Любовь во тьме

Оттава, Онтарио, 13 ноября 2027 года Их сын появился на свет на две недели раньше срока, что пустило под откос тщательно продуманный и расписанный по цветам план родов Шейна. В результате на свет появился шестифунтовый комочек ярости, которому потребовалось всего несколько дополнительных дней тщательного наблюдения, прежде чем им наконец разрешили забрать его домой. Теперь, когда Киону чуть больше двух недель, он прекрасно растет, а их дом превратился в обитель хронического недосыпа, состоящую из бутылочек, муслиновых пеленок и безжалостной, всепоглощающей любви. Илья лежит на своей половине кровати, не в силах отвести взгляд от открывшейся ему картины. Его Альфа полусидит, откинувшись на гору подушек; глаза полуприкрыты от истощения. Футболка Шейна задрана, обнажая грудь, на которой покоится Кион. Крошечные кулачки их сына ритмично перебирают кожу Шейна, пока малыш ест. Илья просто не может отвести взгляд. Ему кажется, что он больше никогда не сможет этого сделать. — Он съест тебя заживо, — говорит он, скользя рукой поверх одеяла, чтобы положить ее на бедро Шейна. — Если он меня съест, будешь вставать к нему по ночам до скончания веков, — бормочет Шейн. Он выглядит изможденным. Они оба измождены. Тринадцать дней практически без сна. — Я и так встаю к нему по ночам, — резонно замечает Илья. Он тянется и невесомо проводит пальцем по тонким темным волосикам на голове Киона. — Я же не сплю, верно? — Ты просто на меня пялишься. — Я любуюсь своей семьей, — отвечает Илья. — И твоей грудью. Шейн фыркает, и усталая улыбка трогает его губы. — Отъебись, Розанов. — Позже, — обещает Илья. Он целует голое плечо Шейна. — Когда закроется твоя молочная ферма. Шейн отмахивается от него, но его рука слишком слаба, и в итоге она просто ложится на растрепанные кудри Ильи. — Придурок. Их дом завален муслиновыми пеленками и крошечными носочками, но Илье это просто охуенно нравится. Он помнит, какой тихой была его жизнь раньше. Тихие гостиничные номера, где он ждал, пока Шейн проскользнет внутрь, в ужасе от того, что их кто-нибудь увидит. Он помнит тот проклятый год после их расставания, когда Илья думал, что у него никогда этого не будет. Он был так уверен, что в итоге останется один — грязным секретом, который Шейну приходилось прятать от лиги. А теперь он лежит в кровати со своим Альфой и их сыном, а дальше по коридору спит их шестилетняя дочь в окружении пластиковых китов. Они совершили каминг-аут. Они помолвлены. Весь мир знает, что Шейн Холландер принадлежит ему. Шейн проспал четыре часа подряд. Для последних двух недель это настоящее чудо. Илья берет на себя пятичасовое кормление, достав бутылочку из холодильника. Кион смотрит на нее с подозрением, но затем принимает. Выпускает воздух. Срыгивает Илье на плечо. И снова засыпает. К тому времени, когда бледный свет начинает пробиваться сквозь шторы, Илья уже сменил подгузник, запустил стиральную машину, выпустил Аню, впустил Аню обратно, покормил Аню, не дал Ане сожрать упавшую на пол пеленку и выпил две чашки кофе. Он стоит у кухонного стола со спящим Кионом в слинге на груди, когда слышит шаги дочери. — Папа. — Айри появляется в дверях, протирая один глаз кулачком. Второй глаз устремлен на слинг. — Доброе утро, myshonok. — Он всё еще спит? — Спит, — подтверждает Илья. Он осторожно опускается на корточки, помня о переноске. — Хочешь сказать доброе утро? Айри встает на цыпочки и заглядывает внутрь. Кион утопает в ткани, сморщенный и умиротворенный, его волосики торчат из-под хлопковой шапочки, на ношении которой Шейн настаивает даже дома. — Доброе утро, Кион. — Айри невесомо дотрагивается до его ручки. Затем она снова смотрит на Илью. — Папочка еще спит? — Отдыхает. Он допоздна не спал, кормил Киона. — А можно мне хлопья? — Можно яйца. — Хлопья. — Яйца. — Папа. Сегодня суббота. — И? — По субботам мы едим хлопья. Илья почти уверен, что она выдумала это правило, но доказать ничего не может, а дочь смотрит на него с абсолютной уверенностью. — Ладно, — сдается Илья. — Хлопья. Но полезные. — Те, что с медведем на коробке. — Они не полезные. — На них медведь, папа. Медведи полезные. Илья смотрит на свою дочь. Она смотрит в ответ. Ямочка на ее упрямом подбородке напрягается. — Ладно, — со вздохом соглашается он. Он никогда не сможет выиграть спор в этом доме. Новая жизнь их семьи из четырех человек подчиняется логике, не имеющей ничего общего с часами. Шейн создал гугл-календарь под названием «Кион: Недели 1-4» с разбивкой на цветные блоки для кормления, сна, смены подгузников, выкладывания на животик и чего-то под названием «сенсорная игра», что, как подозревает Илья, — лишь красивое название для махания погремушкой перед лицом младенца. Календарь продержался тридцать шесть часов, пока не стало ясно, что Кион с ним абсолютно не согласен. Их сын ест тогда, когда хочет. Он спит тогда, когда хочет. Он плачет, когда чем-то недоволен — что случается часто и по совершенно непонятным причинам. У него есть особый вид крика — высокий, дрожащий вопль, — который он пускает в ход ровно в ту самую секунду, когда оба родителя закрывают глаза. Такая точность говорит либо о феноменальной чувствительности, либо о кровной мести. Шейн ведет строгий учет. Фиксирует кормления в приложении — продолжительность, сторону, объем, примечания. Фиксирует смену подгузников. Фиксирует окна сна. Отслеживает температуру в детской, влажность и угол наклона головы Киона во время выкладывания на животик. Эти данные приносят ему такое же умиротворение, как и видеоразборы хоккейных матчей: они служат доказательством того, что этот хаос поддается логике и оптимизации. Илья журнал не ведет. Он действует на инстинктах. — Ты не можешь просто угадывать, когда было последнее кормление, — заявляет Шейн на двадцатый день, стоя на кухне с малышом в одной руке и своим iPhone в другой. — Я не угадываю, — отзывается Илья с дивана, где он лежит с Аней, устроившейся поперек его голеней. — Он ел сорок минут назад. Левая сторона. Семь минут. Маленькая отрыжка. Без срыгиваний. Они постепенно втягиваются в новый ритм. Шейн берет на себя визиты к врачу, расписания и подробные сообщения Юне, которые звучат как сводки с медицинских полей. Илья берет на себя наматывание кругов по гостиной в три часа ночи с Кионом на груди и отвозит Айри в садик. Они — отличная команда. Они всегда ею были, даже когда притворялись, что это не так. Айри адаптируется легко. Она сама находит себе занятия. Приносит подгузники. Поет Киону, когда тот плачет, и Кион иногда даже замолкает. Она охраняет его колыбель, как сторожевой пес. Она уже сообщила трем посетителям (Хейдену, Уайатту, Трою), что им нужен антисептик для рук, прежде чем прикасаться к ее брату, раздавая указания тоном, не терпящим возражений. — Она — твой ребенок, — говорит Илья Шейну, наблюдая, как Айри читает Хейдену лекцию о правильной технике держания новорожденных. — Она — наш ребенок, — отвечает Шейн, гордо улыбаясь. Юна и Дэвид приезжают почти каждый день с едой. Роуз присылает посылку из Лос-Анджелеса: кашемировое детское одеяльце, крошечный кардиган от Chanel и записку, которая гласит: «Он будет самым стильным младенцем в НХЛ. Начинайте приучать его пораньше. С любовью, Р.». Трой звонит, чтобы сказать, что команда скучает по Илье. Уайатт присылает бодики с Бэтменом. Жюльен пишет: «Félicitations, mon gars», сопровождая это фотографией ящика вина, оставленного в шкафчике Ильи в раздевалке. Илья несколько минут смотрит в телефон в тусклом свете спальни, прислушиваясь к дыханию своего партнера и их новорожденного сына. Они оба уже уснули. Илья открывает Instagram. Обычно он не выкладывает ничего личного. Мир получает хоккеиста; Шейн получает всё остальное. Но сегодняшний день — особенный. Он открывает галерею и начинает создавать новый пост, собирая карусель из фотографий за последние пятнадцать дней. Первая фотография, которую он выбирает, — черно-белая. Это крупный план головки малыша, на котором видно густую темную копну волос, уже идеально копирующую волосы Шейна. Он смахивает, чтобы выбрать вторую. Она из больничной палаты. Шейн сидит на кровати в синей больничной рубашке; его лицо бледное и абсолютно истощенное. Но он буквально светится изнутри, держа крошечного, запеленатого Киона на голой груди. Илья тоже в кадре, наклонившись близко к нему и глядя прямо в камеру со счастливой улыбкой. Третье фото было сделано Ильей поздно ночью в их последний день в больнице. Шейн склонился над пластиковой люлькой, глядя вниз на их спящего сына с завороженной улыбкой. В тот момент Илья влюбился в него заново, глядя, как Шейн влюбляется в их сына. Четвертая — со вчерашнего дня. Шейн спит на диване в гостиной, откинув голову на коричневую декоративную подушку, а Кион идеально устроился у него на груди, и оба они дышат в унисон, одинаково изможденные и спокойные. Илья понимает, что впервые в жизни он не прячется за загадочными намеками или локальными шутками. Он открывает всему миру свое трепещущее сердце. Ему не нужна длинная подпись. Ему не нужно объяснять бессонные ночи, страх из-за преждевременных родов или ту любовь, которую он чувствует, глядя на свою семью. Он просто печатает: «Наш маленький Кион Николай».

***

Приезжает фотограф для их семейной фотосессии. Женевьева «Джен» Дэвис. Она много лет была фотографом их команды — профессиональная, с острым взглядом, короткой серебристой стрижкой и коллекцией винтажных объективов Leica. Она снимала фотосессию Шейна за шесть недель до рождения Киона. На тех фотографиях Шейн светился — стоя в дверях детской, положив руки на живот, в кремовом свитере. Илья тоже был на некоторых из тех снимков, стоя за спиной Шейна, обнимая его и положив подбородок ему на плечо. Он чувствовал себя неловко примерно три минуты, а затем вообще забыл о существовании камеры, потому что обнимать своего беременного Альфу было самым естественным делом в его жизни. Джен сейчас стоит в их гостиной с двумя камерами и отражателем. — Тот же антураж, что и на прошлой съемке, — говорит она, оглядывая комнату. — Естественный свет. Без вспышки. Я хочу, чтобы это выглядело как обычный день из вашей жизни, а не как постановка. Гостиная наконец-то убрана. На консольном столике в вазе стоят белые пионы. Подушки аккуратно разложены. Они поднимаются наверх, чтобы быстро переодеться. Шейн выходит из гардеробной с ног до головы в белом — безупречно выглаженная рубашка с длинными рукавами от Ralph Lauren с расстегнутым воротником и такие же белые брюки. Белый цвет так контрастирует с его загорелой кожей, что Шейн кажется нереальным. Свежевымытые темные волосы зачесаны назад. На носу видны веснушки. На пальце кольцо. Илья надевает наряд, который приготовил для него Шейн — мягкая, облегающая белая футболка под желтым кардиганом, расстегнутым и повседневным. Джинсы. Он смотрит в зеркало. — Желтый, — произносит Илья, оттягивая край кардигана. — Тебе идет желтый, — говорит Шейн, подворачивая один из рукавов на бодике Киона. — Тебе всегда шел желтый. Это правда. У Шейна слабость к Илье в желтом, которая берет начало с той самой рубашки, которую Илья надел в Орландо в прошлом году. Шейн никогда об этом не упоминал. Илья просто заметил, как тот на него пялился. И после этого стал носить желтый чаще. Он всегда готов использовать гардероб в стратегических целях. В дверях появляется их дочь. На ней светло-синий джинсовый комбинезон поверх желтого лонгслива, который идеально сочетается с кардиганом Ильи. Шейн продумал их образы до мелочей. Вероятно, он даже собрал мудборд. Джен начинает с семейных кадров, располагая их у окон в гостиной, где свет ложится широкими ровными полосами. — Просто будьте собой, — говорит она, настраивая объектив. — Притворитесь, что я мебель. Шейн держит Киона, который одет в белый бодик с голыми ножками. Он прижимает малыша к груди, поддерживая головку одной рукой, и стоит у окна. Илья встает позади него. Он подходит вплотную, прижимаясь грудью к спине Шейна, обхватывая руками и его, и ребенка. Его ладони ложатся на талию Шейна. Затвор камеры Джен щелкает. Шейн поворачивает голову. Их лица замирают в считаных сантиметрах друг от друга. Илья ясно видит его темные ресницы. Веснушки. Едва заметное напряжение в уголках губ Шейна, которое означает, что он изо всех сил старается не заплакать. — Всё хорошо? — бормочет Илья. — Да. Они меняют положение. На диване Шейн прижимается к боку Ильи, Кион между ними. Рука Ильи вытянута вдоль спинки дивана за спиной Шейна. Айри забирается к ним и пристраивается с другой стороны от Ильи: она прижимается головой к его боку, а ее ручка тянется поверх отца и ложится на ножку Киона. Под ними, на ковре, Аня замыкает периметр. Она издает тяжелый, драматичный вздох, трижды кружится на месте и плюхается возле дивана, положив подбородок прямо на ногу Ильи. Все пятеро. Тесно прижатые друг к другу. Заполняющие собой кадр. — Айри, милая, можешь посмотреть на меня? — просит Джен. Айри смотрит в камеру и очаровательно улыбается. Джен делает идеальный кадр. Они делают еще несколько. Шейн наедине с Кионом: головка малыша покоится в изгибе его шеи, глаза Шейна закрыты, рука обхватывает затылок сына. Илья с Кионом на руках: малыш тянется кулачком к лицу отца, упираясь в его челюсть, а Илья смотрит на сына с выражением, которое, как он подозревает, выглядит до невозможности нежным — и он совершенно не может это контролировать. Шейн и Илья вместе: они соприкасаются лбами, Кион лежит между ними в колыбели из их рук. Свет здесь идеален. В этой комнате в этот час дня он всегда безупречен, и Илья подозревает, что Шейн спланировал всю съемку вокруг этого окна, потому что Шейн планирует вообще всё, а свет — это просто еще одна переменная, которую нужно оптимизировать. — Давайте сделаем кадр с детьми, — говорит Джен. Они устраиваются на полу в гостиной — на кремовом ковре из овчины, который Шейн купил специально для этой цели, потому что ну конечно же он это сделал. Джен стелет на него мягкий белый плед и опускается на колени с краю. Айри садится на ковер по-турецки. Ее тщательно проинструктировали. Шейн в деталях объяснил ей, как держать малыша: поддерживать головку, держать руки ровно, не сжимать. — Я знаю, папочка, — сказала она тогда. — Я тренировалась на Тимми. Илья кладет Киона ей на руки. Он опускается на колени рядом с ней, его руки замерли в воздухе, готовые в любую секунду подхватить ребенка, потому что от одной мысли, что она может его выронить, вся его нервная система вспыхивает красным сигналом тревоги. Но Айри держит младшего брата безупречно. Она устраивает его на сгибе локтя, поддерживая головку в точности по инструкции Шейна. Она смотрит вниз, на своего брата. — Привет, Кион, — шепчет Айри. — Не бойся. Я прямо здесь. Джен снимает. Теперь быстро. Наклон головы Айри. Крепко сжатый кулачок Киона. Свет, заливающий их обоих. Кион открывает глаза. Растерянно моргает, глядя на сестру. Приоткрывает ротик, и на какую-то ужасную секунду Илья думает, что он сейчас закричит. Но этого не происходит. Он издает тихий звук, его ручка тянется вверх, пальчики растопыриваются и сжимаются в воздухе, пока не находят лямку комбинезона Айри и не вцепляются в нее. На лице Айри расцветает самая яркая улыбка, которую Илья видел у нее за всю эту неделю. — Он держит меня. — Она поднимает на них взгляд, широко и искренне улыбаясь, обнажая отсутствие передних зубов. — Он держится за меня, папочка! Он знает, что я его сестра. Джен делает этот кадр и еще десятки других. Айри смотрит в камеру со спящим Кионом на руках. Айри прижимается губами ко лбу Киона — легкий как перышко поцелуй, который она доводила до совершенства с тех пор, как он вернулся домой. Вот она держит его за ручку, ее большой и указательный пальцы образуют нежное кольцо вокруг его запястья, сравнивая цвет их кожи. Она шепчет ему на ушко то, что наотрез отказывается повторять вслух. — Это секрет, папа. Между мной и им. Илья наблюдает за всем этим. Он стоит рядом с Шейном, их пальцы переплетены, и смотрит на своих детей. — Снято, — говорит Джен, опуская камеру. Она улыбается. — Думаю, у нас получилось. Илья думает, что у них получилось уже очень давно.

