Царевич Итаки

Мало ли тогда в Спарте было царей, что привезли показать своих юных сыновей другим знатным людям? Вряд ли те надеялись, что Елена выберет юнца. Под предлогом женихов сватались от мала до велика: одним из самых юных был двенадцатилетний фтийский царевич. Мало кто воспринял его всерьез. Пелей, впрочем, тоже своего сына держал рядом с собой, сразу пресекая образ полноправного жениха. Когда с дарами вышел еще один худой невысокий юноша, никто даже внимания не обратил. Даров было мало, ничтожно мало по сравнению с другими. Малец этот, итакиец, всё хвалился своим умом, Тиндарей даже не попытался спустить его с небес на землю. Кивнул и тактично сказал возвращаться на место. Я бы его и не запомнил, если бы это была единственная неловкая попытка расхвалить себя перед окружающими. Одними словами и дарами тогда в Спарте не обошлось. На третий день, когда все дары были приняты, Тиндарей организовал спортивные соревнования. Бег, метания диска, тренировочные бои. Из того дня я запомнил только то, как оскорбился, когда увидел, что оружие нам выдали деревянное, обитое кожей — видимо, побоялись, что некоторые цари могут оскорбиться, что им наставили синяков. Я помню, как надел на себя легкие доспехи, пропитанные потом других участников, и сделал своё дело. Один раз, второй, третий. На четвертый меня сбили с ног, но я, если быть честным, был даже рад. Всё никак не мог смириться с мыслью, что меня заставляют махаться деревяшками, как дворового мальчишку. И ведь не откажешься: тут ты либо свою внутреннюю гордость защитишь, но останешься трусом и выскочкой в глазах остальных, либо проглотишь этот мерзкий ком в горле и выйдешь на смехотворный поединок. Я был в пятерке лучших. На каком месте был итакиец — я не знаю. Я тогда о нем не думал, а потом — и не спрашивал. Но, видимо, он тоже был не последним. Потому что на следующий день, когда нам предстояло показать себя в охоте, нас разбили на пары, и я оказался в паре с Одиссеем. Меня захлестнули тогда смешанные чувства, но закатывать истерики о том, как они посмели поставить меня вместе с тем, кто со мной по статусу и рядом не стоял, не в моем духе. Я только кивнул и молча пошел в незнакомый лес, почти не обращая на него внимания. — Будет разумно, если мы будем стрелять птиц и зайцев, — сказал Одиссей, поравнявшись со мной. Я глянул на него краем глаза, продолжая свой путь вглубь, осматриваясь вокруг в поиске звериных троп. — Ты сейчас серьезно? — спросил я сухо, без лишних эмоций. Для меня это прозвучало как глупость. Ловить птиц и зайцев — особенно нелепо, когда речь идет о соревновательной охоте. Тут все будут пытаться загнать дичь побольше да поблагороднее, и я не горел желанием стоять перед Тиндареем с зайцами и птицами. Я еще от боя на деревянных мечах не отошел. — Да. Я абсолютно серьезно. Одиссей обогнал меня и преградил собой путь. Я остановился, глядя на него сверху вниз, и сложил руки на груди, ожидая объяснений. Помню, что мне даже интересно стало, как он решит объяснить свои слова. — Кто знает, сколько кабанов или оленей в этом лесу? Может, их нет и вовсе. И их точно не хватит на всех. Если нам не улыбнется удача, мы вернемся с пустыми руками. И есть на следующем пиру будем хлеб да сыр, — он деловито вскинул подбородок, глядя на меня, как на равного себе. — А птицы и зайцы есть везде, и их настрелять легче, чем загнать кабана. Если поймаем хотя бы десяток тех и других, то стол уже не будет пуст. И мы уж точно не явимся с пустыми руками. Я ответил не сразу. Может, не сразу хотел принимать тот факт, что царевич какого-то захудалого острова говорит о том, о чем я сам никогда бы не подумал. Он поставил на весы не кабанов и зайцев. Он поставил удачу и уверенность в результате. И второе, ясное дело, перевешивало. Это имело смысл. Но все еще било по гордости. Зайцев в последний раз я стрелял в четырнадцать, и через пару лет я неосознанно, но твердо решил, что отныне я буду ловить дичь, какую не стыдно царю привезти в дом. — Ты предлагаешь мне предстать перед Тиндареем с зайцами? — Я предлагаю тебе предстать перед ним гарантировано не с пустыми руками. Признать, что он прав, было непростой задачей. Я не привык слушать кого-то, когда дело касалось охоты. Я думал, что я знаю про охоту достаточно, и что я справлюсь в любом лесу, при любых обстоятельствах. Мои мысли на мгновение метнулись в сторону того, что другие будут друг другу всякими способами мешать, если большой дичи и правда немного. Что козни строить они могут