаешь. — Это было профессиональное соперничество, — настаивает Шейн, еще раз шлепнув Илью по блуждающей руке, но теперь в этом нет абсолютно никакой силы. — Я отслеживал твою статистику. — Ты был одержим, — мурлычет Илья. Он внезапно сильно сжимает сосок Шейна между большим и указательным пальцами, вырывая испуганный вздох из его губ. — И я был одержим тобой. Если бы ты вышел замуж за какого-нибудь скучного Альфу... думаешь, я бы просто остался в Оттаве и вел себя как хороший мальчик? Шейн делает паузу, чтобы перевести дух, затем сглатывает. — А что бы сделал ты? — спрашивает он, вскидывая подбородок. Илья вытаскивает руку из-под футболки Шейна только ради того, чтобы жестко схватить его за челюсть. — Если бы кто-то попытался отнять тебя у меня, — говорит он, и каждый слог сочится абсолютной искренностью, — я бы не стоял просто так в саду под дождем, как этот идиот в телевизоре. Я бы сжег их дом дотла, пока они спали. Воздух со свистом покидает легкие Шейна. Жестокая дрожь пробивает себе путь вниз по его позвоночнику. — Я бы не позволил своей дочери называть другого мужчину папой, — продолжает Илья. — Я бы уничтожил его карьеру. Я бы уничтожал его жизнь кусок за куском, пока он не бросил бы тебя. А потом я бы забрал тебя себе. Я бы дотла спалил собственную карьеру, я бы, блядь, спалил всю лигу, только чтобы убедиться, что никто другой не сможет оставить тебя себе. Он должен быть в ужасе. Он должен сказать Илье, что тот звучит как законченный социопат. Он должен указать на то, что это именно тот тип токсичного, контролирующего поведения, за который он только что критиковал фильм. Вместо этого его внутренности предательски, непроизвольно сжимаются. — Ты абсолютно сумасшедший, — выдыхает Шейн. — По тебе? Всегда, — соблазнительно шепчет Илья; его губы парят в миллиметре от губ Шейна. — Скажи мне, Шейн. Считаешь, Хитклиффу не хватает размаха? Шейн совершенно теряет дар речи. Илья победоносно ухмыляется, прежде чем жадно впиться в его губы. Шейн подается навстречу, его спина выгибается дугой, когда тяжелое тело Ильи наваливается сверху, вдавливая его глубоко в подушки. Рука мужа ныряет обратно под футболку, полностью игнорируя хлопковый вкладыш, чтобы с силой сжать обнаженную, подтекающую плоть. Илья сильно сжимает ее, его вторая рука скользит вниз, чтобы накрыть ноющую выпуклость за тканью спортивных штанов Шейна. — Илья... — задыхается Шейн, инстинктивно дергая бедрами вверх. — Дети... — Спят, — мурлычет Илья, прокладывая влажную дорожку поцелуев по ключице Шейна. — А завтра выходной. У меня есть целая ночь, чтобы показать тебе, насколько именно я одержим. Шейн откидывает голову назад; у него нет абсолютно никаких намерений отбиваться от своего Альфы.

***

Оттава, Онтарио, 31 октября 2028 года Первый день рождения устраивается не для ребенка. Ребенок не знает, что у него день рождения. Ребенок вообще не знает, что такое день рождения. Ребенок знает три вещи: молоко, сон и жгучую ярость от того, что его положили, когда он предпочел бы быть на ручках — и ни одна из этих вещей не требует тематического празднования с семнадцатью гелиевыми шарами и заказным тортом в форме мультяшного льва. Вечеринка устраивается для родителей. А в данном случае — конкретно для Шейна, который планировал первый день рождения Киона примерно с третьего месяца его жизни. Гостиная выглядит так, словно саванну стошнило прямо на нее. Вдоль потолочных балок переплетены золотые серпантины. Массивный баннер с надписью «АКУНА МАТАТА, КИОНУ 1 ГОД!» висит над камином; буквы Шейн вручную вырезал из фетра в полночь воскресенья специальной машинкой, которую заказал специально для этой цели и которую больше никогда не будет использовать. Обеденный стол накрыт льняной скатертью с принтом в виде пальмовых листьев, а в центре композиции — сухоцветы и деревянные фигурки животных, которые Шейн нашел на Amazon. Илья наблюдал за трансформацией гостиной на протяжении всей прошлой недели с осторожным, смутно встревоженным выражением человека, ставшего свидетелем стихийного бедствия, которое он не в силах остановить. — Ему один год, — сказал Илья в среду, подняв один палец для убедительности. — Один. Он этого не запомнит. — Дело не в воспоминаниях, — ответил Шейн, приклеивая термопистолетом фетровую гриву на бумажную тарелку. — Дело в фотографиях. Да. Фотографиях, которые будут существовать вечно. Фотографиях, которые увидят наши внуки. Ты хочешь, чтобы наши внуки смотрели на фотографии с первого дня рождения Киона и видели грустную, неукрашенную гостиную? — Я хочу, чтобы наши внуки знали, что их дедушка был крутым, — парировал Шейн. Илья лишь вздохнул и вернулся к надуванию шариков. И вот настал этот самый день. 31 октября. Киону Николаю Холландер-Розанову исполнился один год, и на нем костюм льва. Это плюшевый комбинезон на всё тело с капюшоном, на котором есть грива из мягкой коричневой пряжи. На нем есть маленькие лапки с отпечатками и хвост, который волочится за ним по полу. Шейн заказал его еще в августе. Он также заказал подходящий наряд для Айри — коричневое платье с поясом в виде листьев и кошачьими ушками, потому что она настояла на том, что будет Налой, — и парные футболки с «Королем Львом» для себя и Ильи с печатной надписью ПАПА ЗЕМЕЛЬ ПРАЙДА. Илья носит свою только под протест. — Я выгляжу как турист в Disney World, — ворчит он, одергивая подол. — Ты буквально был туристом в Disney World три месяца назад. — Это было другое. Я был в отпуске. — Ты выглядишь мило. — Нет. — Да. Гости прибывают волной. Сначала мама и папа, несущие подарочный пакет таких размеров, что он едва проходит в дверь. Хейден и Джеки привозят своих детей, которые немедленно разлетаются по заднему двору, как шрапнель. Трой приносит ящик пива и плюшевого бородавочника, который явно должен быть Пумбой. Роуз присылает видеосообщение из Лос-Анджелеса, которое она, судя по всему, снимала на заднем сиденье машины. — С днем рождения, маленький львенок! — говорит Роуз в камеру, посылая воздушный поцелуй. — Тетя Роуз шлет тебе кое-что потрясающее. Скажи своим отцам, я передала, что ты этого заслуживаешь. «Кое-что потрясающее» оказывается миниатюрной кожаной курткой от Gucci. Шейн долго на нее смотрит. — Ему один год, — говорит он экрану телефона, хотя Рози не может его услышать. — Он самый стильный годовалый ребенок, — встает на ее защиту Илья, уже натягивая куртку на Киона поверх костюма льва. Это выглядит абсурдно. Кион похож на льва, который ездит на мотоцикле. Это, объективно, самая милая вещь, которую Шейн когда-либо видел, и он делает одиннадцать фотографий подряд. Торт — это двухъярусный шедевр из пекарни в Глибе. Нижний ярус золотисто-желтого цвета, с мастичной травой и маленькими мастичными животными, кружащими у основания. Верхний ярус венчает сахарная версия Скалы Прайда, а на ее вершине сидит мастичный львенок с каштановыми кудряшками, держащий крошечное синее одеяльце. — Этот лев очень похож на меня, — замечает Илья, наклоняясь ближе. — Так работает генетика, Илья. Они поют. Около двадцати взрослых и детей, набившихся в гостиную, горланят Happy Birthday с разной степенью музыкальных способностей. Кион сидит в своем стульчике для кормления — в львином капюшоне, куртке Gucci и с выражением абсолютного недоумения; его карие глазки мечутся между пламенем единственной свечи и стеной окружающих его лиц. — Загадывай желание, милый, — говорит Шейн. Кион смотрит на пламя. И тянется к нему. — Нет... — Шейн быстро перехватывает его руку. — Дуй. Задуй ее. Вот так. — Он демонстрирует, надувая щеки. Кион смотрит на него. А затем с размаху хлопает обеими ладонями прямо по торту. Комната взрывается. Масляный крем разлетается во все стороны. Кусок мастичной Скалы Прайда летит через стол и попадает Трою в грудь. Кион поднимает свои золотые, покрытые глазурью руки и гогочет — во всё горло, заливистым, радостным гоготом, от которого трясется всё его тело. Илья сгибается пополам от смеха, пока Шейн с разбитым сердцем пялится на руины своего торта. Двухъярусный шедевр теперь превратился в одноярусную катастрофу с кратером от детских ручек в самом центре. Мастичный львенок раздавлен до неузнаваемости. — Я потратил на этот торт восемьдесят долларов, — убитым тоном произносит Шейн. — Оно того стоило, — заявляет Илья, вытаскивая Киона из стульчика и поднимая его вверх, как во вступительной сцене фильма, которому посвящена вся эта вечеринка. Кион болтает своими измазанными глазурью ногами и визжит от радости. Айри возникает у локтя Шейна. На ее ушках Налы тоже глазурь. — Папочка, — просит она, — а можно мне ту часть, которую он не размазал? Шейн смотрит на дочь, затем на торт, затем на своего мужа, который держит на вытянутых руках их измазанного в глазури сына, пока из Bluetooth-колонки, которую Шейн подготовил специально для этого момента, играет Circle of Life, теперь служащая саундтреком к чистейшему хаосу. — Да, детка, — сдается Шейн. — Ешь столько, сколько захочешь. Позже, после того как гости расходятся, дети выкупаны, а гостиная возвращена к состоянию, приближенному к цивилизации, Шейн сидит на краю кроватки Киона и смотрит, как спит его сын. Костюм льва сменился чистым белым бодиком. Его кудри всё еще слегка влажные. Кулачки сжаты возле личика, дыхание глубокое и ровное, и Шейн думает о том, как год назад этот мальчик появился на две недели раньше срока, кричащий, яростный и представляющий собой шесть фунтов чистого неповиновения. А теперь он здесь, и в груди Шейна щемит от любви настолько безграничной, что она ощущается как нечто геологическое. Как будто она всегда была там, зарытая в скальных породах, и просто ждала нужного события, чтобы выйти на поверхность. Илья уже переоделся из футболки с Симбой, что Шейн считает своим незначительным поражением. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Илья. — Да. — Шейн просто продолжает смотреть на их сына. — Ему один год. Илья встает позади Шейна, его руки ложатся ему на лопатки. — Мы поддерживали жизнь в человеке целый год. Это достижение. — Мы поддерживаем жизнь в двух людях. — Айри сама поддерживает в себе жизнь. Она абсолютно автономная единица. Шейн слабо улыбается. Один год ощущается как начало, конец и всё, что находится между ними.