***

Оттава, Онтари, 24 декабря 2027 года Минус двенадцать градусов по Цельсию. Именно эта цифра мигает на цифровой метеостанции, которую Шейн установил возле стеклянной двери на задний двор. На улице совершенно точно морозно. И его новорожденный Альфа в данный момент спит на этом самом морозе. Шейн стоит абсолютно неподвижно у кухонного окна коттеджа, глядя во двор. Зима укрыла газон толстым слоем свежего снега, окрасив мир в ослепительно белый цвет. Прямо посреди расчищенного патио, зажатая между сугробами, стоит утепленная детская коляска. А внутри нее — Кион. — С ним всё в порядке, — говорит Илья. Шейн не отрывает взгляда от окна. — Там мороз. — Он русский малыш. Ему нравится холод. — Илья подталкивает его плечом, подходя к окну с двумя кружками кофе. Одну он передает Шейну. Жар от керамики обжигает ладони, лишь ярче подчеркивая, какой лютый мороз стоит по ту сторону стекла. Логически Шейн понимает, что всё в порядке. Он знает научное обоснование. Он читал статьи, сверялся с медицинскими исследованиями и устроил допрос их педиатру. Скандинавский метод сна давно доказал свою эффективность. Свежий воздух при минусовой температуре укрепляет легкие и предотвращает передачу респираторных вирусов в помещениях. Он формирует иммунитет «викинга». Кион не просто лежит в снегу; он упакован в базовый слой из мериносовой шерсти, толстый флисовый средний слой и утепленный меховой конверт, который Илья называет «медвежьим костюмом». Порог безопасности составляет минус пятнадцать градусов. А сейчас — минус двенадцать. Они в пределах нормы. Да и помимо сухих данных, есть простой факт: Илья практиковал абсолютно то же самое с Айри. Всю ее первую зиму он укладывал ее спать на балконе своей квартиры. Айри спала дольше и крепче, чем когда-либо, и по сей день остается самым здоровым ребенком среди сверстников, которых когда-либо встречал Шейн. Это работает. Но он всё равно пиздец как всё это ненавидит. — А что, если его утащит енот? — глупо спрашивает Шейн. Илья громко смеется. — Енот? Думаешь, енот расстегнет медвежий костюм и украдет нашего сына? — У них есть лапки с пальцами, Илья. Они же прирожденные воришки. — На коляске натянута сетка. И Аня там. Шейн щурится, всматриваясь во двор. Аня действительно свернулась калачиком на сухом участке каменной плитки прямо возле колес коляски. Она похожа на горгулью. Пушистую, агрессивно настроенную горгулью-охранника. — Он отморозит себе что-нибудь, — бормочет Шейн, хотя жгучая паника в его груди начинает понемногу таять. — Он проспит три часа, — легко поправляет Илья. Он отворачивается от окна, утягивая Шейна за собой за локоть. — А это значит, что у нас есть три часа покоя рождественским утром. До того, как монстру понадобится надзор. Упомянутый шестилетний монстр сейчас сидит в гостиной, с головой уйдя в сортировку откровенно абсурдного количества подарков, сваленных под елкой. Родители Шейна должны приехать на обед через два часа, а в доме уже пахнет запекающимся мясом. Шейн позволяет Илье оттащить себя от стекла, но продолжает крепко сжимать телефон в руке. Приложение радионяни открыто, громкость выкручена на максимум. Из крошечного динамика доносится лишь свист зимнего ветра, сквозь который едва пробивается мерное, теплое дыхание его сына. — Три часа, — говорит Шейн, наконец-то делая нормальный вдох. — Я же говорил. — Если он хоть раз шмыгнет носом, будешь спать во дворе вместе с ним. — По рукам. Он получает ровно два часа и сорок одну минуту покоя, прежде чем приезжают его родители, нагруженные тремя гигантскими пакетами с подарками, глазированным окороком и четырьмя разными пирогами; они вваливаются в прихожую, моментально заполняя дом своим шумом и громкими голосами. К тому моменту, как пальто повешены, а приветствия прозвучали, радионяня на кухонной столешнице начинает разрываться от яростных, пронзительных требований Киона немедленно занести его в дом. Шейн стоит у рождественской елки, покачивая на груди только что распеленанного, абсолютно проснувшегося Киона. Малыш свирепо озирает гостиную припухшими со сна глазками, всем своим видом выражая оскорбление от возвращения в этот нагретый, спертый комнатный воздух. — Я знаю, — бормочет Шейн, перехватывая сына, чтобы поддержать его за затылок. — Это просто трагедия — вернуться в дом. Кион издает хнычущий звук и утыкается личиком в ключицу Шейна. — Так, детка, садись. Твой подарок слишком тяжелый, — объявляет Илья. Он вытаскивает замотанную скотчем картонную коробку в самый центр гостиной. Бросает ее на ковер с тяжелым стуком, широко ухмыляясь Айри, которая буквально вибрирует от предвкушения в своей рождественской пижаме. Их дочь тут же падает на колени и начинает срывать оберточную бумагу, которую Илья как попало налепил поверх створок коробки. Она вскрывает картон и заглядывает внутрь. Растерянно моргает, глядя на содержимое. — Это книги? — спрашивает Айри, вытаскивая толстый пластиковый бокс. Юна наклоняется, чтобы посмотреть. Она внезапно разражается громким визгом смеха, хлопая Дэвида по руке. — О боже мой, — выдыхает Юна, хватаясь за живот. — Илья, где, ради всего святого, ты их вообще нашел? Дэвид воет от смеха, упираясь руками в колени. — Я не видел таких штук лет двадцать. Илья выглядит до глубины души оскорбленным. — Это классика. Это коллекционный архив. — Это просто толстый прямоугольник, — говорит Айри, вертя в руках VHS-кассету с «Русалочкой». Она подозрительно смотрит на Илью. — Папа, а где экран? — Здесь нет экрана, — с гордостью отвечает Илья. Он указывает на ультрасовременный телевизор с плоским экраном, висящий над камином. Прямо под ним, совершенно неуместно смотрясь на гладкой медиа-консоли, стоит громоздкий, восстановленный видеомагнитофон. — Это, myshonok, оригинальный Disney Plus. Для него нужен целый агрегат. И терпение. И перемотка. Шейн перекладывает Киона на другое плечо, с трудом сдерживая смех. — Посмотри на своего папу, — бормочет он Киону, указывая на Илью, который в данный момент сражается с клубком RCA-кабелей. — Он — настоящий музейный экспонат. Не перенимай его привычки. В ответ Кион издает громкую молочную отрыжку. — Хороший мальчик, — сухо хвалит Шейн. — Я всё слышал, Холландер, — отзывается Илья, наконец вставляя желтый штекер в нужный порт. Он забирает кассету у Айри, которая смотрит на него так, словно он показывает фокус. Илья засовывает пластиковую кассету в слот. Видеомагнитофон принимает ее с громким механическим жужжанием и проглатывает с тяжелым щелчком. Айри ахает, ее глаза становятся абсолютно круглыми. — Он ее съел! — Он ее проигрывает, — поправляет Илья, хватая пульт от телевизора. Мгновение спустя на экране появляется зернистый, полосящий замок в сопровождении внезапного взрыва синтезаторной музыки из девяностых. Айри отползает назад и плюхается на ковер, абсолютно завороженная чистой механической новизной всего этого процесса. Юна вытирает слезу, качая головой. — Ну что ж. Ты абсолютно точно выиграл нам как минимум час, чтобы спокойно пообедать. Обед проходит громко, хаотично и просто идеально. Они сидят за большим столом, заставленным мамиными угощениями: толстые ломтики медово-глазированного окорока, картофельный гратен, пузырящийся сливками, запеченные в сливочном масле овощи и свежие, теплые булочки. Шейн опускает взгляд на свою тарелку. Еще каких-то десять лет назад такая еда неизменно ввергала бы его в тихую, сводящую с ума панику. Он всегда называл это своим «спортивным режимом». Он убедил самого себя, своих тренеров и весь хоккейный мир в том, что его маниакальная, жесткая диета из курицы на пару, сырых овощей и полного отказа от сахара — это просто самоотдача, требуемая от чемпиона. В реальности же это была отчаянная попытка удержать контроль. Он убедил себя в том, что если он съест хоть один углевод, то потеряет хватку, потеряет команду и, в конечном итоге, потеряет свою ценность. Он помнит, как пять лет назад сидел на полу в коттедже, рыдая над тарелкой пасты, потому что голос в голове твердил ему, что он набирает вес, в то время как доктор Тейлор предупреждала: он на грани истощения, и его организм просто не выдержит беременность. А потом случился Кион. Илья ни разу не читал ему нотаций и не пытался его «починить». Вместо этого во время второй беременности его Альфа просто оккупировал кухню. Илья составил список продуктов, которые были достаточно питательными и при этом не вызывали у Шейна панику. Он научился готовить все любимые японские блюда из детства Шейна и сидел напротив него во время каждого приема пищи, мягко подбадривая его. Илья буквально перепрошил мозг Шейна, заменив пищевую тревожность абсолютным чувством защищенности. Шейн берет вилку. Он накалывает кусочек глазированного окорока и набирает щедрую порцию картофеля в сливочном соусе. И отправляет всё это в рот. На вкус просто невероятно. Счетчик калорий на задворках сознания — тот самый, что когда-то ревел как сирена, — сейчас намертво отключен. Под столом чья-то нога толкает его ногу. Шейн бросает взгляд направо. Илья увлеченно обсуждает с Дэвидом ужасную оборону «Вояжерс», но скашивает взгляд, чтобы встретиться глазами со Шейном. На долю секунды Илья опускает глаза к тарелке мужа, замечая, что тот съел порцию, а затем возвращается к его лицу. Уголок губ Ильи приподнимается в тайной улыбке. Он не говорит ни слова, лишь подмигивает. Шейн тянется за булочкой с маслом. К тому времени, когда посуда убрана, а Кион снова спит, надежно укрытый в своей колыбели, Юна и Дэвид возвращаются на пол к Айри. Они с головой погружены в сборку сложного набора Lego, пока на экране в плохом качестве идет «Король Лев». — Ну что, — говорит Илья, появляясь у локтя Шейна. Он толкает его бедром. — Наша очередь. Шейн кивает; в животе порхает предвкушение. Они ускользают от шума гостиной по коридору прямо в тихое убежище домашнего кабинета Шейна. Шейн закрывает за ними дверь, мгновенно отсекая звуки телевизора и раскатистый смех отца. — Ты первый, — говорит Шейн, подходя к своему столу. Выдвигает верхний ящик, достает изящную, тяжелую бархатную коробочку и бросает ее Илье. Илья ловит ее одной рукой, удивленно вскинув густые брови. Он открывает крышку. Внутри лежат массивные часы Audemars Piguet. Корпус из розового золота, темно-синий циферблат и откровенно избыточное количество бриллиантов, инкрустированных в безель. Илья начал коллекционировать часы только в прошлом году — внезапная одержимость, которая привела к тому, что череда очень дорогих хронометров, требующих тщательного ухода, захватила целую полку в их гардеробной. Но несмотря на это кричащее новое хобби, Шейн видит часы, которые Илья носит прямо сейчас. На левом запястье Ильи, прямо там, где бьется пульс, удобно устроились сделанные на заказ Patek Philippe, которые Шейн подарил ему на день рождения. — Они отвратительны, — категорично заявляет Шейн, указывая на купленные им часы. — Это самая уродливая вещь, которую я когда-либо видел за всю свою жизнь. Поэтому я, естественно, решил, что ты будешь от них в восторге. У Ильи отвисает челюсть. Он вынимает часы из бархата, разглядывая их. Три месяца назад он ткнул пальцем именно в эти часы в каком-то журнале, пошутив, что это единственное украшение, достаточно вычурное, чтобы соответствовать его характеру. Шейн позвонил официальному дилеру на следующее же утро. — Шейн, — тянет Илья, нацепляя их на запястье рядом с Patek Philippe. Он поднимает руку к свету. — Они прекрасны. Я буду слепить ими людей. — Тебе запрещено носить их рядом со мной на публике, — предупреждает Шейн, хотя не может сдержать кривоватую улыбку. — Это позорище. — Я надену их на тренировку, — заявляет Илья, делая шаг вперед и притягивая Шейна к себе за талию. Он жестко целует его, и его рот на вкус как кофе и джем. — Ты великолепен, сладкий. — Я потакаю твоей безвкусной эстетике русского плейбоя, — бормочет Шейн между поцелуями. — Я морально разлагаюсь. Илья смеется — глубоким, рокочущим звуком в груди. Он отстраняется, лезет в карман своего желтого кардигана и достает маленькую квадратную коробочку. Знакового голубого цвета Tiffany & Co. Шейн смотрит на нее, моргнув пару раз. — Илья. — Открой, — просит Илья, вкладывая ее в ладонь Шейна. Шейн берет ее и открывает. Внутри, покоясь на белой бархатной подушечке, лежит толстое платиновое кольцо. Оно выглядит безоговорочно мужественно, но при этом по всему диаметру усыпано сплошным рядом безупречных бриллиантов изумрудной огранки. В нем должно быть как минимум три карата общего веса. Глядя на это кольцо, Шейн абсолютно теряет дар речи. Илья осторожно забирает коробочку из его онемевших рук и вынимает кольцо из бархата. Он берет левую руку Шейна и скользит новым бриллиантовым ободком вниз по его безымянному пальцу, продвигая его вверх, пока оно идеально не ложится рядом с помолвочным. Шейн опускает взгляд на собственную руку, чувствуя легкое головокружение. Он практичный человек. Он носит стандартные командные треники и простые белые футболки. Он пьет протеиновые коктейли без вкусовых добавок. Но каким-то немыслимым образом его левая рука теперь сверкает, как люстра. — Илья, — говорит Шейн; его голос звучит немного хрипло. Он качает головой, ошеломленный. — У нас даже свадьбы еще не было, а ты уже даришь мне два кольца. Илья не сводит глаз с руки Шейна. Он поднимает ее, целуя костяшки пальцев Шейна прямо поверх холодных, твердых камней. Затем он поднимает взгляд, становясь абсолютно серьезным. — Одно за то десятилетие, что нам приходилось прятаться, — мягко произносит Илья, поглаживая бриллианты большим пальцем. — А второе — на всю оставшуюся жизнь. Слезы застилают зрение Шейна. Он кивает, сглатывая жесткий ком в горле, и тянет Илью на себя для нежного поцелуя.