грязно. И что я сам вполне мог бы оказаться в этой войне. Кажется, моё лицо чуть дрогнуло. Я хотел было возмутиться, что не ему меня учить, но… мысль-то здравая. — Ладно, — ответил я и посмотрел вверх, уже выискивая птиц. Сразу так и не увидишь, но их голоса раздавались со всех сторон. Одиссей был прав. Правоту его я честно признал, но не более того. К Тиндарею мы принесли дюжину зайцев и полторы дюжины птиц. Я положил свою ношу перед спартанским царем без толики смущения или стыда. Одиссей сделал то же самое и выпрямился, расправив плечи. Наверное, ждал, когда его похвалят. Но Тиндарей лишь недоверчиво хмыкнул. — Зайцы и птицы? — начал он, глядя в первую очередь на меня. Словно я был главным дураком в этой истории. — Царь Аргоса, ты принес мне мелкую дичь вместо кабана? А я слышал, что ты и вепря в одиночку загнать умеешь. — Много ли тут вепрей, царь Тиндарей? — ответил я прежде чем Одиссей успел вмешаться. — Пока мы с царевичем выискивали зайцев, я ни одного не заметил. А ведь на крупную дичь у меня чутье будет лучше, чем на мелкую. Я невольно повернул голову к другим женихам, приехавшим к Елене. Кто-то уже отчитался перед Тиндареем и стоял, гордо улыбаясь, рассказывая, как хороша дичь, что он принес. А у кого-то на лице так и было написано, что охота не удалась. К счастью, я не был одним из них. Эта мысль ворвалась в моё сознание резко, и я тут же ее подавил, не дав себе распробовать. Моё внимание снова вернулось к Тиндарею. Тот смотрел на добычу, хмуро качал головой, глядя на других своих приближенных, что его сопровождали. Эту напряженную тишину прервал звонкий голос Одиссея. — Я смотрю, десяток других пар словили всего-то трех кабанов и оленя, — он кивнул в сторону живности у ног спартанского царя. — Это, в целом, неплохо, я признаю. Мы же с царем Диомедом, можно сказать, добавили разнообразия. И обеспечили всех гостей и вас едой не на один пир, а на два. Это была моя идея — гоняться за мелкой дичью, которой много в любом лесу, а не выискивать крупную, которой может и не оказаться. Тиндарей задержал долгий взгляд на царевиче Итаки, который снова был прямой, как тетива лука, и гордый настолько, насколько вообще мог. Спартанский царь потом посмотрел и на меня. Я только кивнул, подтверждая слова Одиссея. Тиндарей кивнул следом. Он не мог позволить себе отмечать кого-то из тех, кто приехал свататься к его дочери. Но что-то в его кивке, в его глазах дало мне понять, что он удивлен. Возможно, само отсутствие слов и было прямым доказательством верности моих догадок. Пир был хороший тем вечером. До этого все пиры проходили тише. Сперва все они были отведены для того, чтобы женихи подносили дары и расхваливали себя. Потом, после соревнований, почти все молчали — потому что после активностей на жаре хотелось просто спокойно поесть, выпить вина и пойти в свои покои. Этот же пир был другим: все мужчины, взбодренные охотой, принялись гомонить, говорить, что-то обсуждать. Я предпочитал лишь наблюдать за этими рассуждениями. Кто-то спорил, кто-то хвалился своими знаниями и опытом. Всем было весело. Меня тоже всё устраивало. — Мне довелось быть двоюродным братом настоящего смельчака! — вдруг затрубил чей-то голос. Он не унял разговоров вокруг, но часть гостей заинтересованно повернули головы. — Как-то раз он с двумя своими спутниками возвращался домой с моря. До берега оставалось совсем немного, когда они увидели, как разбойники напали на рыбацкое судно! Разбойников было пятеро, мирных рыбаков, что в руках привыкли держать только сети да канаты, было трое. А что такое трое мирных граждан против пяти людей, что ни разу не держали в руках честно заработанные деньги? Мужчина с черными волосами, отвратительно яркими голубыми глазами, весь увешанный золотом, поднялся на ноги, когда понял, что его слушают. Тяжело было не слушать того, кто так уверенно кричит на весь зал. — Мой брат мог бы уйти — у него и лодка быстрее, да и разбойники были заняты грабежом рыбаков. Но нет — он развернулся. Он со своими спутниками без тени страха выступили втроем против пятерых. Они одолели часть разбойников, остальные — бежали в страхе. Рыбаки были спасены! Один из его спутников пал в том бою, но пал он героем! Кто-то из слушателей затрубил, соглашаясь. Кто-то крикнул, что им следовало добить всех разбойников. Рассказчик сел обратно, я отпил вина и невольно повернул голову в сторону другой группы людей, что вела спор между собой. Такие истории быстро теряются в подобной обстановке. Мало ли баек гуляло