***

Оттава, Онтарио, 8 ноября 2028 года Благотворительный гала-вечер Фонда Ирины проходит в большом бальном зале отеля «Фэрмонт Шато Лорье». Это огромное, роскошное пространство с хрустальными люстрами, деталями из сусального золота на потолке и высокими окнами, выходящими на канал Ридо. Сегодня зал битком набит. Здесь богатые корпоративные спонсоры с тугими кошельками и в дорогих часах, хоккеисты в сшитых на заказ смокингах, а также местные политики, пожимающие руки каждому, кто поймает их взгляд. Шейн стоит у края танцпола, потягивая газированную воду из бокала. На нем костюм от Bottega Veneta — из темно-синей шерсти с узкими шелковыми лацканами, в сочетании с белой рубашкой и без галстука. Костюм сидит по фигуре настолько плотно, что Шейн чувствует себя слегка скованно, но перед выходом из дома Илья посмотрел на него с таким выражением лица, что этот дискомфорт стоил того на все сто процентов. Кстати о его муже: Илья в данный момент находится на другом конце зала, возле столов тихого аукциона. На нем костюм от Saint Laurent. Безупречный, угольно-черный, с широкоплечим двубортным пиджаком и брюками, которые идеально спадают на ботинки. Под пиджаком на нем шелковая рубашка, расстегнутая ровно настолько, чтобы обнажить край татуировки на груди. — Папочка! Посмотри на меня! Шейн отрывает взгляд от мужа, когда маленькое размытое пятнышко розового атласа проносится мимо него. Айри кружится на пустом краю танцпола. На ней розовое атласное платье миди с массивной фатиновой юбкой и нежным лифом, расшитым бисером. — Я вижу тебя, детка, — отзывается Шейн. — Осторожно, пол скользкий. Его дочь, конечно же, его игнорирует. Она пытается сделать пируэт, запутывается ногой в фатине и летит вперед. Прежде чем Шейн успевает хотя бы пошевелиться, Илья материализуется из толпы. Он без усилий опускается на корточки, ловя Айри за талию за долю секунды до того, как она ударяется о пол. — Ого, осторожно, dorogaya, — говорит Илья, поднимая ее на руки. Он кружит ее один раз, заставляя визжать от смеха, прежде чем надежно устроить у себя на бедре. Он ловит взгляд Шейна, наблюдающего за ними, и подмигивает. Шейн закатывает глаза, но не может сдержать улыбку. Он безнадежно, до смущения влюблен в этого мужчину. Мимо проходит официант с подносом шампанского. Шейн подумывает взять бокал, но передумывает. Ему нужен трезвый рассудок. Быть хозяином гала-вечера означает пожимать сотни рук и запоминать имена людей, которые выписывают очень большие чеки. — Прошу прощения, Шейн? В нескольких футах от него стоит женщина с темными волосами, стриженными под графичное каре, одетая в элегантное красное вечернее платье. У нее приветливая улыбка, а в руках она держит маленький диктофон. Живот Шейна скручивается в сложный, неприятный узел при виде Энн, которая флиртовала с Ильей в спортзале и в ресторане, фактически бросив Шейна в крутое пике собственнической ревности. Он натягивает на лицо свою вежливую, отрепетированную для прессы улыбку. — Энн. Верно? — Да! Вы помните, — говорит она, и звучит при этом искренне польщенной. Она делает шаг ближе, хотя оставляет между ними почтительное расстояние. — Так приятно снова вас видеть. И поздравляю со всем произошедшим. С публичным каминг-аутом, со свадьбой, с новым малышом. Для вас этот год выдался просто сумасшедшим. — Это так, — настороженно отвечает Шейн. — Какими судьбами? — Вообще-то я пишу репортаж с гала-вечера для The Athletic, — объясняет она, указывая на свой диктофон. — Я делаю много больших материалов о благотворительной стороне НХЛ. Фонд Ирины проделал невероятную работу по обеспечению доступа к психологической помощи для молодежи в Онтарио. Я надеюсь позже взять пару комментариев у вас или у Ильи, если у вас найдется время. Этот внезапный контекст смещает все его воспоминания о Флориде. Она не была просто случайной женщиной, пытающейся подцепить его мужа; она была спортивной журналисткой, выполняющей свою работу, пытающейся поговорить с одной из главных звезд лиги. Волна запоздалого смущения накрывает его с головой. Он был настолько поглощен собственными инстинктами, настолько до ужаса боялся потерять Илью, что воспринял ее как огромную угрозу. Но, глядя на нее сейчас, он видит лишь женщину-профессионала за работой. — Конечно, — говорит Шейн, расслабляя плечи. — Мы будем рады поговорить с вами. Фонд очень много значит для нас обоих. — Я заметила, — тепло отзывается Энн. — Вообще-то я должна перед вами извиниться. — Она улыбается с легким оттенком неловкости. — За Флориду. Я вела себя... Боже, это было так неловко. Я не знала, что вы двое вместе. Я вообще ничего об этом не знала. — Она смеется, качая головой. — Мой продюсер до сих пор дразнит меня тем, что я флиртовала с Ильей прямо на глазах у вас и вашей дочери. Говорит, мне еще крупно повезло, что я не угодила в какой-нибудь блог с хоккейными сплетнями. — Вы не обязаны передо мной извиняться, — говорит Шейн. — Честно. Это я был тем, кто... — Он закусывает нижнюю губу. — Я был не в лучшем состоянии в то время. Энн склоняет голову, изучая его. — Выглядите так, словно сейчас вы в отличном состоянии. — На пути к этому, — отвечает Шейн. — Могу я вам кое-что рассказать? — Конечно. — Я задала Илье вопрос тогда, в ресторане, два года назад. — На ее губах появляется легкая, затаенная улыбка. — Я спросила его, что было главным событием в его карьере за прошедшие пятнадцать лет. Знаете, ожидала, что он скажет о росте фонда, о тренировочном лагере или о победах в Кубке Стэнли. А он сказал, что главное событие — это встреча с вами. Я тогда подумала, что это потому, что вы его давний соперник, ставший другом, но теперь-то всё встало на свои места. — Вот как, — удается ему произнести спустя минуту. Улыбка Энн смягчается, становясь пугающе понимающей. — Именно так. — Он — ходячая катастрофа, — говорит Шейн. Он трет затылок, остро осознавая жар, исходящий от его собственной кожи. — Абсолютная катастрофа. Бейдж Энн на шнурке снова раскачивается, когда она смеется. — Он очень сильно влюблен. — Да уж, — вздыхает Шейн. — Полагаю, это чувство, к сожалению, взаимно. На следующий день Илья сидит на краю широкой мраморной столешницы у раковины; темное полотенце низко обернуто вокруг его бедер, а длинные ноги твердо стоят на подогреваемом кафеле ванной комнаты. Шейн стоит между раздвинутых коленей мужа; дымящееся от пара полотенце лежит рядом, а в руке он держит изящную безопасную бритву. Он взбивает дорогую пену для бритья в керамической кружке. Ему нравится это делать. И он глубоко обожает то доверие, которое Илья оказывает ему, запрокидывая голову назад и без малейших колебаний подставляя длинную, уязвимую линию своей шеи. — Не двигайся. — Он кладет большой палец левой руки прямо под челюстную кость Ильи, мягко надавливая, чтобы натянуть кожу. — Я совершенно неподвижен, — говорит Илья, выглядя абсолютно умиротворенным. Шейн проводит бритвой точным движением вниз, прокладывая дорожку сквозь белую пену. — Вчера вечером на гала-приеме я столкнулся с кое-кем интересным, — небрежно бросает он, включая кран, чтобы сполоснуть лезвие под теплой водой. — Ммм. Они выписали большой чек для фонда? Шейн переходит на другую сторону лица Ильи, сужая фокус на изгибе его щеки. — Это была Энн. Грудь Ильи дергается от подавленного смешка, и его ореховые глаза открываются, блестя мгновенным, лукавым весельем. — Перестань дергаться, — ругается Шейн, в защитном жесте отводя бритву назад. — Я тебе яремную вену перережу. — Не перережешь, — говорит Илья; его улыбка пробивается сквозь остатки пены. — Сегодня вечером я нужен тебе в центре твоего звена. А еще ты меня любишь. — Это спорно, — бормочет Шейн, хотя его большой палец мягко поглаживает быстро пульсирующую венку на шее Ильи. Улыбка Ильи превращается в раздражающую ухмылку. Он поднимает руки и свободно обхватывает Шейна за талию, перенося свой вес назад, на ладони. — А-а. Помню-помню. Ты был в такой ярости, что едва мог держать вилку. — Я не был в ярости, — лжет Шейн. Он стирает остатки пены с глубокой ямочки на подбородке Ильи большим пальцем. — Я был просто... слегка раздражен. Илья громко фыркает. — Ты сходил с ума от ревности, — весело констатирует он. — Ты ее ненавидел. — Я не ненавидел ее! Я ненавидел саму ситуацию. Ненавидел, что мне приходилось сидеть там и делать вид, будто мне всё равно, что какая-то шикарная женщина флиртует с тобой — с парнем, от которого у меня вообще-то ребенок. — Шейн вздыхает; затяжное разочарование от этого воспоминания ненадолго всплывает на поверхность. — Так или иначе. Она извинилась. Илья моргает, искренне удивленный. — Перед тобой? За что? — Сказала, что очевидно не знала, что мы вместе, и что ее продюсер до сих пор смеется над ней за то, что она клеилась к тебе прямо у меня на глазах. Илья посмеивается. — Это мило с ее стороны. Но не было необходимости. Я крайне очарователен. Это естественно, что она попыталась. — А еще ты сама скромность, — с невозмутимым видом произносит Шейн. Он тянется за влажным полотенцем и нежно стирает остатки крема для бритья со свежевыбритой, гладкой кожи лица мужа. — Она рассказала мне кое-что еще. — Что она сказала? — Она спросила тебя, что было главным событием в твоей карьере за последние пятнадцать лет. И рассказала мне, что ты ответил. Про то, что я — это главное событие твоей карьеры. Тогда она подумала, что это шутка про наше соперничество. Но теперь-то она поняла, что ты имел в виду. — Это не было ложью, — просто отвечает Илья. — Ты идиот, — говорит Шейн. — Ты сказал ей, что твое главное достижение в карьере — это встреча с игроком-соперником? А что, если бы она догадалась? — Мне было всё равно, — упрямо отвечает Илья. Он дергает Шейна за бедра, притягивая к своей груди. — Я хотел, чтобы все знали. Я хотел дать объявление в газете: «Илья Розанов абсолютно одержим Шейном Холландером». Пусть бы догадывались. Шейн позволяет своим рукам опуститься на плечи Ильи. — Ты такой невыносимый. — Так и есть. — Илья вздергивает подбородок, предлагая свое свежевыбритое лицо, словно приз. — А теперь. Поцелуй меня. Я очень гладкий для тебя. Шейн оставляет быстрый поцелуй на его губах, затем споласкивает бритву, постукивая ею о край фарфоровой раковины. — Вот так, — говорит он, делая шаг назад. — Готово. Выглядишь как респектабельный капитан клуба НХЛ, а не как бородатый лесной отшельник. Илья соскальзывает со столешницы, и его руки тут же возвращаются на талию Шейна. Он наклоняется и трется своей свежей, гладкой щекой о бок шеи мужа. — Так намного лучше, — бормочет он, касаясь губами чувствительной кожи под ухом Шейна. — Теперь у тебя не будет раздражения, когда я спущусь ниже. Шейн вяло шлепает Илью по широкому плечу. — Сейчас восемь утра, Илья. У нас утренняя раскатка через час. — Я могу и по-быстрому. — Ты никогда не делаешь это быстро.