***

Оттава, Онтарио, 7 марта 2028 года Постоянное ношение сына на руках прокачивает бицепсы Шейна лучше любых тренировок в зале «Вояжерс». Кион давно вышел за все мыслимые границы педиатрических графиков роста для своего возраста. Он крупный Альфа, с очаровательными пухлыми складочками на бедрах и круглым животиком, на котором постоянно трещат кнопки бодиков. Уже становится очевидно, что Кион — вылитый Илья. Родовые темные прямые волосы сменились густой копной более светлых русых кудряшек, торчащих во все стороны. У него такая же волевая челюсть и отчетливая ямочка на подбородке — точно такая же, как у Айри и Ильи. Единственное, что Кион унаследовал от Шейна, — это аккуратный прямой нос и карие глаза. — Он будет метр девяносто, — говорит Шейн как-то днем, наблюдая, как Кион активно дрыгает пухлыми ножками на развивающем коврике в гостиной. — Выше, — самодовольно поправляет Илья с дивана. — Он будет огромным. Защитником. Будет впечатывать людей в стекло. Шейн фыркает, потирая усталое лицо рукой. — Сначала он пустит нас по миру с такими аппетитами. И это не было шуткой. В плане еды Кион — настоящая бездонная яма, в отличие от старшей сестры в младенчестве. Айри обычно ела не спеша, часто засыпая на полпути, в то время как Кион набрасывался на каждый прием пищи так, словно это была гонка, в которой он твердо намеревался победить. Шейн кормит его, когда он просыпается, он кормит его, чтобы уложить спать, он кормит его, потому что Киону скучно, он капризничает или просто хочет на ручки. Шейн чувствует себя ходячей молочной кухней; все ресурсы его тела уходят на поддержание пугающих темпов роста этого пухлого крепыша. Каждый раз, когда он садится на диван, думая, что у него наконец-то есть пять минут для себя, из колыбельки раздается знакомый вопль. — Уже? — стонет Шейн, хотя начинает улыбаться еще до того, как встает. Кион отвечает размахиванием пухлых кулачков; его щеки пылают от младенческого возмущения. — Ты, — с нежностью вздыхает Шейн, подхватывая его на руки, — единолично несешь ответственность за то, что весь мой рацион теперь состоит из еды по принципу «всё, что можно удержать одной рукой». Стоит Шейну задрать футболку, как малыш решительно присасывается к груди. Шейн откидывается назад — смирившийся и одновременно согретый нежностью. — Клянусь, ты растешь прямо пока я держу тебя на руках, — бормочет он. — Такими темпами на следующей неделе ты уже будешь одалживать мои футболки. С появлением второго ребенка их интимная жизнь превратилась в логистический квест, по сложности не уступающий графику выездов в плей-офф. Им удается выкроить время на секс раза три-четыре в неделю — резкий и трагический спад по сравнению с их прежним ежедневным графиком. Но Шейн, честно говоря, не может жаловаться. Когда они всё же находят момент, это происходит отчаянно и невероятно интенсивно. Это быстрый, жесткий секс где-нибудь у кафельной стены в душе, пока Айри в садике, а Кион провалился в свой редкий, крепкий дневной сон. А иногда — медленный, изматывающий секс глубокой ночью, где они переговариваются лишь тихими вздохами и тяжелыми прикосновениями, до ужаса боясь разбудить малыша в соседней комнате. Ночь понедельника, чуть больше часа ночи. Шейн стоит на коленях на полу, идеально зажатый между раздвинутыми бедрами Ильи. Тусклый желтый свет выхватывает блеск пота, покрывающего грудь и живот Ильи. Пальцы Ильи яростно вплетены в волосы Шейна — собственническая хватка, удерживающая его ровно там, где он хочет. Шейн открывает рот и вбирает Илью глубоко в себя. Без колебаний. Член Ильи массивный, горячий и абсолютно твердый; он скользит по языку, растягивая горло. Челюсти Шейна ноют от такого объема, но он давит рвотный рефлекс, принимая его полностью. Он отстраняется, чтобы обвести языком широкую головку, слизывая соленые капли предсемени. — Да, — стонет Илья. Его бедра подаются вверх, навстречу влажному жару рта Шейна, а большие пальцы с силой давят на кожу головы, задавая ритм. — Вот так. Шейн мычит, обхватывая губами член, до предела растягивающий рот. Он вцепляется в потные бедра Ильи, чтобы найти опору, и ритмично двигает головой, с силой втягивая в себя и скользя губами вверх-вниз по тяжелому, напряженному стволу. Он наклоняет голову, не отрывая взгляда, устремленного снизу вверх. Он обожает это — обожает срывать с Ильи эту маску самодовольного контроля, заставляя его плавиться от наслаждения. Голова Ильи запрокидывается, грудь тяжело вздымается в попытках сохранить тишину. Пальцы крепче сжимают волосы Шейна, используя этот рычаг, чтобы резко вбить бедра вперед, в рот Шейна. — Ах, — выдыхает он, не в силах сдержать резкий звук по мере нарастания трения. — Блядь, Холландер. Это хриплое ругательство отзывается горячей волной гордости прямо в паху самого Шейна. Он ускоряет темп, посасывая с силой, рот работает без устали, пока бедра Ильи не начинают дрожать. Илья содрогается, дыхание полностью сбивается, когда он достигает пика; его руки намертво сжимают голову Шейна, удерживая его на месте во время приглушенного, интенсивного оргазма. Они не остаются в таком положении надолго. В считанные секунды Илья тянет Шейна вверх за талию и толкает его на простыни; его рот горячий и жадный в своем стремлении вернуть долг. Вскоре после этого Шейн лежит на спине; его грудь тяжело вздымается, поблескивая от пота. Бедра всё еще слегка дрожат от оргазма, который Илья только что безжалостно из него вырвал. Илья тяжело раскинулся сбоку от него, уткнувшись лицом в изгиб шеи Шейна; дыхание Альфы такое же рваное. Это идеально. В голове Шейна звенящая, приятная пустота. Затем радионяня на тумбочке начинает трещать. Яростный, пронзительный вопль заполняет темную спальню. — Блядь, — стонет Шейн, роняя голову на подушки. Он в отчаянии закрывает глаза. — Скажи мне, что он просто плачет во сне. Вопль становится еще выше, переходя в тот специфический, неистовый ритм, ясно дающий понять: Кион умирает от голода и не потерпит, чтобы его игнорировали. — Он монстр, — бормочет Илья во влажную кожу Шейна. Он целует пульсирующую жилку на его шее, затем скатывается с кровати со вздохом разочарования. Шейн остается лежать на спине, переводя дыхание и наблюдая за тем, как Илья передвигается по комнате. Илья не утруждает себя поисками футболки, просто подхватывает боксеры с пола и влезает в них. Когда он натягивает их на бедра, свет выхватывает широкие, мускулистые линии его спины и свежие контуры новой татуировки на левой лопатке. Это дата рождения Шейна, набитая вертикально и идеально пересекающаяся с горизонтальными линиями дат рождения Айри и Киона. У Шейна сладко замирает сердце каждый раз, когда он на нее смотрит. Пока Илья проводит рукой по своим растрепанным кудрям, чтобы проснуться, Шейн замечает тонкую прописную букву «S», выбитую на пальце Ильи. А на его собственной руке, покоящейся на матрасе, красуется идентичная изящная буква «I», идеально спрятанная на внутренней стороне его пальца. Ему потребовалось очень много времени, чтобы согласиться на перманентные чернила. Верный себе, он превратил этот процесс в тщательно спланированную операцию. Решив, что хочет физическую отметку, соответствующую постоянству их связи, Шейн потратил три месяца на изучение портфолио лучших мастеров файнлайн-тату в Онтарио, их глубокий анализ и тщательную проверку медицинских лицензий и стерилизационных записей салонов. Он составил список всех плюсов и минусов возможных мест для тату, прежде чем окончательно остановиться на внутренней стороне пальца — месте, которое было интимно видно только им двоим, когда их руки были сплетены. Шейн заставляет себя сесть, хватая подушку и подкладывая ее под спину, чтобы опереться на изголовье. В считанные секунды Илья возвращается с раскрасневшимся Кионом на руках. — Держи, — говорит Илья. — Диктатор требует еды. Шейн тут же забирает их сына. Пухлые бедра малыша пинают Шейна в живот. Как только Кион устраивается на голой груди Шейна, он поворачивает голову и присасывается к соску. Плач мгновенно прекращается, сменяясь громкими, влажными звуками глотания. Илья забирается обратно в кровать, ложась напротив Шейна; их малыш оказывается между ними. — У тебя ужасный тайминг, — отчитывает он ребенка, проводя пальцем по одной из глубоких, мягких складочек на пухлой ручке Киона. — Ты обломщик. Ты это знаешь? Кион полностью его игнорирует; один крошечный кулачок крепко прижат к коже Шейна, а его темно-карие глазки закрываются в чистом, молочно-пьяном блаженстве. — Оставь его в покое, — говорит Шейн, поглаживая светло-русые кудряшки Киона. — Мальчик растет. Илья лишь ухмыляется и оставляет громкий, звонкий поцелуй на щеке спящего сына. — Илья, прекрати, — шипит Шейн паническим шепотом, и его рука взлетает, чтобы легонько шлепнуть Илью по плечу. — Ты с ума сошел? Ты его разбудишь. Ты хоть знаешь, сколько времени понадобилось, чтобы его уложить? Но в глазах Ильи плещется вызов. Приступ неконтролируемого умиления берет над ним абсолютный верх. Игнорируя предупреждение Шейна, он наклоняется ближе, утыкаясь лицом в пухлые складки на шее Киона. Он мягко фыркает губами в кожу малыша, за чем следует нарочито громкий, безжалостный шквал поцелуев по пухлым щечкам и крошечному носику Киона. — Рози! — отчаянно шепчет Шейн, хотя сам изо всех сил сдерживает улыбку. Кион извивается под этим натиском, издавая крошечный, высокий писк. Его маленькие кулачки на секунду слепо взмахивают в воздухе, а затем падают обратно, и он снова крепко засыпает на груди Шейна. Илья наконец отстраняется, выглядя невероятно самодовольным. Его рука скользит по боку Шейна, вычерчивая ленивые круги. — Я люблю тебя. Вас обоих.

***

Оттава, Онтарио, 11 апреля 2028 года «Кентавры» обеспечивают себе место в плей-офф в четверг, в середине утра, и Ильи даже нет на льду, когда это происходит. Он сидит на пассажирском сиденье пикапа Троя на парковке Costco в Канате, держа на коленях гигантскую упаковку подгузников. — Мы прошли, — говорит Трой, уставившись в свой телефон. Илья поднимает взгляд. — Что? — «Торонто» проиграло в основное время. Мы в деле. Илья переваривает эту информацию. Действующие чемпионы Кубка Стэнли обеспечили себе место в плей-офф 2028 года. На парковке Costco. — Я хотел, чтобы всё вышло иначе, — говорит Илья. — Выбирать не приходится. Мы еле-еле зацепились за вторую уайлд-кард. — Трой поднимает телефон, чтобы сделать селфи. Илья поднимает пачку подгузников. Трой отправляет это в командный групповой чат с подписью: «Ваш капитан, дамы и господа. Действующие чемпионы». Уайатт присылает гифку с Бэтменом. Ник шлет эмодзи фейерверков. Лука пишет: «Поздравляю».

10:00

Илья: «Мы вышли. Я был в Costco».

Шейн Холландер: «Я знаю».

«Я смотрел матч Торонто».

«Поздравляю».

«Я горжусь тобой».

«Сколько ты потратил в Costco?»

Илья смотрит на тележку в кузове пикапа. Подгузники. Влажные салфетки. Упаковка газированной воды. Курица гриль. Ведерко греческого йогурта. Термоноски по акции. «Немного», — печатает он. Шейн присылает одиночную точку. Его личный способ выразить глубочайший скептицизм, не тратя ни единого лишнего слога. Регулярный сезон не был к ним благосклонен. Прошлогоднее «чемпионское похмелье» сильно ударило по составу. В январе они потеряли Эвана Дайкстру в результате обмена из-за проблем с потолком зарплат. Двое форвардов из топ-6 неделями не вылезали из списка травмированных. Уайатт играл как одержимый, чтобы удержать их на плаву, а Илья набрал восемьдесят одно очко, несмотря на то, что играл с коленом, которое ныло еще с октября. Они заканчивают сезон на втором месте уайлд-кард в Восточной конференции. Их соперник по первому раунду — «Тампа-Бэй», у которых преимущество домашней площадки и состав, созданный именно для таких серий. Уибе толкает речь в раздевалке перед Первой игрой. — Никто не ждет, что мы здесь задержимся, — говорит он. — Они думают, что прошлый год был случайностью. Докажите им обратное. Илья не толкает речей. Он стучит по табличке со своим именем над шкафчиком — РОЗАНОВ — и надевает шлем. Оттава проигрывает Первую игру в три шайбы. Они выигрывают Вторую игру в овертайме благодаря рикошету от Троя Барретта, который никто, включая самого Троя, на самом деле не видел. В следующих двух домашних матчах в Оттаве они обмениваются победами. Пятая игра, снова в Тампе, уходит во второй овертайм. Илья забивает победный гол кистевым из верхнего слота на отметке 11:47 второго овертайма. После этого он мало что помнит о голе, кроме того, что шайба зашла в ворота и что он очень, очень устал. «Тампа» забирает Шестую игру дома. Исход серии решается в Седьмой игре в Оттаве. Толпа в «Канейдиан Тайр-центре» сходит с ума. Илья выигрывает стартовое вбрасывание. Уайатт тащит абсолютно всё. Защита блокирует семнадцать бросков. Трой забивает во втором периоде. Лука забивает в третьем — броском с неудобной руки, который чисто прошивает вратаря и отправляет Луку праздновать. Оттава выигрывает 3:1. В раздевалке шумно, грязно и идеально. Илья сидит на своем месте, всё еще в полной экипировке, и звонит Шейну. — Я смотрел, — произносит Шейн до того, как Илья успевает сказать хоть слово. — От начала и до конца. С обоими детьми. — И Кион смотрел? — Он грыз пластиковый стаканчик и визжал вместе с сиреной. Я расцениваю это как высшую степень энтузиазма. Как ты себя чувствуешь? — Как будто меня переехал товарняк, — честно отвечает Илья. — Но очень хороший товарняк. — В этом нет никакого смысла. — В этом есть железобетонный смысл. Повисает пауза. На заднем плане Илья слышит, как Айри кричит что-то про повтор. А затем Шейн тихо произносит: — Возвращайся домой. — Через час. — Возвращайся домой прямо сейчас. Второй раунд — «Каролина». Третий — «Бостон», потому что это всегда «Бостон», мать его, хотя Илья предпочел бы кого угодно другого. Серия растягивается на семь матчей. Илья отказывается говорить о «Бостоне». «Оттава» побеждает. И только это имеет значение. Финал Конференции заканчивается 28 мая. На часах глубокая ночь, и Илья стоит под душем на арене, позволяя горячей воде стекать по телу, которое семь недель работало на тейпах и адреналине. Они выходят в Финал Кубка Стэнли. Снова.

***

На следующий день… Дома тихо, когда Илья возвращается с тренировки. Это означает либо то, что все спят, либо то, что случилось что-то ужасное. Он оставляет сумку в прихожей и слышит глухой стук басов, доносящийся из тренажерного зала. Он идет прямо туда. В их домашнем спортзале есть силовая рама, регулируемые гантели, турник, гребной тренажер, настенное зеркало и прорезиненный пол. Шейн обустроил его в течение первой же недели после переезда, и он выглядит так, словно его перенесли прямо с тренировочной базы, потому что Шейн ничего не делает наполовину, а уж тем более когда дело касается спортивной экипировки. Его Альфа стоит у силовой рамы; на нем черные шорты и черная майка, насквозь пропитавшаяся потом на груди. Волосы Шейна убраны назад повязкой. Он как раз делает фронтальный присед — штанга лежит на ключицах, лицо сосредоточенное. Шейн постепенно сбрасывает набранный вес, но две беременности оставили свои отпечатки. В его бедрах появилась едва заметная округлость, которой не было раньше — даже после рождения их первого ребенка. Илья никогда не скрывал, что обожает пялиться на грудь своего партнера. Грудь Шейна всё еще полная и мягкая из-за кормлений. А чуть ниже, на животе, прячется бледная паутинка серебристых растяжек, которые Илья мельком замечает, когда Шейн оттягивает край майки, чтобы вытереть пот со лба. Ради этих растяжек Илья был готов пойти войной на весь мир — настолько он их боготворил. Кион сидит на коврике в своем шезлонге, сосредоточенно мусоля прорезыватель. Ему уже пять месяцев, и от его пухлых бедер трещит по швам каждый бодик, который у них есть. Его карие глаза внимательно следят за тем, как Шейн двигается вверх-вниз при каждом повторении. Айри сидит по-турецки рядом с шезлонгом, открыв на коленях раскраску. Она наблюдает за Шейном. — Твои колени выходят за носки, папочка, — замечает она. — Ничего подобного, — отвечает Шейн сквозь сжатые зубы, выжимая вес вверх. — Тренер Дев говорит, что колени не должны выходить за носки. — Тренер Дев учит фигурному катанию. — Баланс есть баланс, — парирует Айри — фразой, которая звучит в точности так, как сказал бы Шейн, и Илья мысленно подшивает этот аргумент к делу, доказывающему, что их дочь — миниатюрная копия Холландера во всем, что действительно важно. Он имитирует кашель. Айри замечает его и визжит. — Папа! Илья подхватывает ее, усаживает на бедро и щедро целует в щеку. — Привет, myshonok. Илья наклоняется над шезлонгом. Кион бросает прорезыватель и расплывается в такой широкой улыбке, что, кажется, в ней тонет всё его лицо. Илья склоняется ниже и целует пухлую щеку сына, а затем широко раскрывает рот и делает вид, что кусает его, сопровождая это утробным рычанием и восторженно щекоча мягкие складки на шее малыша. Кион взрывается смехом, его кулачки вцепляются в волосы Ильи. — Илья, — говорит Шейн, со звоном возвращая штангу на стойки. — Перестань кусать ребенка. — Я не кусаюсь. Я дегустирую. — Ты его перевозбуждаешь. — Ему это нравится. Посмотри на его лицо. — Я смотрю на его лицо, и ему осталось около тридцати секунд до истерики. Илья неохотно отстраняется. Нижняя губа Киона дрогнула на опасную долю секунды, а затем разгладилась. Кризис миновал. Илья опускает Айри на пол и выпрямляется. Шейн стягивает повязку с головы, вытирая ею лицо. Он подходит ближе, и Илье открывается полноценный вид: раскрасневшиеся щеки, потемневшая от пота майка, облепившая грудь, теплый запах разгоряченного тела. Ему нравится, что сладость в аромате Шейна ничуть не изменилась с момента рождения Киона. — Привет, — говорит Шейн. Илья притягивает его одной рукой и коротко целует. — Как прошел день? — Продуктивно. Я успел провести две сессии. И он проспал весь первый сеанс, — отвечает Шейн. Он наклоняется, чтобы отстегнуть Киона от шезлонга, и устраивает малыша на бедре. Кион тут же начинает тыкаться носиком в грудь Шейна. Наверху, на кухне, уже всё готово — Шейн заранее собрал контейнеры в холодильнике. Куриные бедрышки на гриле. Запеченный батат. Контейнер с зеленью. Хумус. Нарезанный авокадо. Теперь Шейн ест настоящую еду. Полноценную еду. Жиры, углеводы и то, что на вкус было создано для того, чтобы приносить человеку удовольствие. Правило, выработанное за долгие шестьдесят минут в кабинете доктора Грей, звучит предельно просто: Шейн не считает калории. Илья заведует едой. Если голос в голове становится громким, Шейн говорит об этом, и они справляются с этим вместе. В большинстве случаев это работает. Но иногда случаются сбои. Иногда Шейн просто смотрит на тарелку: он до боли стискивает челюсти, дыхание становится поверхностным, а Илья садится рядом и ждет. Сегодня хороший день. Илья понимает это еще до того, как Шейн берет вилку, потому что Шейн уже тянется за сладким картофелем и без колебаний накладывает его себе на тарелку. — Курицу? — спрашивает Илья, доставая тарелки. — Да. И авокадо. На всех хватит. Они едят за кухонным столом. Кион пристегнут в своем стульчике для кормления; на нем силиконовый слюнявчик, который уже измазан оранжевым. Шейн аккуратно разминает кусочек мягкого запеченного батата и авокадо в крошечной пластиковой мисочке. Он зачерпывает пюре мягкой ложечкой с резиновым наконечником, подносит ко рту сына и издает тихий, ободряющий звук. Кион тянется вперед и широко разевает рот, проглатывая пюре с измазанной, беззубой улыбкой. В ту секунду, когда Кион сглатывает, Илья и Айри разражаются утрированными аплодисментами. — Браво! Хороший мальчик! — ликует Илья, громко хлопая в ладоши со своего места по ту сторону кухонного островка. — Молодец, Кион! — кричит Айри, бросая свою вилку, чтобы обнять брата. Кион колотит пухлыми ножками по стульчику, издавая радостный визг, явно расцветая под шквалом похвалы. Совсем как Илья. Шейн посмеивается, снова опуская ложку в мисочку для следующей порции. Они добираются до середины обеда, когда Айри начинает пересказывать школьную драму, включающую украденный ластик, предательство и криминалистические улики. — Она взяла его прямо с моей парты, — рассказывает она; ее брови свирепо насуплены в абсолютно розановском стиле. — Но там был мой инициал. Я его вырезала. — Ты вырезала свой инициал на ластике? — спрашивает Шейн, искренне заинтригованный; ложка Киона замирает в воздухе. Айри не любит портить свои вещи, поэтому для Шейна это становится сюрпризом. — Для опознания. — Оу. — Шейн подозрительно переводит взгляд с дочери на Илью. — И где же ты этому научилась? — Папа сказал, что всегда нужно метить свои вещи. Илья откусывает огромный кусок курицы и упорно смотрит в свою тарелку, даже когда Шейн пытается поймать его взгляд. Но под столом, надежно скрытый от глаз Шейна, он показывает дочери большой палец — тайный знак их маленького заговора.