по Элладе? Но была бы эта история забыта так быстро, как я сейчас это описал, вспомнил бы я ее дословно? — Слышал эту историю. Поступок героический. Но не умный. Голос этот уже стал знакомым. Я перевел взгляд в его сторону, глянул на вытянутую вверх худую руку, привлекающую к себе внимание. Увидев, что его заметили, Одиссей тоже поднялся со своего места. — Они были недалеко от берега. Был риск, что пираты просто вернутся на свое судно и уплывут на этот самый берег, а потом залижут раны и пойдут дальше грабить людей. Куда умнее было бы подойти к ним со стороны берега и подпереть их судно своей лодкой, чтобы они просто так не ушли, — снова этот гордо вскинутый подбородок, который давал хмурым слушателям понять, что так просто одним взглядом им его не осадить. — Затем, на их месте, я бы поджег судно пиратов — это посеяло бы в них замешательство. Замешательство врага — больше времени и шансов для тебя. Они бы были в западне на лодке рыбаков. Потом можно было бы напасть внезапно, так как этих путников никто не видел. Верный внезапный удар, каждый путник берет по одному пирату, правильно бьет — моментальная смерть. А там уже остается два пирата и три путника, и шанс того, что кто-то из путников падет — куда меньше. Результат тот же, рыбаки спасены, так еще и трое путников остаются смелыми героями, защитившими слабых. Только без лишних потерь. Я не могу сказать, что слова Одиссея посеяли в зале гробовую тишину. Тот, кто был замешан в других рассуждениях и спорах не обратил на эту тираду никакого внимания. Скорее всего, это только я так сосредоточился, ожидая продолжения. Мало кому понравится такая трактовка. Это теперь был не героизм. Герои обычно становятся героями уже после того, как их прах развеют по ветру. Это меня и заинтересовало. — Поджечь корабль! Это трусость, а не стратегия. Настоящий мужчина идёт в бой открыто, с мечом в руке, а не прячется за огнём и обманом, — грубый, неприятный голос прорезал зал возмущением. Обладатель этого голоса вскочил. Был он недалеко от Одиссея, раза в полтора больше него по всем параметрам. Пожалуй, никто бы не счел юнца трусом, если бы тот внезапно осел и замолчал — это было бы даже разумно. Но Одиссей стоял так спокойно, как стоял бы, наверное, где-то на вершине скалы в Итаке. — Ты считаешь, что поджог и обман — это достойно мужчины? — Что мне до мнения других, кто в этом не участвовал, будь я на месте путников? — Одиссей развел руками и окинул взглядом зал. Взгляд его задержался на принимавшей их царской семье. — Будь я среди них, я бы думал не о славе, не о том, сколько посторонних мужчин решит, достойно это другого мужчины или нет. Я бы думал о том, как помочь другим, не навредив себе. Полагаться на силу моих людей, быть уверенным в них — это бесценно. Но есть еще и доля случая, о ней стоит помнить. Так что я бы предпочел действовать во благо невинных человеческих жизней, а не для того, чтобы обо мне слагали красивые песни. Как думаете, тот мертвый путник сильно радуется этим песням сейчас? Мне кажется, он предпочел бы жить. Я тихо хмыкнул сам себе. Образ мышления этого дерзкого, умного парнишки меня удивлял. Я встречал заносчивых, смелых до безрассудства, мыслящих юнцов. Но экземпляры, вроде этого, что не гонится за славой, а ищет гарантии во всём — ни разу. Одиссея можно было бы счесть наивным. Я бы и счел, если бы не был прямым свидетелем того, что его идеи приносят свои плоды. Тиндарей тоже смотрел на царевича Итаки. На царевича, который, приподнася дары, в первую очередь рассказал не о богатстве и силе, а о наличии мозгов. Который убедил меня, с моей признанной рациональностью и непоколебимостью, ловить зайцев и птиц вместо «достойной» дичи. Который прибыл с захудалого острова, которого не должны были запомнить — но его запомнили. — Мёртвый путник не радуется песням, — сухо согласился Тиндарей и кивнул. — Присутствующие запомнят эти слова. И всё. После этого зал снова наполнился гомоном, новыми историями, новыми спорами и дискусиями. Мне даже в какой-то момент показалось, что этот разговор мне приснился. Я не помню, как и кто сбил меня с ног на турнире. Я помню только облегчение — я наконец-то перестану участвовать в этой комедии. Но свой последний бой на следующее утро после того пира я запомнил досконально. Каждое движение. Каждый маневр, который вряд ли когда-нибудь сумею применить в настоящем бою. Солнце еще не поднялось слишком высоко, было мягким, но своими касаниями обещало привычный жар. Полные сил после доброго сна