***

Оттава, Онтарио, 4 декабря 2028 года Илья и Шейн ссорятся нечасто. Они постоянно пререкаются, конечно — о хоккее, о том, кто забыл пополнить запасы детских влажных салфеток, — но настоящие, сопровождающиеся криками, громкие, сотрясающие стены ссоры случаются редко. Они потратили слишком много лет, прячась и изголодавшись друг по другу, чтобы тратить свою настоящую жизнь на злость. Но когда они все-таки ссорятся, это сущий ад. Они оба профессиональные спортсмены, оба упрямы и оба абсолютно привыкли быть капитанами хоккейных команд. Ни один из них не умеет уступать. Именно поэтому Илья в данный момент стоит в их отапливаемом гараже, глядя на ранний рождественский подарок самому себе, и готовится к абсолютному взрыву. Он купил мотоцикл два часа назад — ранний, импульсивный сюрприз себе любимому. Это Ducati Panigale V4. Он обтекаемый, матово-черный, до нелепого мощный и объективно является шедевром итальянской инженерии. Илья увидел его в TikTok, захотел и купил, потому что ему нравятся быстрые вещи. Это идеальная инвестиция на весну. Дверь, ведущая из прихожей, открывается. Шаги обрываются, и Шейн замирает как вкопанный на бетонном полу. Илья медленно поворачивается. Шейн стоит в дверях в своем синем худи. В руках у него термокружка с зеленым чаем. Он смотрит на мотоцикл. Затем переводит взгляд на Илью. Тишина длится ровно пять секунд, прежде чем Шейн нарушает ее. — Что, — произносит Шейн абсолютно ровным голосом, — это, блядь, такое? — Это ранний рождественский подарок, — мягко говорит Илья, прислоняясь к кожаному сиденью байка. Он пробует пустить в ход свою лучшую, самую очаровательную кривоватую улыбку. Это имеет нулевой эффект. — Для меня самого. Я вел себя очень хорошо в этом году. — Илья. — Глаза Шейна сужаются в щелочки. Краски полностью сходят с его лица, оставляя лишь напряженную, бледную маску ярости. — Скажи мне, что ты хранишь его здесь для Троя. — Трой не ездит на мотоциклах, — любезно указывает Илья. — Он мой. Мы сможем кататься на нем вместе. Будешь держаться за мою талию. — Я не сяду на эту штуку, и ты тоже. — Шейн ставит свой чай на верстак с резким стуком. Он сокращает расстояние между ними, тыча напряженным пальцем в сторону Ducati. — Ты его вернешь. Илья понимает, что в словах Шейна есть смысл, но он действительно хочет эту вещь. В последнее время он не так уж часто решается на подобные поступки — не то что в свои двадцать с небольшим. — Я его не верну, — горячо заявляет он. — Я за него заплатил. Это мои деньги, мой мотоцикл. — Это смертельная ловушка! — восклицает Шейн. — Ты думаешь, что будешь ездить на мотоцикле по шоссе? Ты в своем уме? У тебя больное колено, две межпозвоночные грыжи и мишень на спине каждый раз, когда ты выходишь на лед, а ты хочешь лавировать в оттавском трафике на этом спортбайке? — Я никогда не попадал в автомобильные аварии, — спорит Илья, скрещивая руки на груди. — Ты должен доверять мне, Шейн. Я не разобьюсь. — Мотоцикл — это совершенно не то же самое, что машина, Илья! Все думают, что они не разобьются, именно так и происходят аварии! — Шейн теперь расхаживает туда-сюда, вскинув руки в воздух, его грудь тяжело вздымается. — Кто-то тебя подрежет, участок гравия, мокрая дорога — бум. И тебя нет. И ради чего?! Чтобы ты мог круто выглядеть в своей блядской кожаной куртке? — Я и так круто выгляжу в кожаной куртке, — замечает Илья, одергивая полы. — Это не смешно! — кричит Шейн. Он перестает расхаживать и свирепо смотрит на Илью; его руки сжимаются в тугие кулаки по бокам. — У тебя двое детей. У тебя есть муж. Ты больше не имеешь права подвергать свою жизнь неоправданному риску. — Я осторожен, — огрызается Илья; его собственный темперамент вспыхивает каждый раз, когда Шейн пытается руководить им, словно новичком в меньшинстве. — Ты не можешь завернуть меня в пупырчатую пленку, Шейн. — Я не заворачиваю тебя в пупырчатую пленку! Я прошу тебя не быть безрассудным идиотом! — Шейн вторгается прямо в личное пространство Ильи, вытягивая шею, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. — Если ты попытаешься оставить этот мотоцикл себе, клянусь богом, я возьму бейсбольную биту. Я сам разобью его вдребезги. Сердце Ильи идеально разбивается надвое. — Шейн, — мягко зовет он. — Не надо мне тут «Шейн», — сдавленно произносит Шейн. Он отворачивается, яростно уставившись на бетонный пол, пока его глаза наполняются злыми слезами. Он грубо вытирает их основанием ладони. — Я не могу. Я не могу так, Илья. Каждый раз, когда ты выходишь из дома, я и так переживаю. Если ты сядешь на эту штуку... Я не смогу спать. Я просто буду сидеть и ждать телефонного звонка. — Прости. — Илья осторожно перехватывает запястья Шейна, разжимая его тугие кулаки. Шейн качает головой, делая дрожащий шаг назад. — Я не смогу вынести телефонный звонок со словами, что ты попал в аварию. Я не смогу растить наших детей без тебя. — Слеза срывается, скатываясь по безупречной щеке Шейна. — Я не смогу жить без тебя. А ты просто... ты просто взял и купил его. Даже не подумав обо мне. — Нет, — горячо возражает Илья. Он преодолевает разделяющее их расстояние, хватая Шейна за талию и заключая его в объятия. Шейн сопротивляется несколько секунд, прежде чем сдаться и уткнуться лицом в холодную кожу мотоциклетной куртки Ильи. Его руки отчаянно вцепляются в материал. — Я такой идиот, — бормочет Илья, зарываясь лицом в темные волосы Шейна и оставляя пылкие, извиняющиеся поцелуи на его виске. — Прости меня, сладкий. Мне так жаль. Я не подумал. — Ты никогда не думаешь! — выдавливает Шейн ему в грудь, ударяя Илью кулаком. — Ладно. Ты победил. — Что? — выпаливает Шейн, трепеща мокрыми ресницами. — Я верну его, — легко говорит Илья, и абсолютно искренне. Ducati внезапно не значит для него ровным счетом ничего. — Я позвоню в дилерский центр завтра. Или продам его Будраму. У него все равно напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Шейн делает судорожный вдох; его руки скользят вверх, чтобы сжать широкую линию плеч Ильи. — Ты его продашь. Илья даже не колеблется. — Я продам его завтра, — мягко обещает он, целуя Шейна в макушку. — Буду водить какой-нибудь скучный минивэн, если хочешь. — Слава богу. Мне правда не хотелось бы разбивать его битой. У меня сегодня болят плечи. Илья кладет подбородок на макушку растрепанных волос Шейна. — Ты очень любишь командовать, Холландер, — рокочет он ему в ухо. — Мне нужно сохранить тебя в живых ради собственного рассудка, — бормочет Шейн ему в ключицу. — У тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. — Мой инстинкт самосохранения работает превосходно, — мягко поправляет Илья, поворачивая голову, чтобы оставить поцелуй в темных волосах Шейна. — Я ведь женился на тебе, не так ли? Шейн опускает голову. — Да, — бормочет он. Илья — человек слова. На следующее же утро, пока Шейн на первом этаже пытается уговорить Киона съесть пюре из кабачка, Илья стоит на подъездной дорожке в джинсах и смотрит, как эвакуатор из дилерского центра увозит матово-черный Ducati. Он провожает байк взглядом, не испытывая ни малейшего сожаления, пока тот не скрывается в конце улицы. Это великолепная техника, но в конечном счете — всего лишь куски металла и резины. И он не стоит ровным счетом ничего по сравнению с тем, как дрожали руки Шейна прошлым вечером. Когда он возвращается в дом, гараж пуст. Кризис предотвращен. Но Илья всё еще чувствует затяжную, неприятную боль от того, что он по-настоящему напугал своего мужа. Ему нужно всё исправить. Как следует. Он находит Шейна наверху, в их спальне. Шейн только что вышел из душа; на нем только белые боксеры, на шею накинуто полотенце, которым он вытирает влажные, темные волосы. — Мотоцикла больше нет, — объявляет Илья с порога. Шейн опускает руки. — Уже? — Дилерский центр забрал его, — говорит Илья, пересекая ковер. — Они содрали с меня комиссию за возврат, что является мошенничеством, но дело сделано. Гараж пуст. Шейн бросает полотенце на ближайший стул и делает шаг вперед. — Спасибо. Илья, я... — Не благодари меня. — Он тут же опускается на колени на плюшевый ковер. — Пожалуйста. Это моя вина, что я заставил тебя волноваться. Руки Шейна автоматически приземляются в растрепанные кудри Ильи, чтобы найти опору. — Илья. Что ты делаешь? — Я извиняюсь, — бормочет Илья; его руки скользят вокруг, чтобы сжать мускулистые изгибы ягодиц Шейна, разминая упругую плоть с собственнической силой. — Я был идиотом. Я не подумал о том, что ты