***

Провинциальный парк Алгонкин, Онтарио, 31 мая 2028 года Идея поехать в поход с палатками принадлежала Шейну. А еще у него есть папка-скоросшиватель. В папке есть разделители. На разделителях есть наклейки: УПАКОВКА ВЕЩЕЙ, МАРШРУТ, ЕДА, ПОГОДА, ЧС, МЛАДЕНЧЕСКИЕ ПРОТОКОЛЫ. Илья открыл папку, прочитал первые три страницы, закрыл ее и сказал: — Мы просто едем спать в лесу, Шейн. А не планируем вторжение в соседнее государство. — У нас шестимесячный ребенок, — просто ответил Шейн, продолжая печатать на ноутбуке. — Подготовка — это необходимость. — Я ходил в походы в России, когда мне было восемь. Дедушка дал мне нож и сказал найти реку. — Ну и посмотри, что из тебя выросло. Они выезжают утром. Три часа езды от Оттавы до западных ворот парка. Илья за рулем. Шейн прокладывает маршрут с пассажирского сиденья с открытой на коленях папкой и в очках для чтения, что Илья находит до безумия сексуальным, и это откровенно отвлекает от дороги. Их дочь сидит на заднем сиденье с планшетом и наушниками. Кион спит в своем автокресле; его голова запрокинута под углом, который кажется некомфортным, но самого малыша, судя по всему, абсолютно устраивает. Тем временем Аня, удобно втиснутая в грузовой отсек позади них и занимающая весь багажник целиком, положила передние лапы на спинку заднего сиденья. Ее подбородок тяжело покоится возле плеча Айри, и она издает периодические, драматичные вздохи каждый раз, когда Илья слишком резко входит в поворот. Их место для кемпинга находится на озере Кэнисбэй. Шейн забронировал его еще в марте — удаленная стоянка, до которой нужно идти пешком, более уединенная, прямо у воды. Шейн несет Киона в нагрудном слинге. Малыш смотрит вперед, его ножки свисают, а карие глазки широко распахнуты при виде деревьев. На нем флисовая шапочка с медвежьими ушками, которую Рози прислала из Лос-Анджелеса. — Он выглядит нелепо, — говорит Илья. — Он выглядит очаровательно. — И то, и другое. Айри несет свой собственный рюкзак. В нем, как они обнаружат позже, лежат три мягкие игрушки, фонарик, батончик мюсли и один носок. — А где второй носок? — спрашивает Шейн. — Я положила только один. — Почему? — На случай, если я потеряю один, у меня уже есть запасной. Логика хромает, но Илья уважает ход мыслей их дочери. Он ставит палатку — четырехместный купол, который Илья собирает за двенадцать минут. Шейн выстраивает спальные мешки в ряд, ставит переносную люльку Киона в центре и вешает фонарь на батарейках на потолочный крюк. День проходит хорошо. Долгий и неспешный. Они гуляют по тропинке вдоль берега озера: Кион в переноске, Айри бежит впереди, собирая камни и сосновые шишки, которые прячет в карманы для своих коллекций. На ужин — хот-доги на костре. Шейн съедает две штуки, что примечательно, потому что два года назад он съел бы одну пресную куриную грудку и назвал бы это полноценным приемом пищи. Айри нарочно сжигает свой маршмэллоу. Илья учит ее строгать палочку карманным ножом, что проходит под строжайшим надзором Шейна. — Убери большой палец, — говорит Шейн. — С ее пальцем всё нормально. — Лезвие касается ее пальца. — Оно близко. Но не касается. Шейн отбирает у него нож. Кион отрубается в 19:30 на руках у Шейна. Они кладут его в палатку вместе с одеяльцем с утятами, которое раньше принадлежало его сестре. Айри держится до 20:15 и забирается в свой спальный мешок прямо в куртке и ботинках, вырубаясь за считанные секунды. Аня следует ее примеру, дважды кружится на месте и со стоном падает рядом с Айри. Костер догорает. Озеро становится черным и неподвижным. Крик гагары разносится над водой, и ей эхом вторит другая. Илья сидит в своем походном кресле, вытянув ноги к углям. Шейн сидит рядом с ним, обхватив руками кружку с чаем. Тишина — это хорошо. Это умиротворяет. А затем Шейн говорит: — Я хочу кое о чем поговорить. Илья бросает на него взгляд. Шейн смотрит на огонь. — Хорошо, — соглашается Илья. — Мой контракт с «Монреалем» истекает 30 июня, — начинает Шейн. — С 1 июля я выхожу на рынок свободных агентов. — Да, — говорит Илья. — Я знаю. Шейн ставит кружку на подлокотник и поворачивается в кресле. — Я хочу подписать контракт с «Оттавой». Этот звук бьет Илье в грудь так, словно шайба влетела в перекладину — жесткий, чистый звон, который долго отдается эхом. Он смотрит на Шейна, ошеломленный, словно у его Альфы внезапно выросла вторая голова. — Фарра считает, что мы впишемся под потолок зарплат, если я подпишу контракт на меньший срок, — продолжает Шейн. — Два года. С модифицированным пунктом о запрете на обмен. У «Оттавы» есть место, особенно после того, как контракт Дайкстры убрали из платежной ведомости. И если я соглашусь на скидку ради короткого срока — а я согласен, — то цифры сходятся. Илья может только моргать от удивления. — У меня осталось два года, — говорит Шейн. — Может быть, три, но давай будем честны. Два. Колено лучше не станет. Мой организм и так уже на пределе. И я хочу провести эти два года в одной команде с тобой. Илья проводит обеими руками по лицу. Его сердце совершает скачок, который можно было бы классифицировать как остановку, если бы это не было так очевидно просто... эмоцией, с которой он понятия не имеет, что делать. — Ты хочешь играть за «Оттаву». — Я хочу играть с тобой. — В одном джерси. — Обычно команды так и работают. — На два года. — Да. Костер тихо трещит. Полено оседает в угли с шипением искр. Снова кричит гагара. В прошлом году именно Илья предложил это. Он практически умолял Шейна рассмотреть возможность обмена в «Кентавры», если дело дойдет до крайностей. Шейн допускал эту мысль — едва-едва — в основном потому, что ситуация с главным тренером в «Монреале» стала настолько токсичной, что уход казался необходимой тактикой выживания. Но Шейн остался, и Илья смирился с реальностью их ситуации. Он знал Шейна. Он знал ту глубокую преданность, которая якорем привязывала Шейна к этому городу. Шейн Холландер был лицом «Монреаль Вояжерс». Он должен был уйти на пенсию там. Он должен был сыграть свой последний матч на этом льду, сделать последний круг почета и смотреть, как его номер поднимается под своды Белл-центра, пока двадцать тысяч человек выкрикивают его имя. Илья смирился с этим. Он хотел этого для Шейна, потому что Шейн сам этого хотел. — Ты хочешь уйти из «Монреаля», — наконец произносит Илья. Эти слова кажутся абсолютно чужеродными на его языке. Шейн даже не вздрагивает. Он просто смотрит на Илью сквозь тлеющие угли, и выражение его лица совершенно серьезно. — Да. — Ты — Капитан «Монреаль», — говорит Илья. — В твоих венах сине-красная кровь. Ты должен был оставаться там до конца. — Говорил, — отвечает Шейн, прокручивая на пальце помолвочное кольцо. — И я думал, что так и будет. Но всё меняется, Илья. Я пятнадцать лет ставил хоккей на первое место. Ставил франшизу на первое место. Я делал всё, о чем они меня когда-либо просили, и я не жалею об этом. Но я не хочу провести свои последние два сезона, живя на чемоданах, целуя тебя на прощание в аэропорту и пропуская половину важных моментов в жизни Айри и Киона из-за того, что я застрял в выездной серии. Я соглашусь на урезание зарплаты. Мне всё равно. Я хочу выходить на лед вместе с тобой, и я хочу поднимать взгляд на заградительное стекло и видеть, как наши дети смотрят на нас обоих в одной команде. Желваки на челюсти Ильи дергаются один раз, второй, когда он с усилием сглатывает. Костер трещит, отправляя внезапный сноп ярко-оранжевых искр вверх, в темный купол сосновых ветвей. — Фарра уже разговаривает с вашим генменеджером, — добавляет Шейн. Крошечная, нервная улыбка наконец-то пробивается сквозь его серьезное выражение лица. — Она говорит, что они были бы рады получить ветерана-центрфорварда двустороннего плана, чтобы зацементировать второе звено. Если, конечно, капитан команды это одобрит. Огромный ком эмоций подступает и намертво застревает в горле Ильи. Образ раздевалки Канейдиан Тайр-центра вспыхивает в его сознании, где Шейн сидит на месте прямо по соседству с его собственным. Он представляет, как они пасуют друг другу шайбу на одном льду, носят одни и те же цвета, а в конце вечера вместе едут домой. — Ты просто охуенный идиот, — бормочет Илья. Он тянется через темное пространство между их походными креслами, хватая Шейна за ткань куртки и притягивая к себе. Улыбка Шейна становится шире. — Это означает одобрение от капитана? — Это означает «да», — мягко отвечает Илья и вовлекает его в отчаянный, жадный поцелуй.

***

У «Нью-Йорк Адмиралс» новый капитан. Деклану Морроу двадцать восемь лет, его рост метр восемьдесят восемь, и он сложен как бодибилдер. У него точеные скулы, тяжелые веки над голубыми глазами, придающие ему неизменное выражение опасной скуки, и аристократический нос. Он прет на льду как товарняк, впечатывает в борта с силой автокатастрофы и забивает так часто, что у Ильи всё внутри сводит от спортивной злости. Он сменил Скотта Хантера, который ушел на пенсию прошлым летом после двадцати семи сезонов. Хантер на льду был шахматистом. Морроу — это нечто иное. Он — тупая грубая сила. «Адмиралс» перестроились вокруг него, и команда, вышедшая в Финал Кубка Стэнли, обладает большей глубиной, более голодная и более молодая, чем всё, с чем Оттаве приходилось сталкиваться в этом плей-офф. Первая игра проходит в Нью-Йорке. «Адмиралс» побеждают 4:2. На счету Морроу две голевые передачи, причем обе после таких пасов, которые, Илья просто поверить не может, человеческое существо способно отдать на такой скорости. После игры он смотрит повтор в гостиничном номере, сидя на краю кровати в нижнем белье, и пересматривает второй ассист четыре раза. — Он очень бесячий, — говорит Илья Шейну по телефону. — Он очень хорош, — парирует Шейн, потому что он не приукрашивает хоккейную аналитику, даже когда переигрывают именно его Альфу. — Я знаю, что он хорош. Потому он и бесячий. — Ты тоже был хорош в двадцать восемь. — Я был лучше. — Конечно. — Я был. — Я не собираюсь спорить с тобой об этом в полночь, сладкий. Оттава выигрывает Вторую игру в овертайме благодаря голу Троя Барретта после выигранного вбрасывания — комбинации, которую Илья нарисовал на салфетке за ужином за три часа до матча. Они обмениваются победами в Третьей и Четвертой играх в Оттаве. Пятая игра возвращается в Нью-Йорк, и Оттава проигрывает ее в третьем периоде, когда Морроу забивает в меньшинстве в отрыве, который Илья не может остановить, потому что его колено подгибается на развороте. Колено. Всегда это блядское колено. После матча он сидит в медкабинете с привязанным к ноге пакетом льда, безучастно пялясь в пол и слушая эхо празднований, доносящееся из раздевалки «Адмиралс». — Нам нужно выиграть следующие две, — говорит Трой, сидящий напротив него. — Спасибо, — отзывается Илья. — Я этого не знал. — Я просто говорю. — Да. Нам нужно выиграть два матча. Подряд. У лучшей команды в лиге. Очень просто. Трой долго смотрит на него, а затем язвит: — Твой сарказм становится хуже, когда тебе страшно. Илья просто продолжает прикладывать лед к своему ужасному колену и больше ничего не говорит. В основном потому, что Трой абсолютно прав. Шестая игра проходит в Оттаве. Двадцать тысяч человек стоят на ногах еще с раскатки, шум такой плотный, что он ощущается как погодное явление. Илья едва слышит гимн. Он находит Шейна в семейной ложе во время разминки — мелькание темных волос и джерси «Кентавров» за стеклом — и поднимает клюшку. Шейн кивает, придерживая рукой переноску, в которой Кион пристегнут к его груди. Игра абсолютно жестокая. Оттава ведет 2:1 перед началом третьего периода. Затем Морроу сравнивает счет за девять минут до конца кистевым броском из круга вбрасывания, пробивая Уайатта со стороны ловушки. Илья со скамейки смотрит, как шайба пересекает линию, и чувствует, как в животе оседает нечто холодное. Овертайм. Второй овертайм. На седьмой минуте второго овертайма центр второго звена «Адмиралс» втаскивает шайбу в зону Оттавы в формате «два в одного». Ник Шуинар — единственный защитник, успевший вернуться. Он разворачивает корпус, пытается выдавить игру на фланг, но пас проходит прямо в крюк, и вингер «Адмиралс» замыкает его. Звучит сирена. Арена погружается в тишину. Илья стоит на скамейке и смотрит, как «Адмиралс» перемахивают через бортики, крича и устраивая кучу-малу на льду. Морроу на самом дне этой кучи, его рот открыт, глаза закрыты, а краги заброшены куда-то, где он их больше никогда не найдет. Илья не раз бывал по другую сторону таких моментов. Он знает, каково это. Но от этого ни черта не легче. Очередь на рукопожатия кажется бесконечной. Он пожимает руку Морроу — твердо, коротко, с зрительным контактом. — Чертовски крутая серия, — говорит Морроу. — Да, — отвечает Илья. — Вы хорошо сыграли. — Вы тоже. Больше говорить не о чем. Илья в последний раз в этом сезоне уезжает со льда, и публика Оттавы устраивает его команде стоячую овацию, которая длится четыре минуты. Он снимает шлем и поднимает его в их сторону, потому что они этого заслуживают. Затем он идет по туннелю, садится на свое место и очень долго пялится на свои коньки. Шейн ждет в коридоре за пределами раздевалки. Он держит спящего Киона у себя на плече. Айри стоит рядом с ним, ее ручка в руке Шейна, ее лицо красное и заплаканное. — Папа, — всхлипывает она, и сердце Ильи разбивается на тысячу осколков. На свете есть только три человека, чье одобрение имеет для него истинное значение. Шейн и двое их детей. Он опускается на одно колено на резиновый коврик и прижимает ее к своей груди. — Не грусти, — говорит он, поглаживая ее по волосам. — Мы хорошо сыграли. — Ты сыграл великолепно, — говорит Шейн. Он кладет руку Илье на затылок, поглаживая большим пальцем влажную от пота кожу. Он наклоняется и целует Илью в макушку. — Поехали домой. Они едут домой в тишине. Кион спит. Айри засыпает, прислонившись к окну. Аня ждет у входной двери, она неуверенно повиливает опущенным хвостом, словно умеет считывать настроение в доме. Илья принимает душ. Он стоит под водой двадцать минут. Когда он выходит, Шейн сидит на кровати. Илья забирается к нему под бок, кладет голову Шейну на бедро, а Шейн пропускает сквозь пальцы его мокрые волосы, и они оба очень долго ничего не говорят. — В следующем году, — наконец произносит Шейн. — В следующем году, — соглашается Илья. И он говорит это всерьез. В следующем году Шейн будет носить джерси «Кентавров». В следующем году они будут сидеть на одной скамейке. В следующем году они победят. Вместе. Понедельник наступает с такой интенсивной волной тревоги, что это ощущается так, словно Седьмой матч плей-офф перенесли на сегодня. Только это не хоккейный матч. Это первые соревнования Айри. Илья нервничал из-за этого целых две недели, о чем никому не рассказывал, потому что признаться в нервозности было бы абсурдом для человека, игравшего Седьмые матчи перед двадцатитысячной толпой. Но то были его игры. А это игра его дочери, и разница просто колоссальна. Айри выступает в категории STAR 1 — начальном уровне Skate Canada для юных фигуристов. Программа длится девяносто секунд. Она должна выполнить шесть обязательных элементов: беговые шаги вперед, вращение на одной ноге, перекидной прыжок, основное скольжение вперед, вращение на двух ногах и спираль. Она отрабатывала эти элементы с прошлого сентября по три утра в неделю с Девом и может выполнить каждый из них с закрытыми глазами. Что совершенно не мешает Илье быть до смерти напуганным. Они приезжают на час раньше. Фойе арены переполнено семьями. Маленькие дети в сверкающих платьях снуют между ног взрослых, держащих чехлы с одеждой и пенопластовые стаканчики с кофе. За столиком регистрации сидят две женщины в одинаковых ветровках, которые выглядят так, словно организуют детские соревнования по фигурному катанию уже примерно девятьсот лет. Шейн занимается регистрацией, пока Илья держит Киона. Его сын сидит в переноске лицом вперед, свесив пухлые ножки. На нем крошечная шапочка «Кентавров», и он разглядывает арену с растерянным подозрением. Родители Шейна уже на трибунах. У Юны на коленях лежит букет розовых роз. Дэвид держит кофе и фотоаппарат с объективом, которым можно было бы сфотографировать поверхность луны. — Пап, — говорит Шейн, уставившись на камеру. — Это же телеобъектив. — Я хочу заснять детали, — отвечает Дэвид. — Она будет кататься в двадцати футах от тебя, а не на другом конце национального парка. — Я хочу заснять детали, — повторяет Дэвид, настраивая фокус. У бортика появляется Дев. Он высокий и поджарый, с каштановыми волосами до плеч. Он кивает Илье. — Она готова, — говорит он. — На разминке она откатала программу чисто три раза подряд. — Три раза? — обеспокоенно спрашивает Шейн. — Это не слишком много? Она не устанет? — Ей шесть, — терпеливо отвечает Дев. — У нее энергия ядерного реактора. Она могла бы откатать ее и тридцать раз. Айри появляется из раздевалки, и Илья чувствует, что сейчас просто расплачется от нежности. На ней то самое фиолетовое платье, которое они подарили ей на день рождения в прошлом июле — лиф из глубокого фиолетового бархата, инкрустированный пришитыми вручную кристаллами Swarovski, летящая шифоновая юбка и маленький серебряный медвежонок, вышитый на сердце. Ее темные волосы собраны в тугой, гладкий пучок, на закрепление которого Шейн, должно быть, потратил минут двадцать. На ней бледно-розовые колготки и белые коньки, лезвия которых пока еще спрятаны в чехлы. Она выглядит, думает Илья, абсолютно прекрасной. И она даже не кажется нервной или неуверенной. Она — миниатюрная, суровая копия всех чемпионов, которыми он когда-либо восхищался: подбородок вздернут, плечи расправлены, взгляд сканирует лед точно так же, как Шейн сканирует площадку перед вбрасыванием. Она замечает их на трибунах и машет — широким взмахом всей руки, совершенно не стесняясь. — Привет, папа! — кричит она через всю арену. Несколько родителей оборачиваются. Илья машет в ответ, так же не стесняясь. — С ней всё будет в порядке, — говорит Шейн рядом с ним. Он держит Киона на коленях, рассеянно покачивая малыша, но его челюсти сжаты, а нога нервно дергается. — Я знаю, — отвечает Илья. — Она очень много работала. — Я знаю. — Дев говорит, что ее спираль — лучшая в группе. — Шейн. — Что? — Ты нервничаешь больше, чем она. — Я знаю, — напряженно выдавливает Шейн, поджимая губы. Соревнования начинаются с младших групп. Илья наблюдает за другими фигуристами — крошечными детьми в ярких платьях, некоторые из них уверены в себе, некоторые шатаются, но все они серьезны и стараются изо всех сил. Одна девочка падает на перекидном прыжке и тут же вскакивает с такой широкой улыбкой, что заставляет публику аплодировать. Мальчик в синей рубашке делает беговые шаги на такой скорости, что судьи переглядываются. Затем диктор объявляет: — Следующая: Айри Эрина Холландер-Розанов, Оттавский клуб фигурного катания. Руки Ильи леденеют. Айри выкатывается в центр льда. Она принимает стартовую позу: руки по швам, подбородок слегка приподнят, мысок одной ноги вытянут. На арене повисает тишина. Несколько родителей подаются вперед. Дев стоит у бортика со скрещенными на груди руками, его выражение лица спокойное и внимательное. Начинается музыка. Чистые, мерцающие фортепианные ноты Once Upon a December эхом разносятся по холодной арене, и Айри начинает с основного шага вперед; она чисто и уверенно работает ребрами коньков, ее руки двигаются в такт мелодии. Она набирает скорость. Заходит на дугу, и ее внутреннее ребро вгрызается в лед под тем самым углом, который, как Илья видел сотни раз, она отрабатывала на тренировках. Илья катался на коньках большую часть своей жизни, но наблюдать за тем, как его дочь плавно переходит во вращение на одной ноге — это всё равно что стать свидетелем настоящей магии. Она прижимает руки к груди, делая три быстрых, идеальных оборота; ее свободная нога удерживается с аккуратной, яростной точностью, которая так ей свойственна. Шейн перестает покачивать Киона, парализованный благоговением. Илья вслепую тянется к нему, накрывая руку Шейна на его коленях своей. Шейн тут же переворачивает ладонь, чтобы переплести их пальцы; его кожа слегка влажная от пота. Они затаив дыхание смотрят, как Айри заходит на перекидной прыжок. Она набирает ход спиной вперед на правой ноге, делает мах левой и идет в прыжок. Половина оборота в воздухе — и она приземляется на правое наружное ребро с идеальным, сочным хрустом лезвия о лед. Чисто. — Да! — громко ахает Шейн; его свободная рука взлетает, прикрывая рот. — Давай, детка. Юна хватает Дэвида за предплечье. Дэвид продолжает снимать. Дальше идет спираль. Айри вытягивается в позу арабеск, ее свободная нога поднимается позади нее, руки раскинуты. Она удерживает ее три секунды, четыре, пять — ее баланс непоколебим, спина выгнута, линия длинная и чистая. В это застывшее мгновение она выглядит так, словно летит. Последний элемент — вращение на двух ногах. Она сводит руки и делает оборот, второй, третий, ее шифоновая юбка парит вокруг нее, как колокол. Она выходит из вращения и принимает финальную позу — одна рука поднята вверх, вторая вытянута в сторону, подбородок вздернут. Она дарит камере ослепительную улыбку во все зубы. Музыка заканчивается. Публика аплодирует. Тепло и искренне, и Айри сияет, глядя на трибуны и посылая воздушный поцелуй. Илья и Шейн немедленно вскакивают на ноги. Илья хлопает так сильно, что у него горят ладони. — Это моя внучка! — кричит Юна, вставая и размахивая гигантским букетом роз. Дэвид громко свистит в два пальца. — Она приземлила прыжок, — выдавливает Шейн, находясь на грани слез. — Она приземлила его, Илья. — Я же говорил тебе, у нее твой баланс, — отвечает Илья, притягивая своего мужа за талию и целуя в щеку. — Она идеальна. У бортика Дев дает Айри «пять», когда она сходит со льда. Их дочь натягивает чехлы на коньки и бежит к трибунам. Илья перегибается через барьер, ловит ее и поднимает наверх. — Было хорошо? — задыхаясь, спрашивает она. — Да, — сдавленно отвечает Илья. — Ты была невероятной. — Мое вращение было достаточно быстрым? — Очень быстрым. Она поворачивается к Шейну, взволнованно подпрыгивая. — Папочка, я всё сделала правильно? Шейн тянется и обнимает ее. — Ты всё сделала абсолютно правильно, mon amour. Кион, пристегнутый к груди Шейна, выбирает именно этот момент, чтобы издать такой громкий вопль, что трое родителей в ряду перед ними оборачиваются. Он машет ручками, его личико сморщено от разочарования. — Это он болеет за тебя, — говорит Шейн Айри. — Он голодный, — замечает Илья. — Он всегда голодный, — авторитетно заявляет Айри. Она гладит брата по голове. — Хорошо болеешь, Кион. Оценки вывешивают через двадцать минут. Айри занимает третье место в группе из двенадцати человек. Ей вручают маленькую бронзовую медаль на ленточке, и она держит ее обеими руками, уставившись на нее так, словно это Кубок Стэнли. — Третье, — произносит она, переворачивая ее. — Это подиум. — Да, — подтверждает Шейн. — А ты когда-нибудь занимал третье место, папочка? — Я занимал первое, — отвечает Шейн. — Но третье — это тоже превосходно, детка. — Я получу первое, — говорит Айри с такой спокойной уверенностью, что у Ильи по спине пробегает холодок. Она не хвастается. Она просто озвучивает план. И звучит при этом — до пугающего — в точности как Шейн. — Я тебе верю, — говорит Илья без тени сомнений. Они едут домой с медалью, висящей на зеркале заднего вида, потому что Айри настаивает на том, чтобы всегда иметь возможность на нее смотреть. Кион засыпает в своем автокресле с открытым ртом. Шейн сидит на пассажирском сиденье в очках для чтения и просматривает видео, которое снял Дэвид. — У нее такие чистые ребра коньков, — с гордостью восхищается Шейн, перематывая один из фрагментов. — Посмотри на эти беговые шаги. Это лучше, чем у половины парней, с которыми я играл. — Ты уже планируешь ее олимпийскую карьеру. Шейн опускает телефон. — Не планирую. — Он делает паузу. — Я просто отмечаю основы. — Отмечаешь. — Объективно. Илья ухмыляется, глядя на дорогу. Солнце тепло греет сквозь лобовое стекло. Он тянется через консоль и берет Шейна за руку. Через два дня контракт Шейна с «Монреалем» истекает. Через тридцать один день он станет «Кентавром».

***

Монреаль, 1 июля 2028 года День начинается с пиар-взрыва, которого Шейн всю свою карьеру пытался избежать. Ровно в 12:04 «Оттава Кентаврс» официально объявляют о подписании неограниченно свободного агента Шейна Холландера на двухлетний контракт. Хоккейный мир немедленно и коллективно сходит с ума. TSN крутит новости без перерыва. Интернет накрывает волной шока: возмущение преданных монреальских консерваторов смешивается с абсолютной истерикой фанатов «Оттавы». Пятнадцать лет Шейн был золотым мальчиком «Вояжерс». Сама мысль о том, что он наденет что-то отличное от красно-синих цветов «Монреаля», для большинства немыслима. Для многих фанатов это сродни предательству. Мысль о том, что он будет играть в центре второго звена за спиной у своего Альфы, в джерси «Кентавров», просто раскалывает хоккейное сообщество в сети надвое. Через два дня Шейн едет в Монреаль, чтобы освободить свой шкафчик в Белл-центре. Невероятно странно идти по коридорам, которые он выучил наизусть с восемнадцати лет, зная, что теперь он здесь всего лишь гость. Тренер Террио стоит возле тренерской, когда Шейн выходит из раздевалки с тяжелой спортивной сумкой. С годами этот человек не смягчился ни на грамм. Он всё так же выглядит вечно злым, скрестив руки на груди. — Холландер, — лает Террио. Шейн останавливается, выпрямив спину. — Тренер. Террио долго, молча смотрит на него. А затем, к удивлению, протягивает руку. Шейн пожимает ее. — Ты отдал этому городу всё, что у тебя было, — хрипло говорит Террио, крепко пожимая руку Шейна. — Ты заслужил право самому выбирать свой путь. Но не думай, что я дам поблажку твоему звену, когда вы будете играть против нас. — Я бы и не подумал, — отвечает Шейн. Как только Террио отходит, по коридору прибегает Хейден в синих спортивных шортах и футболке «Монреаля». — Эй, — говорит Хейден, останавливаясь перед Шейном. Он смотрит на спортивную сумку. — Значит, это правда. — Да. Это пра— Прежде чем Шейн успевает закончить фразу, Хейден уже заключает его в сокрушительные объятия. Шейн роняет сумку и обнимает своего лучшего друга в ответ так же крепко. Они практически выросли вместе в этом здании. Они вместе выиграли пять Кубков Стэнли. — Я так, блядь, за тебя счастлив, — говорит Хейден, разрывая объятия и сжимая плечи Шейна. Его глаза блестят от слез. — В смысле, я злюсь, что мне теперь придется играть против тебя и Розанова одновременно, но я счастлив. Ты наконец-то просто делаешь то, что хочешь, Шейн. Ради себя. И ради своей семьи. — Спасибо, Хейден, — говорит Шейн; горло сжимает спазм. — Я слышал, они отдают букву «С» тебе. Щеки Хейдена слегка розовеют, но он ухмыляется. — Да. Да уж, твои капитанские краги будут мне великоваты. Не знаю, смогу ли я выдавать всю эту устрашающую перфекционистскую фигню, как это делал ты, но я постараюсь. — Ты будешь великолепен. — Шейн сжимает его руку. — Пятнадцать лет, дружище, — тихо говорит Хейден, качая головой. — Я везучий ублюдок, раз так долго играл на твоем фланге. — Это мне повезло, — отвечает Шейн. Пять дней спустя Шейн сидит на диване в кабинете доктора Грей. Илья устроился прямо рядом с ним, небрежно раскинув руку по спинке дивана. Доктор Айрис Грей сидит в кресле напротив них, держа на коленях планшет. Шейн оглядывает комнату. Сюрреалистично думать о том, сколько времени они провели в этом самом кабинете. Сначала они приходили каждую неделю, сидя на разных концах этого самого дивана. Потом раз в две недели. Потом раз в месяц. — Что ж, — говорит доктор Грей. — Наш заключительный сеанс. — Да, — бодро отзывается Илья. — Шейн больше не составляет электронные таблицы с цветовым кодированием моего эмоционального состояния. — Я сделал всего одну такую таблицу, — инстинктивно возражает Шейн. — И она была в высшей степени эффективной. — И пугающей, — парирует Илья, поворачивая голову, чтобы поцеловать Шейна в висок. Доктор Грей улыбается, откладывая планшет. — Вы двое проделали невероятный объем работы. Вы научились перестать защищать друг друга от правды и начали вместе защищать ваши отношения. Как вы себя чувствуете в преддверии перехода в одну команду? — Хорошо, — честно отвечает Шейн. Он бросает взгляд на Илью. — Мы обсудили границы. Оставлять всё, что было на льду, на арене. Не приносить плохую смену домой, к детям. Я знаю, что потребуется время на адаптацию, но... — Он переплетает свои пальцы с пальцами Ильи; их парные татуировки с тонкими линиями соприкасаются. — Теперь мы на одной стороне. Официально. Они разговаривают до конца часа, закрывая последние вопросы и размышляя об инструментах, которые они создали. Когда сеанс наконец заканчивается, Шейн встает. Его сердце бьется чуть быстрее. Он лезет во внутренний карман пиджака и достает плотный конверт кремового цвета. Он держит его обеими руками. — Доктор Грей, — начинает Шейн, дважды прочистив горло. — Я знаю, что это нарушает профессиональные границы. Я читал литературу о двойственных отношениях в терапии. Я знаю, что технически посещение специалистом личного мероприятия клиента — это конфликт интересов. Илья фыркает рядом с ним. — Он потратил тридцать минут на изучение этической стороны этого вопроса. — Но, — продолжает Шейн, игнорируя своего Альфу, — мы бы не оказались здесь без вашей помощи. Так что... мы хотели, чтобы это было у вас. Он протягивает конверт. Доктор Грей встает. Она берет конверт, глядя на красивую каллиграфию на лицевой стороне, выводящую ее имя. Она открывает клапан и вытаскивает плотный картон. Шейн Холландер и Илья Розанов просят оказать им честь вашим присутствием на их свадьбе. 20 июля 2028 года. — Вы правы, — говорит она. — С этической точки зрения я не могу присутствовать на приеме в качестве гостя. Но... — Она улыбается, и ее лицо озаряется прекрасным, светящимся выражением. — Как человек, который наблюдал за тем, как невероятно усердно вы боролись за эти отношения, я обязательно сохраню это как свидетельство того, какой огромный путь вы прошли вместе как партнеры. — Спасибо, — говорят Шейн и Илья одновременно.