почувствуешь. Я больше никогда не хочу быть причиной того, что ты выглядишь таким напуганным. Не успевает Шейн сделать и вдоха для ответа, как Илья подцепляет крупными пальцами резинку его боксеров и стягивает их вниз. Член Шейна вырывается на свободу, налитый до боли. Он тяжело покачивается у самой щеки Ильи, излучая обжигающий жар, а из потемневшей щелочки уже сочится густая, тягучая капля смазки. Илья глубоко вдыхает, его ноздри раздуваются, когда он втягивает резкий, мускусный запах неприкрытого возбуждения своего мужа. Его рот мгновенно наполняется слюной. — Тебе не обязательно делать это, чтобы извиниться, — выдыхает Шейн. Его пальцы отчаянно путаются в кудрях Ильи, когда тот оставляет горячий поцелуй открытым ртом у самого основания его толстого члена. — Позволь мне, Шейн, — мурлычет Илья, и его язык скользит наружу. Он проводит им длинную, влажную полосу прямо по нижней стороне члена Шейна, тщательно смакуя терпкий мускусный запах Альфы. Шейн срывается на отчаянный, высокий скулеж, и его бедра резко дергаются вперед на чистом инстинкте. Широко, почти непристойно распахнув рот, Илья обхватывает губами сочащуюся смазкой головку. Он создает тугой вакуум, с силой всасывая, прежде чем качнуть голову вперед, чтобы одним безжалостным движением заглотить весь твердый, увитый венами ствол целиком. — Боже... блядь, Рози! — всхлипывает Шейн; его колени окончательно подгибаются. Илья принимает вес Шейна на себя, его большие руки оставляют синяки на ягодицах мужа, задавая глубокий, жесткий ритм. Он заглатывает Шейна до самой задней стенки горла с каждым движением головы, его губы до боли туго натягиваются на члене. Илья обожает то, как мышцы пресса Шейна неистово дергаются и напрягаются всего в нескольких сантиметрах от его лица. Он меняет угол, отстраняясь с громким влажным звуком, чтобы переключить свое бесстыдное внимание на тяжелые яйца Шейна. Он втягивает их глубоко в рот, перекатывая чувствительную тяжесть по языку, пока его рука крепко обхватывает скользкий, пульсирующий ствол Шейна, быстро и жестко надрачивая его. Густые нити слюны и смазки покрывают подбородок Ильи и пах Шейна — прекрасное, грязное свидетельство его поклонения. — Илья, пожалуйста, — умоляет Шейн в бредовом скулеже. Он абсолютно сходит с ума. — Слишком хорошо. Ах, блядь, это слишком хорошо... Илья лукаво улыбается, прижавшись губами к внутренней стороне бедра Шейна, а затем снова принимается жадно его пожирать. Он снова заглатывает Шейна до самого основания, яростно обводя языком чувствительный венечный край. — Я близко, — отчаянно предупреждает Шейн. — Илья, я сейчас... Илья прижимается губами к самому основанию члена Шейна, втягивает щеки и сосет с безжалостной силой. Шейн запрокидывает голову со сломленным криком. Его бедра дрожат, когда его накрывает мощным оргазмом, и он стреляет прямо в заднюю стенку горла Ильи. Илья жадно глотает, его горло судорожно сжимается, чтобы выпить до единой капли каждую порцию густого семени мужа. Объем ошеломляющий; излишки белой жидкости проливаются сквозь растянутые губы Ильи, стекая липкими дорожками по подбородку и капая на подергивающиеся яйца Шейна. Когда он наконец отстраняется, длинная, густая нить из слюны и спермы соединяет его блестящие губы с головкой абсолютно уничтоженного члена Шейна. Шейн тяжело дышит с расфокусированным взглядом, выглядя абсолютно выжатым и невероятно красивым. Илья вытирает капающий подбородок тыльной стороной ладони и поднимает взгляд, абсолютно удовлетворенный. — Извинения приняты? Шейн издает слабый смешок, его ноги окончательно подкашиваются, когда он оседает вперед, прижимаясь потным лбом к плечу Ильи. — Да, — тянет Шейн. — Извинения, блядь, более чем приняты. В течение следующих двух недель, зажатых между изматывающим декабрьским расписанием НХЛ, тренировками, выездными сериями и попытками сохранить жизнь двоим детям и праздничное настроение, Ducati полностью выветривается из его головы. Он просто счастлив возвращаться домой к мужу, чья частота пульса в состоянии покоя вернулась в норму. Затем наступает рождественское утро. Повсюду разбросанные ленты и громкие пластиковые игрушки. Кион сидит в пустой картонной коробке, абсолютно игнорируя дорогую деревянную железную дорогу, которая в ней была. Айри носится по гостиной на светящихся роликовых коньках — опасная затея, которую Илья полностью поддерживает. Илья сидит на полу у камина, пьет кофе в уродливом праздничном свитере с оленем, который Шейн заставил его надеть, и чувствует умиротворение. — Так, — говорит Шейн, хлопая в ладоши. На нем парный уродливый свитер и очень скрытная улыбка. — Илья. Вставай. Илья выгибает бровь. — Мне удобно на полу. Это моя естественная среда обитания на сегодня. — Вставай. У тебя есть еще один подарок. Илья вздыхает, поднимая свое тело с ковра. — Ты уже купил мне новую эспрессо-машину. Что там еще может быть? Ты купил мне новый набор клюшек для гольфа, который я сломаю в июле? — Лучше, — обещает Шейн. Он заходит Илье за спину и закрывает ему глаза руками. — Не подглядывать. — Я не ребенок, Шейн, — ворчит Илья, но даже не пытается убрать руки мужа. — Иди вперед. Медленно. Илья позволяет слепо вести себя через гостиную, по коридору и в сторону прихожей. Позади них он слышит раскатистое клац-клац-клац новых роликов Айри, за которым следует ее звонкое, безошибочно узнаваемое хихиканье. — Что тут такого смешного? — спрашивает Илья у темноты. — Ничего, папа! — Айри хихикает еще громче. — Айри, тшш, — громко шипит Шейн. — Так, спускайся. Мы в прихожей. Сейчас я открою дверь в гараж. В лицо Илье ударяет поток ледяного декабрьского воздуха. — Ты даришь мне пожизненный запас пресной вареной курицы? — гадает Илья, слегка поеживаясь. — Или, может быть, новый молокоотсос, чтобы я мог помогать тебе сцеживаться? — Уморительно, — сухо отзывается Шейн. — Готов? — Я готов уже пять минут. Руки Шейна исчезают с его глаз, и Илья моргает от яркого света гаража. Он смотрит вперед, и его мозг полностью перестает работать. Потому что на том самом месте, где две недели назад стоял Ducati, припаркован Porsche 911 Carrera. Матово-черный, безупречно обтекаемый и до нелепого дорогой. Он стоит в дверях как вкопанный, пялясь на покатый капот, широкие задние крылья и блестящие черные диски. Он буквально не может выдавить ни слова. — Сюрприз! — кричит Айри у них за спиной. Шейн обходит Илью и встает сбоку; он явно борется с глубоко самодовольной улыбкой. — Счастливого Рождества, Рози. Илья медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на мужа. Он знает, как работает мозг Шейна. Его муж вечно за всё тревожится, к тому же ненавидит кричащие вещи и водит машину с невероятным рейтингом безопасности. Купить черный Porsche 911... это должно было стоить целое состояние, и это должно было потребовать абсурдного количества тайной организации. — Шейн, — говорит Илья; его голос действительно срывается. — Ты купил мне спорткар. — Это очень хорошая машина, — поправляет Шейн; его карие глаза сияют от нежности. Он тянется и мягко цепляет пальцами шлевку на джинсах Ильи. — Она разгоняется до сотни километров за три секунды. У нее громкая выхлопная система, которая будет бесить всех наших соседей. Но главное — у нее четыре колеса, подушки безопасности, усиленная стальная крыша и каркас безопасности. Ты будешь в безопасности. Илья настолько ошеломлен, что может только кивнуть. — Я же говорил тебе, что не пытаюсь завернуть тебя в пупырчатую пленку, — говорит Шейн; его улыбка становится немного застенчивой. — Я хочу, чтобы ты веселился. Я хочу, чтобы ты ездил быстро и чувствовал себя крутым. Я просто... мне правда нужно, чтобы ты находился в металлической коробке, когда будешь это делать. Я люблю тебя. Илья больше ничего не говорит. Он хватает Шейна за плечи, дергает на себя и целует со всем, что у него есть. Он целует его до тех пор, пока Шейн не начинает смеяться и задыхаться, пока Айри не издает громкий, полный отвращения звук «фууу» из прихожей. — Ты невероятный, — говорит Илья, его сердце колотится в груди с пугающей скоростью. — Ты абсолютно сумасшедший, и ты невероятный. Шейн сияет, глядя на него; его щеки горят от счастья. — Это компенсирует то, что я заставил тебя вернуть байк? — Какой байк? — тут же переспрашивает Илья. Он поворачивает голову, чтобы снова посмотреть на великолепную машину, занимающую половину гаража. Он уже представляет, как она будет звучать на шоссе. — В жизни ни о каком байке не слышал.