***

Орландо, Флорида, 14 июля 2028 года Шейн поправляет лямки прочного влагоотводящего рюкзака-переноски. У него на груди, прижатый к телу, крепко спит восьмимесячный сын, одетый в легкий белый бодик и широкополую панаму; малыш обильно пускает слюни Шейну на ключицу, не обращая внимания на оглушительный сенсорный хаос «Волшебного королевства» вокруг. — Пей, — командует Илья, всучивая ему в руку покрытую конденсатом бутылку дорогой воды. Шейн с благодарностью принимает ее: — Спасибо. Я буквально таю. — И ты даже не драматизируешь, — замечает Илья. На нем гавайская рубашка, усеянная неоново-зелеными пальмами и крошечными головами Микки Мауса. Она расстегнута до середины груди, обнажая золотой крестик и край татуировки с медведем. Как и всегда, он выглядит потрясающе, оставаясь абсолютно нечувствительным к этой убийственной влажности. — Прекрасный день, правда? Мы ведь в «самом счастливом месте на земле». — Это болото, — ворчит Шейн, делая долгий глоток. — Папочка, смотри! — кричит Айри, указывая на замок Золушки. Она под стать Илье: на ней блестящие ушки Минни Маус и платье принцессы, точная копия розового платья Авроры. Этим утром она категорически отвергла его предложение надеть дышащую спортивную одежду. — Я вижу, mon amour, — говорит Шейн, выдавливая из себя улыбку, которая совершенно не отражает его надвигающийся тепловой удар. Возвращение в Disney World на день рождения Айри стало их традицией. Круг почета. — В одиннадцать у нас «Пираты Карибского моря», — говорит Шейн, сверяясь с тщательно синхронизированным расписанием в телефоне. — Затем обед, а потом нам нужно вернуться на виллу, чтобы убрать Киона от этой жары. — У нас «Пираты» прямо сейчас, — возражает Илья, легко поднимая Айри на свои широкие плечи, чтобы она могла видеть поверх толпы. — А потом я куплю ей мороженое. Шейн закатывает глаза, но тянется и кладет руку на поясницу Ильи, пока они идут. Острое чувство новизны и радости от того, что он может прикасаться к своему мужу на публике, всё еще не приелось. Они окружены тысячами туристов, и Шейну больше не нужно идти на три шага позади Ильи. Ему не нужно притворяться, что они просто дружелюбные соперники, случайно столкнувшиеся за пределами льда. Он может просто существовать под солнцем Флориды вместе со своим мужем. Два часа спустя сенсорная перегрузка окончательно пробивает порог терпения Киона. Малыш просыпается в переноске, моргает, глядя на яркое солнце, а затем его личико искажается в маску чистой ярости. Вопль, который он издает, закладывает уши. — Ладно, ладно, я знаю, — шикает на него Шейн, быстро отстегивая переноску. — Он умирает от голода. Нам нужно вернуться в дом. — Я свожу Айри на американские горки, — говорит Илья, плавно беря ситуацию под контроль. Он тянется и проводит большим пальцем по мокрой, красной щечке Киона. — Иди покорми его. Встретимся на вилле через два часа. Шейн кивает, чувствуя колоссальное облегчение. Вилла в Голден-Оук — это оазис кондиционированного воздуха и тишины. К тому времени, когда частный шаттл курорта высаживает его у их подъездной дорожки, Кион кричит так сильно, что практически багровеет. Шейн заносит его внутрь, бросая сумку для парка на кухонный островок. Он идет прямиком в главную спальню, стягивает промокшую от пота футболку и бросает ее на пол. Он падает на огромную кровать, прислоняясь к подушкам, и прижимает Киона к своей голой груди. Кион мгновенно присасывается. Шейн вздыхает, поддерживая затылок сына. — Ты ведешь себя так, будто мы тебя не кормим, — бормочет он; его собственное дыхание наконец-то замедляется в прохладной комнате. Он откидывает голову назад, закрывает глаза и засыпает. Он просыпается спустя какое-то неопределенное время от щелчка закрывающейся двери спальни. Он моргает, открывая глаза. Шторы в комнате плотно задернуты от полуденного солнца. Кион отцепился, но всё еще тяжело распластан на животе Шейна, полностью вырубившийся; струйка молока подсыхает на его подбородке. Илья стоит в изножье кровати. Он снял эту нелепую гавайскую рубашку и остался только в черных шортах. — Привет, — сонно говорит Шейн. Илья обходит кровать и забирается на нее с другой стороны. Он придвигается вплотную к Шейну, просовывая руку ему под шею, и Шейн использует ее как подушку. — Айри повеселилась? — спрашивает Шейн, закидывая руку на торс Ильи. — Она прокатилась на американских горках трижды. Визжала не переставая. Это было великолепно. — Рука Ильи скользит вниз, его пальцы легко очерчивают растяжки на животе Шейна, всего в нескольких дюймах от спящего лица Киона. — Как наш диктатор? — Наелся до отвала, — отвечает Шейн с усталой улыбкой. Он тычется носом в челюсть Ильи. — Я люблю тебя. Уголок рта Ильи кривится в самодовольной ухмылке. — Ну что я могу сказать? Меня очень легко любить. Шейн фыркает, легонько хлопая Илью по голой груди. — Ты портишь любой момент. — Я делаю любой момент лучше, — поправляет Илья, откидываясь на подушки. — А теперь спи. Через три часа у нас забронирован столик на ужин в компании огромной ростовой мыши, и тебе нужно быть красивым. Шейн качает головой, но позволяет сердцебиению Ильи утянуть себя обратно в сон.

***

Оттава, Онтарио, 20 июля 2028 года Шейн просыпается в пять утра в день своей свадьбы. Все остальные всё еще спят — его родители в гостевой комнате, Айри в маленькой спальне с дорожной кроваткой Киона рядом с ней, Аня в изножье кровати Айри. Дом полон людей, которых Шейн любит, и никто из них не издает ни звука, а мир за окном окрашен в тот самый бледный, светящийся серый цвет, который предшествует июльскому восходу солнца над водой. Он поворачивает голову. Илья рядом с ним лежит на спине и храпит. Шейн наблюдает за ним целую минуту. Он не чувствует тревоги. Это необычно, потому что он всегда из-за всего тревожится — из-за задержек рейсов, в дни матчей, в очередях супермаркета, из-за того, подогрето ли молоко для малыша до точного градуса. Но, глядя на мужчину, за которого он выйдет замуж примерно через семь часов, он чувствует лишь абсолютную уверенность — как в тот момент перед вбрасыванием, когда ты уже знаешь, что выиграешь его. Его пальцы очерчивают тонкие линии вен на руке Ильи, в конце концов останавливаясь на груди его Альфы. Илья рефлекторно шевелится. — Доброе утро, — говорит Шейн. — Сколько времени? — Пять. — Ты разбудил меня в пять утра в день моей свадьбы. — Нашей свадьбы. Илья моргает, глядя в потолок, затем опускает голову. Его глаза не сфокусированы, остатки сна еще не до конца выветрились. Он поднимает руку, берет руку Шейна и плоско прижимает ее к своему сердцу. — Пойдем, — говорит Шейн. — Пойдем со мной. Они надевают плавательные шорты и выскальзывают из коттеджа через заднюю дверь. Газон мокрый от росы. Озеро абсолютно неподвижно — лист серого стекла, который становится серебряным по краям, где его касаются первые лучи света. В течение пяти минут Шейн оказывается прижат спиной к деревянным опорам причала. Мокрое тело Ильи вжимается в него, фиксируя на месте. Руки его будущего мужа путаются в его влажных волосах; рот горячий и настойчивый, пока они целуются. Шейн обвивает руками гладкие, широкие плечи Ильи, притягивая его ближе. — Нам нужно выходить, — бормочет Шейн, не переставая целовать Илью. — Люди начнут съезжаться через три часа. — Пусть ждут, — рокочет Илья, целуя мокрую линию челюсти Шейна. — Это наша свадьба. Они не могут начать без нас. — Илья. — Еще пять минут. — Рука Ильи скользит вниз, сжимая талию Шейна под водой и слегка приподнимая его. — Я сегодня женюсь на самом красивом мужчине в мире. Мне нужна минутка. Шейн опускает голову, его щеки вспыхивают от комплимента. Ему никогда не нравилось, когда другие называли его красивым в годы его взросления. В раздевалках юниорского хоккея слово «красивый» не было комплиментом; это было оскорблением. Это означало «слабак». Это означало, что у игрока нет твердости характера, чтобы принять силовой прием или выгрызать шайбу в углах площадки. Шейн потратил всю свою жизнь, стремясь к совершенству в хоккее просто ради того, чтобы никто и никогда не мог посмотреть на его лицо и обесценить его мастерство. Илья точно знает, насколько безжалостным может быть Шейн. Они потратили десять лет, пытаясь уничтожить друг друга на льду. У Ильи есть синяки и буквальные шрамы, доказывающие, что Шейн Холландер какой угодно, но только не мягкий. Поэтому, когда Илья смотрит на него сейчас и называет его красивым, Шейн не чувствует себя ущемленным. Он просто чувствует, что его абсолютно обожают. — Ладно. Пять минут. Они остаются в воде до тех пор, пока солнце не поднимается над деревьями, целуясь, болтая ни о чем и дрожа от холода, а затем идут обратно по причалу в коттедж — насквозь промокшие, замерзшие и абсолютно счастливые. Церемония пройдет на улице, на пологом газоне между домом и озером. Белые деревянные стулья расставлены свободным полукругом, обращенным к простой арке из березовых ветвей и белых пионов. Озеро служит декорацией — синее и бесконечное, обрамленное белыми соснами. Небо безоблачно. Шейн проверял прогноз погоды четырнадцать раз за прошедшую неделю. Сегодняшний день идеален. Прием пройдет на лужайке побольше, сбоку от коттеджа — один длинный стол, тянущийся по центру газона, по бокам которого на обоих концах стоят круглые столы. Золотые стулья. Белоснежные скатерти. Низкие композиции из зелени и белых цветов. Гирлянды — сотни лампочек, пересекающихся над столами на тонких черных проводах, в ожидании вечера. Мать Шейна руководила подготовкой, как четырехзвездный генерал, с семи утра. И ни разу не позволила Шейну помочь. — Иди одевайся, — говорит Юна, подталкивая его к лестнице во второй раз. — Я разберусь. — Свечи на шестом столе стоят криво. — Шейн. — Они должны находиться на равном расстоянии от... — Шейн Холландер. Поднимись наверх. Надень свой костюм. Дай мне сделать мою работу. Десять минут спустя Шейн совершенно неподвижно стоит в центре главной спальни, пока его мать возится с его лацканами. На нем кремовый двубортный пиджак от Dior с золотыми пуговицами, подходящие по цвету брюки и темно-синий галстук. Крой безупречный и элегантный, ткань тяжелая. Шейн выбрал его, потому что это было чисто и классически. Он смотрит в зеркало и чувствует порхание в животе. Он выглядит совершенно иначе, чем тот человек, который привык носить исключительно серые и темно-синие командные костюмы. Он выглядит как человек, который абсолютно точно знает, что делает. — Стой смирно, Шейн, — ворчит мама, отгоняя его руки. Легкое подергивание за воротник мгновенно возвращает его в то время, когда он был шестилетним мальчишкой, ерзающим в жесткой рубашке в ожидании, пока она защелкнет его самый первый галстук на клипсе. — Я стою смирно, мам. — Шейн спокойно стоит, наблюдая, как отец приглаживает лацканы на костюме Ильи на другом конце комнаты. На Илье костюм глубокого угольно-черного цвета — резкий контраст с ослепительно-белым костюмом Шейна. С этим красным галстуком Илья выглядит так, словно сейчас пойдет сниматься в рекламе мужского парфюма. И вдобавок ко всему, делая ситуацию совершенно невыносимой, Кион восседает на краю кровати. Его маленький мальчик болтает пухлыми ножками, утопая в миниатюрной копии черного костюма Ильи. Укомплектованный крошечной галстук-бабочкой, он с блаженным, громким чавканьем самозабвенно обсасывает пластиковую игрушку, абсолютно не подозревая о том, что один только взгляд на них двоих грозит полностью остановить сердце Шейна. — Вы выглядите очень красивым, Дэвид, — говорит Илья отцу Шейна, похлопывая Дэвида по руке. — Я выгляжу как ходячий комок нервов, — признается папа, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Он переводит взгляд с Ильи на Шейна; слезы катятся из уголков его глаз. — Никогда не думал, что мы дойдем до этого дня. Ты всегда был мне как сын, мы просто сегодня сделаем это официальным. Мама сдерживает всхлип. — Не начинай, Дэвид. Я испорчу макияж. — Слишком поздно, — тянет Шейн, обнимая маму. — Спасибо тебе. За всё. Дверь спальни распахивается. Входит Айри, за которой по пятам следуют три дочери Хейдена — Джейд, Эмбер и Руби. Это настоящий вихрь из фатина и восторга. На Айри потрясающее белое платье с цветочными кружевными аппликациями вдоль лифа и пышной многослойной юбкой, а в ее темных волосах покоится нежный венок из маленьких голубых цветов. — Папочка! Папа! — говорит Айри, кружась на месте. — Мы готовы! Шейн смотрит на дочь, затем на Киона и, наконец, на Илью, который уже смотрит на него с теплой улыбкой на губах. — Мы тоже готовы, myshonok, — произносит Илья. Гости начинают прибывать к часу дня. Газон перед коттеджем заполняется людьми, которых любит Шейн, людьми, которых любит Илья, и людьми, которые принадлежат им обоим. «Кентавры» присутствуют в полном составе — Трой и Харрис, Уайатт и Лиза, Ник и Селена, Буд и Кэсси. Роуз тоже здесь, сияющая в темно-зеленом платье с открытой спиной, с бокалом шампанского в руке, уже заставляющая Луку Хааса краснеть. Светлана стоит рядом со своим парнем — Анджело, вспоминает Шейн, — который прилетел с ней из Бостона вчера. Она легонько машет Шейну, и он машет в ответ. Террио тем временем сидит настолько неподвижно и невозмутимо рядом с тренером Вибе и его женой, что с таким же успехом мог бы сойти за несущую стену. Церемония начинается в два часа. Гости занимают свои места на белых стульях на лужайке. Озеро мерцает позади арки. Сосны темные и неподвижные. Струнный квартет — который заказал Шейн и который Илья назвал «перебором» — тихо играет, пока люди рассаживаются. Затем квартет замолкает, и начинает звучать одинокий голос. Фабиан стоит сбоку от арки с микрофоном. Вытягивает первые ноты «The One» группы Kodaline. Сначала идут девочки с цветами. Джейд, Руби, Эмбер и Айри идут по проходу, разбрасывая белые лепестки из маленьких корзинок. Джейд относится к этому серьезно. Руби — артистично. Эмбер бросает горсть прямо в лицо Буду, отчего весь сектор «Кентавров» взрывается смехом. Айри идет с высоко поднятым подбородком и расправленными плечами, с точностью распределяя лепестки. Шейн стоит в начале травянистого прохода; его рука крепко сжата в руке Ильи. Нежная гитарная мелодия плывет из уличных динамиков, сопровождаемая бархатным голосом Фабиана, поющего акустический кавер на «The One». — Готов? — шепчет Илья. Шейн сжимает его руку. — Пошли. Они идут по проходу вместе. Больше никаких пряток, никакой дистанции, никаких границ, которые нужно соблюдать. Шейн смотрит на лица своих бывших товарищей по команде из «Монреаля», на своих новых товарищей по команде из «Оттавы», и не чувствует ничего, кроме абсолютной гордости. Он переводит взгляд на Хейдена, который стоит под цветочной аркой в конце прохода, держа в руках книгу в кожаном переплете и выглядя невероятно торжественно. К тому моменту, когда они ступают под арку, голос Фабиана полностью затихает, растворяясь в затаившей дыхание тишине толпы. Хейден прочищает горло, быстро и нервно дергая узел своего галстука. — Добро пожаловать всем, — говорит он; его голос звучит ярко и чисто. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы отпраздновать союз Шейна Холландера и Ильи Розанова. Двух парней, которые потратили несколько лет на то, чтобы убедить весь остальной мир в том, что они презирают друг друга, при этом совершенно отвратительно справляясь с сокрытием того факта, что они были безумно, бесповоротно влюблены. По рядам стульев прокатывается понимающая волна смеха. Откуда-то из третьего ряда Джей-Джей издает пронзительный, торжествующий свист. Губы Хейдена растягиваются в до смешного гордой ухмылке. Он переводит взгляд с Шейна на Илью, и дразнящий блеск в его глазах сменяется защитным. — Я наблюдал за этим из первого ряда с самого начала. — Юмор уходит из его тона, оставляя лишь обнаженную, щемящую искренность. — Я видел, какую цену пришлось заплатить за эту скрытность. — Он смотрит на них. — И я вижу ту радость, которая сегодня вышла на свет. Он делает вдох, прежде чем его фирменная ухмылка снова прокрадывается на лицо. — Так что, пока я не ляпнул еще что-нибудь и полностью не испортил настроение, думаю, пришло время для клятв. Шейн полностью поворачивается лицом к Илье, и весь остальной мир мгновенно расплывается в мягком фокусе. Илья берет обе руки Шейна в свои широкие ладони. Его большие пальцы начинают медленно поглаживать костяшки пальцев Шейна. — Я влюбился в ту самую секунду, как ты ко мне подошел, — произносит Илья, и его голос каким-то образом подчиняет себе всё пространство. — Я курил на улице возле катка в Саскачеване. Мне было семнадцать, я был зол и абсолютно одинок, и тут этот канадский мальчишка с самыми красивыми веснушками просто подошел ко мне и сказал: «Привет, я Шейн». Пауза. Губы Ильи изгибаются в игривой улыбке. — И я подумал: ну всё, будут проблемы. По рядам прокатывается мягкий смех. — И я был прав, — продолжает Илья; его глаза впиваются в глаза Шейна, пригвождая его к месту. — С тобой было так много проблем. В тебе больше духа соперничества, чем в ком-либо другом на этой планете. Ты планируешь всё на свете. Ты всё контролируешь. Ты ведешь списки своих списков. — Его большие пальцы не перестают двигаться, служа успокаивающим контрапунктом к дразнящим словам. — Но с того самого момента, как ты сказал мне «привет», ты — единственный, кого я вижу. — О боже, — выдыхает Шейн сквозь смесь смеха и слез. — Пятнадцать лет я любил тебя в темноте. Я любил тебя через города, через лед и через каждую дурацкую границу, которую ты возводил между нами. — Он говорит это как неоспоримый факт. — И я продолжал любить тебя, потому что альтернативой было не любить тебя, а такой исход я даже не рассматривал. Никогда не рассматривал. По толпе проносится коллективный, приглушенный звук шмыгающих носов. Шейн чувствует, как слеза срывается с ресниц, скатываясь по его щеке. Илья отпускает его левую руку, чтобы нежно стереть слезу большим пальцем. — Я провел так много лет, ненавидя эту жизнь. Ненавидя необходимость прятаться, ненавидя расстояние, ненавидя долгую игру. Иногда просто ненавидя то, что я жив. А теперь... Я не могу поверить, что мне выпал шанс стоять здесь. Я не могу поверить, что я наконец-то люблю эту жизнь просто потому, что я могу прожить ее с тобой. Илья делает шаг на долю дюйма ближе. — Поэтому я обещаю тебе, перед всеми присутствующими — я обещаю любить тебя. Иногда плохо. Но всегда — громко. Я обещаю кормить тебя, когда ты забываешь поесть. Обнимать тебя, когда ты слишком упрям, чтобы попросить об этом. Я обещаю быть твоим партнером, твоим тиммейтом и тем единственным человеком, который скажет тебе правду в лицо, даже если ты отчаянно не хочешь ее слышать. Я обещаю тебе всю свою оставшуюся жизнь. Потому что ты забрал мое начало и мою середину, и я ни за что не отдам наш финал кому-то другому. Толпа официально уничтожена. В первом ряду Дэвид защитным жестом обнимает Юну, которая окончательно отбросила идею о самообладании, спрятав лицо в ладонях. Через несколько сидений Рози сморкается в платочек, пока Лука успокаивающе поглаживает ее по спине. Хейден прочищает горло. — Шейн? — Илья, — шепчет Шейн, заставляя себя расслабить лицо. Он четыре месяца готовился именно к этому моменту. Он отрабатывал фонетику с репетитором, пока Илья был на тренировках, и шептал эти слова в темноту глубокой ночью, когда Илья уже давно спал. — Я люблю тебя, — четко произносит Шейн по-русски. Всё тело Ильи шокирующе замирает. На его лице отражается абсолютное, искреннее неверие, губы приоткрываются в ошеломленном, беззвучном выдохе. Шейн не дает ему возможности прийти в себя. Он продолжает, и русский язык безупречно слетает с его губ. — Ты видишь во мне то, чего я сам до сих пор не вижу. Ты всегда это видел. Я провел пятнадцать лет, скрывая того, кого любил. Я убедил себя, что эта скрытность защищает нас, но она разрушала меня. Она разрушала тебя. А ты остался. Пройдя через всё это — через расстояние, секретность, годы, которые я заставлял тебя ждать, — ты остался. Я больше не прячусь. Я стою здесь, перед каждым человеком, который имеет для нас значение, и говорю тебе: я люблю тебя. Я горжусь тем, что люблю тебя. Я люблю нашу дочь. Я люблю нашего сына. Я люблю жизнь, которую мы построили. Он поднимает руку Ильи, склоняя голову, чтобы оставить поцелуй на его костяшках. — Я обещаю быть твоим домом. Я обещаю стоять рядом с тобой на льду и за его пределами. И я обещаю, что до конца своей жизни я больше никогда, ни за что не заставлю тебя ждать. — Так, — сдавленно произносит Хейден рядом с ними. Шейн бросает на него взгляд. Хейден активно плачет, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Господи. Так, кольца. Где кольца? Как по команде, из конца прохода раздается громкий, счастливый лай. Гости оборачиваются, взрываясь хором искреннего смеха. Аня трусит по травянистому проходу; на ее шее красуется цветочный ошейник. К ее шлейке прицеплена маленькая, красиво украшенная деревянная тележка, а внутри этой тележки сидит Кион, выглядящий абсолютно довольным собой и размахивающий в воздухе покрытым слюнями прорезывателем. К передней части тележки надежно привязана бархатная коробочка. Илья опускается на колени, чтобы отцепить коробочку. Шейн садится на корточки рядом с ним, оставляя поцелуй на кудрявой макушке Киона, а затем позволяя Ане слизать слезы прямо с его щеки. Они снова встают, и Илья держит два золотых кольца. Шейн надевает кольцо Илье на палец. Илья надевает кольцо Шейну. — Властью, данной мне, — говорит Хейден, возвращая себе самообладание, — и, честно говоря, к величайшему облегчению всей Национальной Хоккейной Лиги... Я объявляю вас мужьями. Можешь наконец-то поцеловать его, Розанов. Илья бросает коробочку, хватает Шейна за лацканы его белого пиджака и притягивает к себе. Поцелуй получается страстным и абсолютно публичным. Толпа взрывается криками, когда Шейн обвивает руками шею мужа, углубляя поцелуй. Все высыпают на лужайку для приема, и атмосфера сменяется со слезливо-трогательной на абсолютно наэлектризованную. Харрис предсказуемо экспроприировал музыку, а это значит, что будка диджея теперь находится у него в заложниках. В ту самую секунду, когда Шейн и Илья выходят из коттеджа, держась за руки, из динамиков над газоном гремят вступительные духовые из трека DJ Khaled «All I Do Is Win». «Кентавры» абсолютно сходят с ума. Буд вскакивает со стула. Уайатт подбрасывает в воздух свою салфетку. — Гол забил номер восемьдесят первый, Илья Холландер-Розанов! — ревет Трой, идеально имитируя диктора «Канейдиан Тайр-центра». — С передачи номера двадцать четвертого, Шейна Холландер-Розанова! Холландер-Розанов. Услышав, как это звучит вслух, он чувствует, как щекочущий, невесомый разряд чистой эйфории бьет прямо в грудь. Это реально. После всех этих лет секретности их имена наконец-то, законно, навсегда переплетены. Он поднимает взгляд на Илью, ловя тот самый момент, когда реальность их объединенной фамилии в полной мере накрывает и его Альфу. Ореховые глаза Ильи вспыхивают поразительным теплом. — Погнали. — Илья срывается на бег, утягивая Шейна за собой прямо по краю раскинувшегося газона. Пока они бегут вдоль длинного стола, путь превращается в хаотичную, радостную полосу препятствий. Шейн заливается смехом, едва поспевая за широким шагом своего Альфы. Товарищи по команде перегибаются через белые скатерти, чтобы дать им «пять», крича и расплескивая шампанское через края бокалов в процессе. Он видит, как Буд вопит что-то неразборчивое поверх музыки, как его мама размахивает салфеткой, словно фанатским шарфом, и как Айри подпрыгивает рядом с ней, когда они проносятся мимо. Илья наконец сбавляет темп, когда они добегают до своих мест во главе стола. Он притягивает Шейна к себе за талию, крепко, до головокружения целует его в висок, а затем отодвигает для него стул. Шейн садится во главе длинного стола, Илья опускается рядом, и Шейн смотрит на всех присутствующих. Тридцать человек по обеим сторонам, чьи лица освещены мерцанием свечей. Ужин просто потрясающий. Шейн съедает увесистый кусок ростбифа, картофельное пюре со сливочным маслом и кусок хлеба, не чувствуя абсолютно никакой вины, пока Илья наблюдает за ним с самодовольной, гордой улыбкой. — Шейн и Илья просили меня не затягивать с речью, — говорит его отец. — Они меня недооценивают. Дэвид ухмыляется. — Когда Шейну было восемь, он сказал нам с Юной, что станет лучшим хоккеистом в мире. На что Юна ответила: «Это прекрасно, милый, ешь свои овощи». А я спросил: «Ладно, а как насчет того, чтобы стать счастливым человеком?». И Шейн посмотрел на меня так, словно я попросил его объяснить квантовую физику. Смех. — Ему понадобилось тридцать пять лет, чтобы найти ответ на этот вопрос. И этот ответ сейчас сидит рядом с ним и насмехается над его галстуком. — Дэвид смотрит на Илью, и его улыбка становится глубже. — Илья. Ты мой сын. И я никогда никем не гордился так сильно, как горжусь сегодня вами с Шейном. Он садится. Юна протягивает ему платочек. Шейн пялится в свою тарелку и очень осторожно дышит через нос. Следующим встает Хейден, постукивая ложкой по бокалу. — Я просто хочу сказать, — начинает он, глядя на главный стол. — Я всегда знал, что Шейн странно одержим Ильей. Я просто думал, что это здоровая, соревновательная ненависть. Оказалось, ему просто очень нравилась задница этого парня. С левой стороны стола, где сидят игроки «Монреаль Вояжерс», раздается коллективный, оглушительный взрыв хохота. Шейн стонет, тут же роняя локти на стол и пряча лицо в ладонях. Он чувствует острую, обжигающую волну жара, прилившую к ушам; его белые рукава абсолютно не способны скрыть пылающие щеки. Рядом с ним Илья давится смехом и прочищает горло. Он ухмыляется с лукавым пониманием и небрежно поднимает свой бокал с шампанским в сторону Хейдена в притворном салюте. Хейден позволяет смеху прокатиться по толпе. Его поза расслабляется. — Но если серьезно, — говорит он, глядя прямо на Шейна. — Ты мой брат, Шейн. Затем его взгляд перемещается на Илью. Свирепый блеск возвращается в глаза Хейдена, прежде чем растаять в неохотной привязанности. — И Илья... ты нормальный мужик. Заботься о нем. — Хейден высоко поднимает свой бокал. — За Холландер-Розановых! Трой говорит следующим, его речь короткая и невероятно трогательная — о лидерстве Ильи и о том, как успокаивающе действует на всех присутствие Шейна. — Ну что ж, — объявляет Харрис, беря микрофон возле диджейского пульта. — А теперь — первый танец! Рой совершенно особенных, внезапных бабочек поселяется в животе Шейна. Он много в чем хорош, но фундаментально, неоспоримо — он не танцор. Существует очень реальная вероятность того, что он сейчас оттопчет ноги своему новоиспеченному мужу на глазах у всех, кого они знают. Но затем Илья встает, протягивая руку. Выражение его лица настолько невыносимо нежное, что паника Шейна мгновенно затухает от бушующего пожара до вполне управляемой искры. Он позволяет Илье поднять его и вывести в центр деревянного танцпола. Фабиан подходит к микрофонной стойке. Секундой позже мягкие, вибрирующие акустические ноты песни Эдвина Маккейна «I’ll Be» плывут из динамиков. Илья притягивает Шейна к себе. Он кладет одну руку на поясницу Шейна, а второй берет его левую руку. Их одинаковые золотые кольца соприкасаются. Они просто держат друг друга, медленно покачиваясь. Шейн понимает где-то в середине второго припева, что он вообще не думает о своих неуклюжих ногах. Он просто счастлив. Когда песня заканчивается, толпа громко аплодирует. Музыка плавно переходит в ритмичные, зажигательные звуки духовых из «Man I Need» Оливии Дин, заполняющие шатер. Танцпол официально открыт. Шейн отстраняется от Ильи, и задыхающийся, неудержимый смех вырывается из его груди. — Пойдем, — говорит он, преодолевая короткое расстояние до столика своих родителей и буквально подхватывая Айри со стула. Она визжит от смеха, когда Шейн кружит ее; ее фатиновая юбка идеально разлетается колоколом. Илья шагает прямо за ними, неся окончательно проснувшегося, бодрого Киона, который радостно шлепает своими пухлыми ручками по щекам Ильи в такт музыке. Поверх покачивающейся головы Киона Илья поднимает одну руку и указывает длинным пальцем прямо на Шейна. Затем, ухмыляясь так, что улыбка занимает половину его лица, Илья беззвучно проговаривает слова песни — «man I need» (мужчина, который мне нужен). Шейн запрокидывает голову, смеясь, почти пьяный от счастья. Затем все остальные тоже высыпают на танцпол. Райан театрально опрокидывает Фабиана в глубоком танцевальном прогибе, Хейден кружит Джеки до головокружения, а половина хоккейной команды прыгает вверх-вниз в кривом хороводе. Но Шейн смотрит сквозь всё это, сфокусировавшись исключительно на трех конкретных людях, составляющих радиус в три фута перед его лицом. Его грудь сжимается — сильнее, чем обычно. Как будто он только что увидел финальный счет на табло — абсолютная победа всухую. Он наконец-то завоевал всё, что действительно важно.