***

Бостон, Массачусетс, 15 января 2029 года Завтра вечером они играют против «Бостон Бэарс» в Ти-Ди Гарден. Возвращение в Бостон — это всегда сложное психологическое испытание для Ильи, точно так же, как и для Шейна возвращение в Монреаль. Семь лет этот город был для Ильи домом. Он был их капитаном, их русским вундеркиндом, человеком, который принес им Кубок Стэнли. Теперь он приезжает в город в качестве врага. Бостонские фанаты всё еще приветствуют его во время раскатки, но гул неодобрения во время игры никуда не девается. Чтобы компенсировать странную энергетику этого выезда, Илья настоял на двойном свидании сегодня вечером. Шейн сидит на изогнутом кожаном диванчике, потягивая газированную воду с кусочком лайма. Прямо напротив него за столом сидит Светлана Ветрова. Она, как и всегда, убийственно красива. Ее темные волосы уложены в гладкую прическу, губы накрашены строгим, идеальным красным, а на ней отлично сидящий черный шелковый блейзер. В данный момент она потягивает грязный мартини и смотрит на Илью с выражением нежного раздражения. Шейн делает глоток воды и наблюдает за ней. Было время, годы назад, когда одно лишь упоминание имени Светланы могло отправить Шейна в отделение неотложной помощи с нервным срывом. Она — подруга детства Ильи, с которой они периодически спали в молодости. Ее отец — российский правительственный чиновник и бывший советский вратарь, а это значит, что она выросла в полностью закрытом мире хоккейной элиты. Она была умной, русской и понимала ту часть истории Ильи, к которой у Шейна не было доступа. Он помнит один конкретный вечер, почти десять лет назад, когда он сидел на другом конце дивана в гостиной своего коттеджа и слушал, как Илья небрежно озвучивает идею жениться на Светлане. Это бы всё решило, рассуждал тогда Илья. Это решило бы проблемы с его визой, обеспечило бы ему постоянное прикрытие, а ее отец был бы просто в восторге. Он также помнит ту самую жестокую мысль, которая промелькнула у него в голове в тот момент. Он подумал о том, чтобы запереть двери и сжечь коттедж дотла вместе с ними обоими внутри, прежде чем позволит Илье сделать это. Это было темное, ужасающее, собственническое желание. Буквальное осознание «если ты не достанешься мне, то не достанешься никому», которое полностью перевернуло его понимание собственного рассудка. Он был настолько отчаянно влюблен, настолько изголодался по человеку, сидящему рядом с ним, что одна лишь мысль о том, чтобы увидеть, как Илья стоит у алтаря с женщиной, довела его до грани безумия. Всего два года назад у него даже была безумная мысль привязать Илью к себе ребенком. Оглядываясь назад, он понимает, что тирада Ильи во время их киновечера за просмотром «Грозового перевала» не была односторонней. Под своей вежливой, организованной внешностью «парня из соседнего двора» Шейн точно такой же яростный и иррациональный собственник, когда дело касается Ильи. — Я просто тычу пальцем в чертежи и пытаюсь убедить людей, что естественное освещение — это вообще-то хорошая вещь, — рассказывает Анджело со своим шикарным акцентом, грациозно взбалтывая джин-тоник. — Я так понимаю, вы завтра играете. С Бостоном, верно? Бойфренд Светланы — британский архитектор, и он весьма привлекателен. У него густые, зачесанные назад темные волосы, идеальная линия челюсти, полные, мягкие губы и невероятно выразительные голубые глаза с тяжелыми веками, которые придают ему вид трагичного поэта-романтика. — Да, — говорит Илья, пока его большой палец лениво поглаживает затылок Шейна. — Моя старая команда. Мы точно их раздавим. Светлана фыркает. Через мгновение им приносят еду. Официант ставит перед Ильей огромный, идеально прожаренный стейк, а перед Шейном — красиво оформленный кусок палтуса на гриле с гарниром из киноа и запеченных овощей. Шейн смотрит на свою тарелку. Поверх нежной белой рыбы щедрой горстью разбросан сырой, нарезанный кубиками красный лук. Шейн ненавидит сырой красный лук. Он перебивает вкус абсолютно всего, а от его текстуры Шейна физически тошнит. Он только тянется за вилкой, мысленно готовя себя к тому, чтобы кропотливо сгребать каждый крошечный фиолетовый квадратик со своей рыбы на край тарелки, как вдруг Илья небрежно тянется через стол своей вилкой, не прерывая разговора с Анджело об абсурдных ценах на недвижимость в Лондоне. Тремя быстрыми, точными движениями Илья сгребает все до единого кусочки красного лука с палтуса Шейна и перекладывает их на тарелку со своим стейком, а затем как ни в чем не бывало возвращается к мясу, кивая Анджело. По ту сторону стола взгляд Светланы перескакивает с усыпанной луком тарелки Ильи на голую рыбу Шейна. Медленная, невыносимо сладкая улыбка изгибает ее красные губы, и она делает глоток вина, выглядя в высшей степени довольной. Шейн просто смотрит на свою идеально чистую рыбу. В его груди что-то легко трепещет. Илья чувствует этот взгляд. Он бросает взгляд в ответ, замерев с ножом в воздухе. Он изучает ничего не выражающее лицо Шейна, затем снова опускает взгляд на тарелку, слегка нахмурившись. — Я какой-то пропустил? Шейн качает головой. — Нет, — говорит он, и его голос звучит необъяснимо мягче, чем минуту назад. — Ты убрал всё. — Знаешь, — обращается Анджело к Илье, абсолютно не замечая только что произошедшего безмолвного обмена репликами, — Света рассказывала мне, что у тебя впечатляющая коллекция спорткаров. Я и сам немного фанат Porsche. Глаза Ильи мгновенно загораются. Он поворачивается к Анджело с внезапным, глубоким уважением. — Я как раз только что получил 911 Carrera. Это шедевр. Мой муж купил его для меня. Анджело выглядит должным образом впечатленным и поворачивается к Шейну. — Блестящий выбор, приятель. Управляемость у них просто потрясающая. — Я просто хотел, чтобы он находился в чем-то с усиленной стальной крышей, — сухо отзывается Шейн, откусывая кусочек своего идеально чистого палтуса. Илья посмеивается и наклоняется, чтобы оставить быстрый, бесстыдный поцелуй на виске Шейна прямо на глазах у Светланы и Анджело. — Он часто волнуется, — с гордостью говорит Илья Анджело. — Он очень бережет свои инвестиции, то есть, в основном, меня. Шейн закатывает глаза, но не отрицает этого. Январский ветер из гавани бьет им в лицо в ту же секунду, как они выходят из ресторана. Бостон зимой никогда не славился своим гостеприимством, но сегодня вечером он кажется откровенно мстительным. Они попрощались на тротуаре у ресторана: Светлана запечатлела драматичные поцелуи на щеках обоих, а Анджело пожал им руки со своим до безумия идеальным британским шармом. Шейн непроизвольно ежится, глубже пряча подбородок в воротник пальто. Илья мгновенно останавливается. Он блокирует худшие порывы ветра своей массивной, широкоплечей фигурой. Без единого слова Илья тянется к руке Шейна и зажимает ее между своими ладонями. — Ты замерз, — мягко отчитывает Илья; его дыхание превращается в пар на ледяном воздухе. Он энергично растирает руки Шейна, и трение вместе с чистым, излучаемым его кожей жаром мгновенно проникает в окоченевшие костяшки пальцев Шейна. — Я в порядке, — стуча зубами, отвечает Шейн, хотя не делает ни малейшей попытки вырвать руки. — Я канадец. — Это приведет к обморожению, Холландер, — говорит Илья, поднимая руки Шейна, чтобы оставить горячий, крепкий поцелуй на его замерзших пальцах. — Мне нужно, чтобы эти руки были в рабочем состоянии завтра вечером. Они продолжают идти, и Илья успокаивающе приваливается своим тяжелым телом к боку Шейна. — Анджело действительно милый, — говорит Шейн спустя квартал, нарушая тишину улицы. — Я не ожидал, что Светлана в итоге будет с архитектором, который рассуждает о естественном освещении. — Света — это ураган, — отвечает Илья. — Ей нужен кто-то, кто построит ей хороший дом и позволит думать, что она всем заправляет. Анджело умен. Он будет кивать, говорить «да» своим шикарным голосом, и она будет счастлива. — В отличие от нас, — сухо подмечает Шейн. — Никто из нас не умеет кивать и говорить «да». Илья посмеивается. — Мы говорим «да». В конце концов. После того, как поругаемся из-за этого три дня, и я продам свой мотоцикл. Шейн толкает Илью плечом в руку. — Ты ведь никогда мне этого не забудешь, да? — Никогда, — весело подтверждает Илья. — Но ты купил мне Porsche, так что теперь я счастлив. — Его большой палец скользит взад-вперед по точке пульса Шейна, и он спрашивает: — Лучше? — Да, — отвечает Шейн, и он еще никогда в жизни не чувствовал себя теплее. — Идеально.