***

Церматт, Швейцария, 22 июля 2028 года Шейн сидит на балконе в швейцарских Альпах, он просто существует, и Маттерхорн находится прямо там — врезаясь в небо, а муж Шейна спит на шезлонге рядом с ним с открытым ртом, положив руку на голое бедро Шейна, и Шейн думает, очень спокойно, что если бы мир закончился прямо сейчас, это было бы вполне подходящее место для такого события. Они приехали два дня назад. Шейн был бы абсолютно доволен длинными выходными в коттедже, может быть, хорошим ужином и, возможно, лишним часом сна, что на данном этапе его родительской карьеры квалифицируется как роскошный отпуск. Но Илья сказал: «В наш медовый месяц мы поедем в Швейцарию», а Шейн ответил: «Мы только что поженились, у нас восьмимесячный малыш и семилетняя дочь», на что Илья заявил: «Твоя мама велела мне отвезти тебя в какое-нибудь красивое место, иначе она меня никогда не простит». И на этом переговоры были окончены, потому что разочарование мамы Шейна — это единственная сила в природе, превосходящая потребность Шейна в контроле. Итак, Церматт. Они доехали на поезде от Теша — потому что в Церматте запрещены автомобили, что Шейн уже знал из обширной исследовательской папки, которую он собрал за семьдесят два часа между заявлением Ильи о поездке и их отправлением, — и ступили на платформу с двумя сумками ручной клади и дезориентирующей легкостью путешествия без сумки с подгузниками впервые за восемь месяцев. Шейн сразу же приходит в трепет от этой деревни. Чистый запах. Узкие улочки, усаженные шале из темного дерева и цветочными ящиками, переполненными красной геранью. Абсолютное очарование этого места; словно весь город был спроектирован кем-то, чьей единственной директивой было: «Сделать так, чтобы здесь было невозможно не влюбиться». Их отель находится на полпути вверх по Банхофштрассе — бутик-отель с названием, которое Шейн едва может выговорить, и номером-люксом с отдельно стоящей медной ванной, расположенной прямо перед окном от пола до потолка, обрамляющим Маттерхорн так, словно его повесили там для их личного просмотра. В первый раз, когда Шейн это увидел, он простоял в дверях номера целых десять секунд и сказал: — Это излишество. Илья прошел мимо него, бросил оба чемодана, открыл мини-бар и сказал: — Это медовый месяц, Холландер. Всё должно быть излишеством. И он ничуть не ошибался. Шейн закрывает глаза, подставляя лицо утреннему солнцу. Он слышит звон коровьих колокольчиков где-то внизу. Илья шевелится. Его пальцы сжимают бедро Шейна, затем расслабляются. Он чмокает губами, выныривая из сна, и, не открывая глаз, спрашивает: — Который час? — Почти девять. — У нас поезд в десять. — Я знаю. — Ты уже одет. — Я одет с семи. Илья абсолютно не впечатлен. — Ты в отпуске, Шейн. Тебе разрешено спать. — Я спал. — Четыре часа — это дремота, которую ты по ошибке принял за черту характера. Шейн кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться. — Пошли, — говорит он, вставая и протягивая руку. — Поднимайся. Мы едем на Горнерграт. Илья стонет с театральным страданием, но берет руку Шейна и позволяет поднять себя на ноги. Секунду он покачивается, находя равновесие, положив обе руки на талию Шейна, а затем целует его. — Доброе утро, муж, — бормочет Илья. — Доброе утро. Надень штаны. Поезд на Горнерграт отправляется из центра деревни, и даже сам путь до вокзала — это отдельный опыт, потому что идти по Церматту в июле — это всё равно что гулять внутри ожившей открытки. Банхофштрассе усеяна магазинами, продающими швейцарские часы, шоколад и шерстяные вещи. Мимо них жужжат маленькие электрические такси. На каждом здании висят оконные ящики с цветами. Шейн сидит в очках для чтения с открытым на телефоне расписанием, потому что он рассчитал их прибытие так, чтобы успеть на первый, не переполненный туристами рейс, ведь даже в свой медовый месяц Шейн Холландер всё оптимизирует. — Правая сторона, — говорит Шейн Илье, когда они садятся в красный зубчатый поезд. — Чтобы был вид на Маттерхорн. — Я знаю. — Ничего ты не знал. Я сказал тебе об этом вчера вечером. — Вчера вечером ты говорил мне много чего, — Илья падает на сиденье у окна и тянет Шейна за собой. Его рука тут же ложится Шейну на плечи. — И кое-что из этого было поинтереснее рассадки в поезде. Лицо Шейна вспыхивает. Он поправляет очки и ничего не говорит. Поезд поднимается. Он ползет вверх через луга, мимо скоплений темных деревянных шале с серыми шиферными крышами, сквозь заросли лиственниц, которые редеют с набором высоты. И за каждым поворотом Маттерхорн появляется снова — иногда наполовину скрытый облаками, иногда полыхающий в лучах яркого солнца, всегда огромный, всегда невероятный. Шейн смотрит на него через окно. Он всегда любил горы, потому что они измеримы, конкретны и никуда не двигаются. Вскоре они достигают верхней станции. Воздух холодный и потрясающий. Шейн ступает на смотровую площадку, ветер бьет ему в лицо, и внезапно он может видеть всё: ледник Горнер, стекающий между пиками, словно застывший на полпути к обрушению, зубчатую линию хребта массива Монте-Роза, а над всем этим, во всех направлениях — океан гор, раскинувшийся на четыре страны. — Шейн, — зовет Илья позади него, стоя в нескольких футах; его куртка застегнута до самого подбородка, ветер треплет его кудри. Он держит в руках телефон. — Что? — Улыбнись. — Я не... Илья делает снимок. — Я не был готов. — Ты всегда выглядишь идеально, когда не пытаешься. — Илья прячет телефон в карман и подходит к Шейну со спины, беря его за руку. Они спускаются пешком от Горнерграта к озеру Риффельзее. Это идея Шейна — он прочитал об этом озере в трех разных блогах и одной статье о швейцарском туризме, и каждый источник утверждал одно и то же: в ясный день Маттерхорн идеально отражается в поверхности воды, и можно увидеть всю гору дважды. Шейн был настроен скептически. У него аллергия на хайп. Тропа пологая, петляющая по каменистой альпийской местности, поросшей низким кустарником и крошечными голубыми цветами, названия которых Шейн не знает. Путь отлично размечен, потому что это Швейцария, и здесь всё отлично размечено. Илья идет рядом, спрятав их сплетенные руки в карман своей куртки, обсуждая каждую пушистую валлийскую черноносую овцу, мимо которой они проходят, и на ходу сочиняя истории их жизней. — Вот это Сергей, — решает Илья, указывая на особенно упитанную овцу с черной мордой. — Он переживает из-за своей ипотеки. — У овец не бывает ипотеки. — У Сергея бывает. Он неудачно вложился. Шейн фыркает. Айри совершенно точно унаследовала свою причудливую любовь к сочинительству от Ильи. Тропа огибает скалистый выступ, и затем озеро появляется внизу под ними — маленькое, неподвижное, идеально обрамленное серым камнем, — и Шейн останавливается как вкопанный. Маттерхорн отражается в воде. Идеально. Полностью. Зеркальное отражение настолько точное, что кажется, будто пейзаж сложил гору пополам: один пик указывает вверх, а другой — вниз, и стык между ними — это линия серебристого света, такая тонкая, что она едва существует. — Блядь, — выдыхает Шейн. Илья останавливается рядом с ним. Какое-то время он ничего не говорит, что необычно, потому что Илье всегда есть что сказать. После минуты молчания он спрашивает: — Стоило твоей исследовательской папки? — Заткнись. — Горло Шейна предательски сжимается. Он часто моргает. — Да. Стоило папки. Они проводят в Церматте шесть дней. Шесть дней, которые ощущаются одновременно как одна минута и как целый месяц, существуя в том дезориентирующем временном пространстве, которое могут создать только медовый месяц или депривация сна из-за новорожденного. В безоблачный вторник они проходят по тропе Пяти Озер, и Шейн делает семьдесят три фотографии Маттерхорна, отраженного в пяти разных водоемах, что Илья находит уморительным, а Шейн — научно интересным, потому что качество отражения существенно меняется в зависимости от состояния поверхности воды. Они едят фондю в шале с дровяным камином и таким видом, что Шейну кажется, будто он во сне. Илья заказывает вино, Шейн пьет газированную воду, и они делят на двоих котелок расплавленного Грюйера и Вашрена. Илья трижды роняет хлеб в сыр, потому что его руки слишком огромны для крошечной вилочки для фондю, и Шейн смеется так сильно, что давится своим собственным куском; пара за соседним столиком пялится на них, но им обоим абсолютно плевать. Целый день они проводят в спа-центре отеля, где Шейн лежит в теплой каменной комнате и позволяет маленькой швейцарской женщине размять узел в его плече, который сидел там примерно с 2016 года, в то время как Илья сидит в сауне и выходит оттуда с видом в высшей степени довольного медведя. Потом они дремлют. На одном шезлонге. Который вообще не предназначен для двух взрослых мужчин, рост одного из которых метр девяносто, но они справляются, потому что они провели пятнадцать лет, заставляя работать невозможную логистику, и какой-то узкий шезлонг — это сущие пустяки по сравнению с тайными отношениями, поддерживаемыми через три часовых пояса. По вечерам они бродят по Банхофштрассе, когда витрины магазинов излучают теплое свечение, улица наполняется тихим гулом людей, ужинающих на террасах, а коровьи колокольчики сменяются слабыми отголосками живой музыки, доносящейся откуда-то с холма. Илья покупает Айри маленькую деревянную музыкальную шкатулку в форме шале, которая играет «Эдельвейс», если завести ключик. Шейн покупает Киону плюшевого сурка в туристическом магазинчике — он напоминает Шейну круглое, подозрительное лицо его сына, и поэтому он просто обязан его купить. Илья покупает швейцарский армейский нож, который ему абсолютно не нужен и который он совершенно точно потеряет. Шейн покупает коробку швейцарского шоколада ручной работы и съедает три конфеты по пути обратно в отель, стоя в вечернем свете, и когда Илья говорит: «У тебя шоколад на губах», Шейн спрашивает: «Где?», и Илья наклоняется и стирает его, целуя Шейна прямо там, на главной улице, отчего тот густо краснеет. На пятую ночь они сидят в медной ванне вдвоем. Вода почти обжигающе горячая. Илья на одном конце, Шейн на другом, их ноги переплетены посередине, потому что ванна большая, но конечности Ильи еще больше. В окне Маттерхорн вырисовывается темным силуэтом на фоне неба, переходящего из розового в пурпурное, и последний свет уходящего дня ловит снежные поля на вершине, словно полоска расплавленного золота. — Я хочу вернуться сюда, — тихо говорит Шейн. Его волосы влажные и зачесаны назад, а от пара он настолько расслаблен, что кажется, будто наличие костей в его теле стало совершенно необязательной опцией. — Да? — Илья вычерчивает узор на лодыжке Шейна под водой. — С детьми? — В конце концов да. Но я имел в виду нас. Только нас двоих. Илья улыбается. — Каждое лето, — говорит он. — Будем возвращаться. Сделаем это традицией. — У нас уже слишком много традиций. — Невозможно. Нельзя иметь слишком много хороших вещей, Шейн. *** Оттава, Онтарио, 28 июля 2028 года Они возвращаются домой в воскресенье вечером. Шейн толкает входную дверь дома и едва успевает перетащить чемодан через порог, как в его ноги врезаются шестьдесят фунтов ребенка. — ПАПОЧКА! — Айри бросается ему на шею. Шейн бросает ручку чемодана и ловит ее, без усилий вскидывая себе на бедро. — Привет, детка, — говорит он, осыпая ее лицо пулеметной очередью быстрых поцелуев. — Вы с папой уезжали целую вечность. — Она смыкает руки у него на шее в удушающем захвате. Отстраняется ровно настолько, чтобы серьезно посмотреть ему в глаза. — Бабушка разрешила мне есть блинчики на ужин. Два раза. — Два раза? — А Кион выучил трюк. — Какой трюк? — Он умеет хлопать в ладоши. Из гостиной Шейн слышит небрежный шлепающий звук. Он огибает угол, всё еще держа Айри на бедре. Там, посреди ковра, на коленях у Юны, словно крошечный победоносный король, сидит Кион и шлепает пухлыми ручками друг о друга с выражением колоссального самодовольства. Затем Кион замечает Шейна. Хлопки замирают на полувзмахе. Его огромные карие глаза фиксируются на лице Шейна, комично расширяясь. Шейн мысленно считает до трех. Один. Два. Три. Вопль вдребезги разбивает покой дома. — Ох, приятель, — успокаивающе произносит Шейн. Он опускает Айри на пол, немедленно подхватывает Киона на руки и прижимает его к своей груди. Кион комкает футболку Шейна в кулачках, зарываясь личиком во впадинку на его ключице. Он кричит, делает паузу, чтобы перевести дух, снова кричит, громко икает и, наконец, обмякает на груди у Шейна, прямо там, где бьется сердце. — Он скучал по тебе, — мягко говорит мама со своего места на ковре, разглаживая белые льняные брюки. — Я скучал по нему, — бормочет Шейн. Он трется щекой о мягкие кудряшки сына. Комок дорожной тревоги, который часами сидел у него в груди, наконец-то растворяется. Позади него входная дверь снова с грохотом распахивается, и по дому разносится громоподобный голос Ильи: — Где моя семья? У меня есть шоколад! — ПАПА! — визжит Айри, абсолютно забыв про Шейна, и несется обратно в прихожую. Шейн слышит звук столкновения. Илья падает на одно колено, издавая нарочито драматичный кряхтящий звук, когда Айри врезается в него, за которым тут же следует звук того, как он поднимает ее высоко над головой, пока она визжит от чистого восторга. Когти Ани неистово цокают по полу, звонкий лай эхом отскакивает от стен, и Илья бормочет нежное приветствие по-русски. Они выруливают из-за угла в гостиную. Айри висит на широких плечах Ильи, как мартышка, на его предплечье болтается пакет из дьюти-фри, а Аня в исступлении наворачивает круги вокруг его лодыжек. Он замечает Киона на руках у Шейна. — А вот и он. — Он обхватывает ладонью затылок Киона, и малыш изворачивается на руках у Шейна, чтобы посмотреть на него, а затем его личико расплывается в беззубой ухмылке. Его ручки снова начинают хлопать друг о друга — хлоп, хлоп, хлоп. — Теперь он умеет хлопать, — говорит Шейн. — Я вижу. — Илья наклоняется и прижимается губами к пухлой складочке на шее Киона; малыш визжит и стучит ножками, а Илья щекотно фыркает ему в шею. Он тянется наверх, хватает Айри за талию и осторожно спускает ее со своих плеч. Он ставит ее на ножки прямо посреди ковра, взъерошив ей волосы. — Так, myshonok, пора посмотреть, что мы тебе привезли, — говорит он, бросая шуршащий пакет из дьюти-фри на журнальный столик. Они распаковывают вещи. Вручают подарки. Айри очарована музыкальной шкатулкой — она заводит ее семь раз подряд, сидя на полу в гостиной и склонив голову набок, слушая, как крошечными, звенящими нотами играет «Эдельвейс». Кион получает плюшевого сурка и, как и предсказывалось, тут же засовывает его ухо прямо себе в рот. Мама получает шоколадные конфеты. Папа получает швейцарские карманные часы, которые Шейн нашел в магазинчике неподалеку от Кирхплатц, и он тут же с гордостью пристегивает их цепочку к ремню. — Как всё прошло? — спрашивает Юна, пока Дэвид занят тем, что открывает и закрывает крышку часов. — Идеально, — отвечает Шейн. — Дорого, — добавляет Илья. — Вы были романтичны? — Мам. — Я просто спрашиваю. Мы с твоим отцом поехали на Ниагарский водопад в наш медовый месяц, и он получил пищевое отравление. — Я отлично провел время, — доносится голос папы из-за карманных часов. — Ты просидел в туалете три часа. — Отличные три часа. Наступает вечер, и они переходят к водным процедурам. Бутылочка. Сказки на ночь. Родители Шейна уехали час назад, после ужина. Он выходит через заднюю дверь на патио. Июльский ночной ветерок теплый, приятный, наполненный стрекотанием сверчков и шелестом деревьев на краю их двора. Небо сегодня темное, ясное и усыпанное звездами. Гамак натянут между двумя столбами в дальнем конце патио. Илья уже там. Шейн подходит ближе. Он стоит у края гамака и смотрит сверху вниз на своего мужа. — Место для еще одного найдется? — Всегда. Шейн забирается внутрь. Он оказывается прижатым к боку Ильи, его голова покоится на груди Ильи, одна нога закинута на его бедро. Гамак мягко покачивается. Рука Ильи обвивает его спину, ладонь удобно ложится на бедро Шейна. Какое-то время они просто лежат. Гамак качается. Сверчки поют. — Две недели, — говорит Шейн. Грудь Ильи вздымается под его щекой. — Мгм. — Тренировочный лагерь начинается через две недели. — Я знаю. Шейн запрокидывает голову, чтобы посмотреть на него. Лицо Ильи в тени, позади него звезды, и лишь край его челюсти ловит ровно столько лунного света, чтобы очертить ее контур. — Ты нервничаешь? — Из-за чего? — Из-за нас. Из-за того, что мы будем в одной команде. Будем играть вместе. — Нет, — отвечает Илья без малейших колебаний. — Нет? — Ждал этого с тех пор, как мне исполнилось семнадцать, Шейн. Я не нервничаю. Я... — Илья делает паузу, покачивая головой из стороны в сторону, его взгляд обращается внутрь себя в задумчивости. — Готов. Шейн переворачивается. Через две недели он впервые войдет в «Канейдиан Тайр-центр» в качестве «Кентавра». Он наденет джерси не монреальского красного цвета, в раздевалке, не той, которую он знал с восемнадцати лет. Его шкафчик будет рядом со шкафчиком Ильи. Они будут разминаться на одном льду. Будут отрабатывать упражнения в одном звене. Будут сидеть на одной скамейке, а когда заиграет гимн, они будут стоять плечом к плечу, и все на арене будут точно знать, кем они приходятся друг другу. Мысль о том, чтобы играть с Ильей в одной команде, переполняет его сердце. — Вибе хочет поставить нас в одно звено на первый выставочный матч, — добавляет Шейн. — Он звонил вчера. Первое звено — ты, я и Трой на фланге. — Хорошо, — говорит Илья. — Я буду отдавать тебе пасы. — Ты будешь отдавать мне пасы. — Я буду снабжать тебя каждой шайбой. В этом сезоне ты забьешь сорок голов. — Это нереалистично. — Сорок пять. — Илья. — Пятьдесят. Я щедрый. Шейн закатывает глаза. — Знаешь, — говорит он, снова устраиваясь на груди мужа, — я пятнадцать лет пытался тебя победить. А теперь мне придется доверять тебе шайбу. — Ты никогда не доверял мне шайбу. — Это потому, что ты имел привычку щелкать ею мне в голову. — Я флиртовал. — Ты устроил мне сотрясение в 2016-м, — говорит Шейн, толкая Илью локтем в ребра. Его Альфа издает притворный кряхтящий звук. — Ты улыбался мне, а я так засмотрелся на эту чертову улыбку, что на полной скорости влетел в Клиффа. — Страстный флирт, — язвит Илья. Шейн со стоном смеется, легонько ударяя Илью в грудь. — Всё будет по-другому, — говорит он, теребя три кольца на своем пальце. — Быть в одном помещении каждый день. Необходимость отделять хоккей от... всего остального. Мы уже обсуждали это с доктором Грей. Границы. Оставлять всё, что было на льду, на арене. — Да. — Я серьезно, Илья. Когда мы на льду, ты мой капитан. Не мой муж. Я не хочу особого отношения. Я не хочу, чтобы парни думали... — Я буду гонять тебя жестче, чем кого-либо другого. Потому что ты — лучший игрок, который у меня есть. Я жду от тебя большего. Не хочешь особого отношения? Отлично. Ты его и не получишь. Шейн сглатывает. Его пульс учащается. — Но когда мы вернемся домой, — тянет Илья, поддерживая интенсивный зрительный контакт, — и дверь закроется, и дети будут спать, и останемся только мы... — Его большой палец проводит по линии челюсти Шейна до его нижней губы, и его взгляд непреодолимо притягивается ко рту, которого он касается. — Тогда ты мой. И я буду обращаться с тобой так, как захочу. Сверчки стрекочут очень громко. Звезды светят очень ярко. А во рту у Шейна очень сухо. Он приоткрывает губы; его мозг полностью отключается, когда мысли о том, что произойдет за этими закрытыми дверями, поглощают его сознание. Образы того, как Илья трахает его в их кровати, мгновенно вызывают жар внизу живота. Он дрожит, уже чувствуя, как между ног собирается влага. На самом деле это безумие, если так подумать, что всё это началось с одного-единственного «привет». Он просто хотел произвести хорошее впечатление, получить преимущество над своим предполагаемым соперником. Он не имел ни малейшего понятия, чего ему будет стоить это одно короткое слово. Не мог знать, что оно потребует пятнадцати лет жизни двойной жизнью. Не знал, что за это придется заплатить настолько разрушительным расставанием, что однажды ему показалось, будто он может умереть от разбитого сердца; беременностью, которая фундаментально переписала его биологию; дочерью, способной загнать в угол перекрестным допросом даже кирпичную стену; сыном, который подходит к каждому приему пищи как к контактному виду спорта; и до дрожи идеальной свадьбой на озере. Он не знал, что оно того стоит, потому что потратил слишком много времени на то, чтобы просто выжить в страхе. Он годами жил в ужасе от того, что темнота в конечном итоге их погубит, совершенно не подозревая: хранить их любовь во мраке было необходимой прелюдией для того, чтобы однажды вместе шагнуть в этот свет. — Илья? — Да. — Я рад, что тогда сказал "привет". Шейн запрокидывает голову, находя губы Ильи в ночной тишине. Поцелуй растягивается на целую минуту под бесконечным куполом звезд. К тому моменту, когда они наконец отстраняются друг от друга, они оба задыхаются. Илья затягивает его еще глубже в свои объятия, прижимая к своей широкой груди. — Я тоже, сладкий, — говорит Илья и целует раковину уха Шейна. — Я тоже.