***

Эдинбург, Шотландия, 9 мая 2029 года Шейну исполняется тридцать шесть лет на мощеной улице Эдинбурга. Эта поездка — подарок его мужа на день рождения. Илья преподнес ее две недели назад в виде распечатанного маршрута (который, как подозревает Шейн, Илья попросил оформить Юну, потому что шрифт выглядел слишком изящно) и четырех билетов на самолет до Эдинбурга через Лондон. Одна неделя. Вся семья. Шотландия. — Почему Шотландия? — спросил тогда Шейн, уставившись на расписание. — Потому что наши дети должны увидеть настоящие замки, — ответил Илья. — И ты заслуживаешь увидеть настоящий замок. Они прибывают вечером 9 мая, за день до дня рождения Шейна, прилетев в аэропорт Эдинбурга из Оттавы транзитом через Лондон. Кион проспал оба рейса, что Шейн списывает либо на милость божью, либо на тот факт, что он кормил малыша грудью во время каждого взлета и посадки. Айри посмотрела три фильма, прочитала целую главу книги и спросила: «Мы уже в Шотландии?» примерно сорок семь раз. Город вырисовывается фрагментами по мере их приближения к Старому городу — сначала далекое пятно зеленых холмов, затем камень и стекло упорядоченных улиц Нового города, а затем, внезапно, Эдинбургский замок, восседающий на своей вулканической скале над городом. Их отель находится на боковой улочке совсем рядом с Королевской Милей — переоборудованный георгианский таунхаус с темными деревянными панелями, высокими окнами и скрипучей лестницей, от которой Шейн начинает нервничать из-за мысли о том, что ему придется нести по ней ребенка в темноте. Из окна номера открывается вид на крыши Старого города — лоскутное одеяло из шифера, камня и дымовых труб, из-за которого весь город выглядит как сошедший со страниц сборника сказок. Илья бросает чемоданы и тут же подходит к окну. — Это хорошо, — заявляет он, глядя на панораму города. Отсюда виден замок, подсвеченный в сумерках. — А можно мы пойдем посмотрим на замок прямо сейчас? — спрашивает Айри. — Сейчас девять часов вечера, mon amour. — На улице еще светло. Она права. Так и есть. Небо окрашено в глубокий, светящийся синий цвет, какого Шейн никогда не видел на этой широте, — странная северная яркость, из-за которой девять вечера ощущаются как семь. Но Кион уже начинает капризничать в переноске, и Шейн чувствует, как джетлаг оседает в его собственных костях, словно песок. — Завтра, — обещает Шейн. — Я обещаю. — Завтра твой день рождения, — напоминает Айри. — Тогда это будет лучший поход в замок на день рождения в истории. Утром 10 мая Шейн просыпается под звуки волынки. Это не метафора. Где-то на Королевской Миле под их окном живой человек играет на настоящей волынке, и звук проникает сквозь каменные стены отеля с гнусавой, пронзительной настойчивостью, которая может быть либо прекрасной, либо глубоко раздражающей, в зависимости от того, сколько вы спали. Шейн спал всего четыре часа. Он однозначно относит это к категории раздражающего. Илья уже не спит; он сидит на краю кровати, держа Киона на коленях. Малыш с любопытством смотрит в окно, склонив голову к звуку волынки. — С днем рождения, — говорит Илья. — У нас под окном мужчина играет на волынке. — Я это заказал. Шейн открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба. — Ты не мог. — Не мог, — улыбаясь, признается Илья. — Но это был бы превосходный подарок. Они проводят день рождения Шейна в Старом городе, и это волшебно. Королевская Миля — это крутой мощеный участок, который тянется от замка на вершине холма до самого дворца Холирудхаус у его подножия, и спускаться по ней — всё равно что спускаться сквозь века. Здесь есть узкие тупики — переулки, как узнает Шейн, с такими названиями, как Эдвокатс-Клоуз или Флешмаркет-Клоуз, — которые ответвляются от главной дороги и открываются в крошечные скрытые дворы, где камень потемнел от старости, а свет падает откуда-то сверху, пробиваясь сквозь четыре сотни лет архитектуры. Шейн несет Киона в нагрудном слинге. Илья держит Айри за руку. Они двигаются в темпе семилетки, что означает, что они останавливаются каждые тридцать секунд, чтобы что-нибудь изучить — витрину магазина, полную шарфов из тартана, уличного музыканта, играющего на скрипке в дверном проеме, или вырезанную в камне маску над притолокой, которую Айри находит «жуткой, но крутой». Сам Эдинбургский замок оказывается именно таким, как Шейн и ожидал. Крепость построена прямо на вулканической породе. Айри заворожена пушками. Кион заворожен голубем. Шейн стоит на крепостном валу и смотрит на город — на шпили Старого города, зеленую долину садов Принсес-стрит и геометрическую точность Нового города вдали — и испытывает то особое, специфическое удовольствие от пребывания в месте, о котором он читал годами, осознавая, что реальность превосходит ту версию, которая была в его голове. Он никогда не был любителем путешествовать. В великом разделении человечества на два типа — тех, кто пакует чемоданы за неделю до вылета, потому что жаждет приключений, и тех, кому на пункте досмотра в аэропорту требуется эмоциональная реанимация, — он всегда твердо принадлежал ко второму лагерю. На протяжении нескольких лет вся его профессиональная жизнь технически была кочевой. Но переезды в НХЛ — это не путешествия. Это ситуация с захватом заложников, за которую платят суточные. Это размытая, бесконечная петля чартерных рейсов, одинаковых гостиничных ковров, запаха «Биофриза» и прибытий в новый часовой пояс в три часа ночи с ушибленным ребром. Он не видел городов; он видел интерьеры автобусов и погрузочные платформы арен. Из-за этого его высшая фантазия об «отпуске» всегда была стационарной. Ему нравится его диван. Ему нравится его эспрессо-машина. Ему нравится точно знать, какая половица скрипит по пути на кухню. Он — человек, жаждущий фиксированных координат. А потом он берет и выходит замуж за Илью, который смотрит на глобус так, словно это меню, созданное исключительно для его развлечения. Шейн не влюбился в путешествия. Он влюбился во все те места, куда возил его Илья. — Какой вид, — говорит он Илье, который подошел и встал рядом с ним. — Хороший вид. — Это невероятный вид. Видно до самого залива Ферт-оф-Форт. — А я вижу кафе, — отзывается Илья, указывая вниз по холму. — Мы можем поесть? Я умираю с голоду. Вообще-то они едят постоянно, потому что Эдинбург оказывается городом, который относится к еде серьезно, а еще потому, что Шейн, уплетающий еду с энтузиазмом и аппетитом, — это зрелище, которое Илья всегда будет поощрять с полным вниманием. На завтрак они едят сконы с топлеными сливками в чайной неподалеку от Грассмаркет, где стены выкрашены в цвет утиного яйца, а хозяйка называет всех «милочками». На обед они берут толстые мясные пироги в лавке у замка, где Айри объявляет эту выпечку «своей любимой». Они гуляют по Виктория-стрит, которая спускается с холма расписной радугой витрин — синих, красных, желтых и зеленых. На второй день они поднимаются на Трон Артура, о чем Шейн пожалеет примерно через двадцать минут, потому что Трон Артура — это вам не легкая прогулка в парке. Это потухший вулкан посреди города, и путь к вершине включает в себя карабканье по голым камням, пока ты несешь годовалого ребенка в нагрудном рюкзаке и пытаешься справляться с энергией семилетки, которая без всякого предупреждения скачет от безграничного энтузиазма до полномасштабного бунта. Подъем занимает час. Айри бежит вперед, потом отстает, потом снова бежит вперед, пока не устает и не просит Илью понести ее. Кион жует лямку переноски и периодически кричит на небо. Илья идет рядом с Шейном с дочерью на бедре, с легкостью преодолевая подъем. На вершине дует свирепый ветер. Он обрушивается на них в тот момент, когда они преодолевают последний гребень — порыв, бьющий по всему телу, который заставляет Шейна вцепиться в лямки переноски и напрячь ноги. Но открывшийся вид стирает все жалобы из его головы. Эдинбург раскинулся под ними во всех направлениях: замок на своей скале, шпили Старого города, аккуратная сетка Нового города, а за всем этим — море, залив Ферт-оф-Форт, сияющий как кованый металл под небом, которое делает примерно семь вещей одновременно: синеет, хмурится облаками, светит солнцем, угрожает дождем, и каким-то образом всё это происходит сразу. — Папочка, я вижу весь мир! — кричит Айри на ветру. Шейн делает фотографию их четверых на вершине: Илья держит Айри на бедре, Шейн с Кионом в переноске, город раскинулся позади них, а ветер превращает их волосы в сплошной хаос. Это не очень хорошая фотография. Она размыта, смещена от центра, и у всех полузакрыты глаза от порывов ветра. Шейн любит ее больше, чем любой профессиональный снимок, который они когда-либо делали.

***

Седьмая игра Финала Кубка Стэнли, 5 июня 2029 года В этом сезоне всё было по-другому, потому что Шейн Холландер играет на его фланге, и то влияние, которое это оказало на игру Ильи — на его концентрацию, его мотивацию, его соревновательный драйв, — это то, что сообщество хоккейных аналитиков просто не в силах измерить. Они завершают регулярный сезон со 104 очками. Шейн набирает шестьдесят одно очко в свой первый год в качестве вингера, что абсолютно абсурдно для человека, который никогда профессионально не играл на этой позиции и который к тому же кормит годовалого ребенка грудью между периодами. Илья набирает восемьдесят семь — его лучший показатель за три года, — потому что пасовать шайбу Шейну Холландеру и смотреть, как тот забивает, — это второе лучшее чувство, которое Илья когда-либо испытывал. Первое подразумевает значительно меньшее количество одежды и отсутствие зрителей. Трой Барретт проводит лучший сезон в своей карьере на их правом фланге. Он забивает тридцать четыре гола и зарабатывает место во второй сборной Матча всех звезд, и Илья им гордится. Первый раунд — Флорида. «Пантерз» быстры, и они забирают Первую игру в Оттаве, потому что их вратарь творит настоящие чудеса и отражает сорок три броска. После этого Илья сидит на своем месте в раздевалке и пялится в стену. Он не швыряет вещи. Он не кричит. Вместо этого им овладевает холодный расчет. Он прокручивает игру в голове, смену за сменой, решение за решением, и к тому времени, когда Шейн находит его в коридоре, Илья уже определяет три корректировки для Второй игры. — Ты в порядке? — спрашивает Шейн. Он всё еще в компрессионной футболке. — Я в порядке, — отвечает Илья. — У меня есть план. — У тебя всегда есть план. — И они всегда работают. — Не всегда, любовь моя. — Они работают в большинстве случаев. План действительно сработал. Оттава забирает Вторую игру в овертайме благодаря голу Шейна Холландера — броску в касание из левого круга вбрасывания после паса Ильи подкидкой с бэкхенда из-за ворот. Пас настолько точен, что в телевизионной трансляции его повторяют одиннадцать раз, а аналитики называют его «телепатическим». Они выигрывают серию в шести матчах. Второй раунд — Монреаль. Шейн забил дважды в Третьей игре в Монреале, и толпа затихла, и Илья еще никогда в жизни никем так не гордился. Они побеждают в семи матчах. Седьмая игра в Оттаве. Уайатт тащит всё. Ник забивает победный гол в овертайме броском от синей линии, который рикошетит от конька защитника Монреаля и заползает за линию ворот. Илья находит Хейдена в линии рукопожатий. Глаза Хейдена красные. Он без краг. Он берет Илью за руку и притягивает его для объятия. — Позаботься о нем, — говорит Хейден Илье на ухо. — Выиграйте, блядь, этот Кубок. — Обязательно, — отвечает Илья. Финал Конференции проходит против «Каролина Харрикейнз», которые отличаются скоростью, большой глубиной состава и играют в вязкий оборонительный хоккей, от которого Илье хочется рвать на себе волосы. Они выигрывают в пяти матчах. Шейн забивает решающий гол серии в отрыве в третьем периоде Пятой игры, пробивая вратаря верхом броском настолько чистым и быстрым, что Илья едва замечает, как шайба срывается с крюка. Илья добирается до него первым. Он хватает Шейна за джерси, притягивает к себе и кричит ему в плечо, потому что больше не может сдерживаться, потому что они выходят в Финал Кубка Стэнли, вместе, в одной команде, в одинаковых джерси, и мечта, начавшаяся в походном кресле у костра в провинциальном парке Алгонкин, становится реальностью. Соперник по Финалу — «Колорадо Эвеланш». Они превосходны. Их первое звено — одно из лучших в лиге. Их вратарь — стена. У них преимущество домашнего льда и арена, расположенная на высоте, что означает, что воздух там более разреженный, и ноги гостевой команды начинают гореть к третьему периоду. Илье всё равно. Он отыграл двадцать сезонов в НХЛ. Он выигрывал Кубки Стэнли. Он проигрывал Кубки Стэнли. Он смотрел, как другие поднимают трофей, стоял в тихой раздевалке, проглатывая горечь поражения столько раз, что сбился со счета. Он знает, что нужно для победы, и знает, чего она стоит, и в этом году — с Шейном на его фланге, Троем на другом, Уайаттом в воротах и раздевалкой, полной парней, готовых истекать кровью друг за друга, — Илья верит, что они победят. Первая игра в Колорадо. Оттава проигрывает 3:2. Илья играет двадцать четыре минуты. Его колено ноет. Его плечо ноет. Всё ноет. Он сидит в гостевой раздевалке, прижимает телефон к уху и слушает голос Айри. — В следующий раз вы их сделаете, папа, — говорит она. — Да, — отвечает Илья. — Сделаем. Вторая игра. Оттава выигрывает 4:1. У Шейна две голевые передачи. Илья забивает из слота кистевым броском, который он отрабатывал с двенадцати лет — тот же релиз, тот же угол, та же проводка. Некоторые вещи не меняются. Он старше и медленнее, и его тело протестует каждую смену, но этот бросок — единственное, что не стареет. Они делят Третью и Четвертую игры в Оттаве. Пятая игра возвращается в Колорадо, дело доходит до овертайма, колено Ильи вопит от боли, высота раздавливает, и он проводит в овертайме смену, которая длится девяносто три секунды — целую вечность, — контролируя шайбу внизу, выгрызая ее у бортов, принимая силовой прием, отдавая его в ответ, а затем шайба выскакивает к Трою в углу, Трой находит Шейна на дальней штанге, и Шейн замыкает передачу. «Кентавры» ведут в серии 3:2. Они летят домой в Оттаву на Шестую игру. В Канейдиан Тайр-центре творится безумие, как и всегда в финалах. Илья стоит рядом с Шейном в коридоре, оба в полной экипировке, шлемы под мышкой. Шейн молчит. Его взгляд сфокусирован на конце туннеля, где их ждет белый лед. Илья смотрит на это лицо уже двадцать лет, и оно до сих пор завораживает его. До сих пор заставляет замереть. — Эй, — зовет Илья. Шейн слегка поворачивается. — Я люблю тебя, — говорит Илья. — Ты это знаешь. Но я хочу сказать это сейчас, прежде чем мы выйдем туда. Потому что что бы ни случилось сегодня вечером — выиграем мы или проиграем, — я люблю тебя. И я так горжусь тем, что играю с тобой. Слезы бросаются в глаза Шейна, но он смахивает их частым морганием. Он кивает, хватает Илью за затылок, и их шлемы сталкиваются с тихим стуком. — Пошли заберем Кубок, — говорит Шейн. Игра — это настоящая война. «Колорадо» выходит на лед с яростной энергией, не собираясь уступать в этой Седьмой игре. Первый период заканчивается со счетом 0:0. Второй — 1:1, после того как Трой забивает с подставления, а «Колорадо» отвечает голом в большинстве. В третьем периоде Илья принимает силовой прием у бортов. Он встает. Его колену — конец. Ребра горят после тычка клюшкой, который он пропустил во втором периоде. Но на табло 8:43, счет равный, его дети смотрят на него, и он не собирается отсиживаться на скамейке. Розыгрыш начинается из-за ворот Оттавы. Ник переводит шайбу вперед на Илью, находящегося у «усов» в центре площадки. Илья входит с ней в зону «Колорадо», закладывая широкий вираж, стягивая на себя защитника. Он видит, как Шейн режет угол к воротам — размытое пятно темных волос и номера 24 — и точно знает, где Шейн ждет шайбу. Он отдает простой, стелющийся пас точно в крюк сквозь брешь в защите, которая существует ровно полсекунды. Шейн бросает в касание. Шайба вонзается в сетку ворот. Звучит сирена. Илья лежит на спине. Кто-то приземляется на него. Наверное, Будрам, потому что он орет какую-то глупость прямо Илье в ухо. Затем Трой. Это тяжело. Это больно. Колено Ильи уничтожено, и он почти уверен, что его ребра треснули еще во втором периоде. Ему абсолютно плевать. Он распихивает всех, пока не получает возможность дышать, выпутываясь из кучи потных, плачущих мужчин. От шума на арене у него вибрирует череп. Ему нужно найти Шейна. Его муж опирается на клюшку возле круга вбрасывания. На нем нет шлема, волосы растрепаны, и он находится на грани слез. Илья катится к нему. Каждый толчок коньком — это агония. Ему на это тоже плевать. Он врезается в Шейна. Его муж бросает клюшку и хватает его, вцепляясь в него так крепко, что Илья задыхается. — Мы сделали это, — выдавливает Шейн, уткнувшись в шею Ильи. — Да, — отвечает Илья. Его мозг голосом, в точности похожим на голос отца, называет его слабым. Иди на хуй, думает Илья. Он хватает Шейна за грудки джерси и притягивает к себе. Шейн не сопротивляется. Их губы сталкиваются. Нагрудники мешают. Руки Шейна взмывают вверх, обхватывая Илью за затылок. Он отвечает на поцелуй жестко. Шум толпы перерастает в оглушительный рев. Он не перестает целовать Шейна до тех пор, пока легкие не начинают гореть, пока его ушибленные ребра не кричат в знак протеста, пока реальность того, что они только что совершили, наконец-то не пробивается сквозь адреналиновый туман. Они — чемпионы Кубка Стэнли. Вместе. Вокруг них бешено сверкают вспышки камер. Пусть делают свои фотографии, думает Илья. Пусть весь мир смотрит на величайшее достижение в его жизни.

***

На следующий день «Порше» Ильи пожирает извилистые участки шоссе 148, оставляя бетонные джунгли Оттавы далеко позади. Шейн прислоняется головой к коже пассажирского сиденья, чувствуя себя абсолютно выжатым. Всё его тело болит так, словно по нему проехалась ледозаливочная машина. Ребра пульсируют от всех пропущенных тычков, бедра горят, а жесткий откат после колоссального выброса адреналина от победы в Кубке Стэнли оседает глубоко в костях. Они тусовались до рассвета, рухнули в кровать в шесть утра и проснулись в полдень в тихом доме. Его родители приехали, чтобы забрать детей на весь день, как всегда, оказывая колоссальную поддержку. Юна тихо упаковала ролики Айри и сумку с подгузниками для Киона, в то время как Дэвид — который относится к Илье как ко второму сыну — бросил Илье ключи от «Порше» и приказал им убираться из дома, чтобы найти немного покоя перед тем, как завтра начнется медийный цирк чемпионского парада. Рядом с ним Илья ведет машину, лениво перекинув одну руку через руль. Он выглядит абсолютно непринужденно в свежей белой рубашке: несколько верхних пуговиц расстегнуты, рукава закатаны, обнажая мускулистые предплечья. Полуденное солнце играет в его растрепанных светло-каштановых кудрях, а ветер откидывает их со лба. Шейн поправляет воротник своей водолазки — гладкой, тонкой, черной и облегающей фигуру. Он надел ее, потому что ткань мягко прилегает к его покрытой синяками коже, но в сочетании с темными солнцезащитными очками в черепаховой оправе и безупречным загаром он знает, что выглядит собранно и стильно. — Долго еще? — спрашивает Шейн; его голос всё еще хриплый после криков сквозь шум толпы в Канейдиан Тайр-центре. — Пять минут, — бормочет Илья, одаривая его кривоватой улыбкой. — Тебе понравится. Они въезжают в Квебек, дорога изгибается к северному берегу реки Оттавы. Илья сворачивает на «Порше» с главного шоссе на тихую, обсаженную деревьями дорогу, пока не появляется деревянный указатель: Национальный парк Плезанс. Это обширная, раскинувшаяся водно-болотная сеть полуостровов и глубоких топей. Они паркуются у Центра для посетителей. Здесь нет ни сирен, ни репортеров, ни ревущих толп. Только крики краснокрылых черных дроздов и ветер, шелестящий в бесконечных, высоких зарослях золотисто-зеленой болотной травы. Шейн выходит из машины и потягивается, чувствуя, как расслабляется позвоночник. Парковка почти пуста — утро понедельника в начале июня, еще до начала летнего ажиотажа. В центре они берут напрокат весельную лодку. Девушка за стойкой с синими прядями в волосах на самом деле узнает их — ее глаза на долю секунды расширяются, когда Илья подписывает отказ от претензий, — но она не говорит ничего, кроме: «Спасательные жилеты под сиденьями. Можете поплыть в залив Нуар или в залив Пенткот. Оба великолепны». Шейн несет весла. Илья несет маленькую сумку-холодильник, которую он собрал этим утром: газированная вода, сэндвичи и контейнер с нарезанной клубникой, которую, как подозревает Шейн, помогала готовить Айри, потому что несколько ягод неловко вырезаны в форме звездочек. Весельная лодка старая, деревянная и нагретая солнцем. Она сидит глубоко в воде, мягко покачиваясь у причала. Шейн забирается первым, устраиваясь на передней скамье. Илья забирается за ним, и лодка опасно кренится, прежде чем выровняться. Илья отгребает от причала и выводит их в залив. Мир раскрывается. Болотистая местность простирается во всех направлениях — высокие, золотисто-зеленые камыши гнутся и раскачиваются на мягком речном ветру, вода между ними темная и неподвижная, а небо наверху огромное и бледно-голубое. Большая голубая цапля взлетает из камышей слева от них, широко раскинув крылья; ее длинные ноги волочатся позади, словно о них вспомнили в последнюю очередь. Где-то вдалеке кричит птица — эта резкая, переливающаяся трель — и звук повисает в воздухе, как слишком долго удерживаемая нота. Они — единственная лодка на воде. Шейн откидывается на нос лодки и закрывает глаза, молча наслаждаясь солнцем на своем лице. Лодка мягко покачивается с каждым гребком Ильи. Он слышит тихий всплеск и капанье воды с лопастей весел, скрип уключин, тяжелое, ритмичное дыхание мужа. Это те самые звуки, которые его мозг помечает как абсолютно безопасные. Они вплывают в узкий канал между двумя стенами рогоза и дикого риса; травы возвышаются над ними с обеих сторон. Илья уводит их глубже в болото, мимо скоплений кувшинок, мимо расписной черепахи, греющейся на полузатопленном бревне, мимо бобровой хатки у дальнего берега. Через двадцать минут Илья перестает грести. Он кладет весла — опирая их поперек бортов, так что вода с них тихо капает в темную глубину, — и лодка скользит вперед по инерции, постепенно замедляясь; камыши шепчутся о деревянный корпус. Последующая тишина наполнена пением птиц, ветром и мелкими, влажными звуками болота, живущего своей жизнью. Шейн открывает глаза и видит, что Илья смотрит на него. — Иди сюда, — говорит его муж. Он осторожно перемещается в лодке — она раскачивается, и Илья стабилизирует ее, придерживая рукой за борт — и устраивается между ног Ильи на скамье для гребли, прислонившись спиной к его груди. Илья тут же обвивает его обеими руками. Шейн запрокидывает голову вбок, прижимаясь к челюсти мужа. Сердцебиение Ильи ровно бьется о его лопатку. Он любит слушать этот стук по ночам, как напоминание о том, что у них всегда есть завтрашний день. Какое-то время они сидят вот так. Лодка мягко дрейфует, камыши расступаются и смыкаются вокруг них. Стрекоза зависает над носом, ее крылья переливаются на солнце, а затем она исчезает. — Я тут думал, — говорит Илья. — О чем? — О следующих пятидесяти годах. Шейн фыркает от смеха. — Амбициозно. — Ты вышел замуж за очень амбициозного мужчину, Холландер. — Я вышел замуж за тебя, прекрасно это осознавая. — Шейн устраивается поудобнее в объятиях мужа. Солнце и тепло тела Ильи сливаются во что-то наркотическое, отчего веки тяжелеют, а мысли замедляются. — И что насчет следующих пятидесяти лет? — Я собираюсь завершить карьеру, — говорит Илья. — Через год. Моему колену конец, Шейн. Я это чувствую. Каждое утро я просыпаюсь, и мне нужно двадцать минут, прежде чем я могу спуститься по лестнице, не выглядя при этом как старик. Шейн молчит. Он знал, что это приближается. Он наблюдал за лицом Ильи во время утренних раскаток, наблюдал, как он бережет левую ногу в третьем периоде, наблюдал, как он прикладывает лед к колену на сорок пять минут каждый вечер, притворяясь, будто смотрит то дурацкое шоу, ради которого Айри оккупировала телевизор. — Я знаю, — мягко говорит он. — Знаешь? — Я всегда всё про тебя знаю. Я наблюдал за тобой столько лет, помнишь? — Когда я закончу играть, — говорит Илья, — я хочу тренировать. Не на полную ставку. Не в НХЛ. В лагере. Хочу расширить лагерь. Больше городов. Больше детей. Хочу, чтобы это было тем, чем я займусь дальше. Шейн улыбается. — Ты будешь невероятным тренером. — А чего хочешь ты? — спрашивает Илья. Раньше этот вопрос приводил его в ужас. Большую часть его взрослой жизни ответом на вопрос «Чего ты хочешь?» был хоккей. Но ответ менялся — медленно, так же, как река меняет свое русло. — Я хочу быть дома, — отвечает Шейн. — С тобой. С детьми. Я хочу готовить завтрак, не проверяя телефон. Я хочу быть тем человеком, которому наши дети рассказывают о том, как прошел их день, а не тем, кто узнает об этом из вторых рук от моей матери. Я хочу научить Киона кататься на коньках. Я хочу перестать быть уставшим, Илья. Я устал еще с тех пор, как мне было семнадцать. — Я хочу внуков, — добавляет Илья. — Много. Шесть. Восемь. Целую команду. — Мы не можем решать, сколько у нас будет внуков. — Я буду их поощрять. Я буду дедушкой, который всех балует, а ты — дедушкой, который во всё вмешивается, — говорит Илья, и его рука поднимается от ключицы Шейна, чтобы бережно обхватить его лицо, мягко поворачивая так, чтобы Шейн посмотрел на него снизу вверх. Солнцезащитные очки сползли на нос Шейна, и Илья сдвигает их на макушку одним пальцем, открывая карие глаза и веснушки. — Я хочу, чтобы люди смотрели на нас и говорили: «Они вместе уже пятьдесят лет, и до сих пор одержимы друг другом». Я хочу всех этим бесить. Я хочу, чтобы мы были самой раздражающей пожилой парой в Канаде, — говорит Илья. — Я хочу сад, — признается Шейн, плоско прижимая ладонь к щеке Ильи. — Я никогда никому об этом не говорил. Я хочу что-нибудь выращивать. Помидоры. Зелень. Я хочу, чтобы у меня под ногтями была земля, и хочу, чтобы ты смеялся надо мной из-за этого. — Я буду смеяться над тобой, — обещает Илья. — Каждый день. А потом буду съедать всё, что ты вырастишь. — Нам понадобится очень большой стол для наших внуков, — говорит Шейн. — Я куплю его завтра, — отзывается Илья. Уголок рта Шейна ползет вверх. Он откидывается обратно на грудь Ильи, лодка кренится от смещения веса, и на одну опасную секунду ему кажется, что они оба сейчас окажутся в воде, но затем лодка выравнивается, и руки Ильи снова смыкаются вокруг него. — Пятьдесят лет — это долго, — говорит он, и руки Ильи крепче сжимают его ребра. — Этого недостаточно. — Подбородок Ильи опускается, и за этим следует мягкое давление губ в бок его шеи. — Даже целой жизни с тобой недостаточно, Шейн. Дыхание Шейна сбивается в горле. На глаза наворачиваются слезы, и бледно-голубое небо над ними расплывается в водянистую кляксу. Потому что он его знает. Он точно знает, как звучит слово «навсегда» голосом Ильи Розанова. Он запрокидывает голову назад, и Илья оставляет поцелуй на его лбу. Прямо сейчас ему не нужно думать о следующих пятидесяти годах. Ему не нужно планировать, организовывать или предугадывать. Ему не нужно контролировать ни единой вещи. В кои-то веки — возможно, впервые с тех пор, как ему исполнилось семнадцать, и он пришел на драфт-комбайн НХЛ с грузом ожиданий целой страны на плечах, — Шейну Холландеру не нужно быть ни в каком другом месте, кроме того, где он находится прямо сейчас.