мужчины собрались вокруг тренировочной площадки у спартанского дворца. Нашли броню, тупые мечи и копья — к счастью, эти были из стали, — и решили сами развлечься дружескими поединками. Услышав звон клинков, я тоже оживился. Гордость моя свербела, и мне нужно было в срочном порядке её залечить. Бой лечит. Бой всё лечит. Я и не думал, насколько я соскучился по этому весу в руке. Каждый удар, каждая отдача в руку разливались по телу чем-то горячим — что-то схожее с крепким вином, только в разы приятнее. Я бился, потом жал руки своим соперникам. Губы сами растягивались в уважительной аккуратной улыбке. Потом на площадку выскочил Одиссей. В голове промелькнула непристойная мысль — что, мол, меч у него из рук хочется забрать, приговаривая, что это не игрушка. Я до сих пор злюсь на себя за эту мысль. И на то, что я ее вообще запомнил. Одиссей, даже не глянув на кожанные доспехи, занял боевую стойку. Кто-то из собравшихся грубо напомнил ему, что получить даже тупым мечом по ребрам — удовольствие сомнительное. Он с уверенностью отказался. Ну, что-ж, его дело. Потом я на своей шкуре понял, почему доспехи ему не нужны. Попасть по нему было сложно. Он легко летал по всей площадке, уворачивался, сбивал темп своих шагов. Я не мог по движению его тела определить следующий ход, как бы ни всматривался. Я едва ли не бегал за ним, как собака за костью, и никак не мог поймать. У многих из собравшихся это вызвало бы только раздражение — такое честным боем не назвать. Это была игра, и в реальном сражении насмерть эти уловки ему не помогут. Но мне было интересно. Мне было интересно наблюдать за ним по другую сторону клинка. Мне нравилось промахиваться. Мне нравилось ошибаться. Потому что все вокруг и без того считали наши танцы смехотворными. Я не поддавался. Ничуть. И все равно меня сбили с ног. Я хотел развернуться и ударить снова, но Одиссей оказался проворнее, чем я ожидал. Он сделал выпад в обратную сторону, я попытался перейти из атаки в оборону, чтобы не пропустить удар со стороны, и меня занесло. Я потерял равновесие, и именно в этот момент царевич ударил меня в грудь. Упав в пыль и увидев кончик его меча совсем рядом, я разозлился. На себя. Как я вообще мог допустить такую глупую ошибку? Как я вообще додумался открыться и получить мечом в грудь? Но посмотрев на сдержанное лицо царевича, я смог унять свои эмоции. Одиссей опустил меч и протянул мне руку. Я взял ее, поднялся и отряхнулся. Я не знал, что сказать, так что просто кивнул и уступил свое место следующему. Не знаю, что подумал Одиссей, увидел ли в этом кивке всё то, что я хотел сказать, но не смог подобрать слов. Меня не должно было это волновать. Продолжение дня было абсолютно бесполезным и пустым. Я не понимаю, почему мы все должны были ждать целые сутки в ожидании решения Елены. Я был уверен, что это промедление должно было проверить нашу способность ждать. И, к слову, не у всех хватило терпения, чтобы промолчать и не высказать пару ласковых в сторону спартанской семьи. Я переживал это промедление иначе. Мне осточертело то, что я был вынужден красоваться перед всеми своими богатствами и силой, как павлин красуется перьями. Мы все выглядели как стая коршунов, пускающая слюни на добычу. В первые дни все женихи еще пытались вести себя подобающе. Но чем дальше заходило и чем меньше терпения оставалось, тем больше мы превращались в животных. Мне просто хотелось снова ощутить себя человеком. Выдохнуть, сбросить напряжение, забыть обо всем на лишние десять минут. Я знал, о чем я думал, когда приглашал царевича к себе в покои. Я видел, что он достаточно сообразителен, чтобы не закатывать мне истерики вместо того, чтобы спокойно отказаться. Он видел, что и я не тот, кто будет стоять на своем из гордости и чувства власти. Я думал обо всем, кроме последствий для себя. Одиссей пришел. Я налил вина и протянул ему, он из вежливости взял кубок и отпил. А потом сказал, что мне не нужно устраивать этот спектакль, если уж мы оба знаем, что последует дальше. Я глянул на него, оглядел с ног до головы — царевич сидел в кресле расслабленно, будто мы с ним тут о погоде беседовали. Я ничего не сказал и, как он и предложил, перешел к делу. Моим условием было не гасить свет — мне необходимо видеть чужое тело, чтобы получать удовольствие. Условие Одиссея — никаких поцелуев. Я принял к сведению. Он добавил, что до меня мужчин у него не было. Это я тоже запомнил. Я не нежничал. Я просто действовал аккуратно и давал ему возможность всё остановить. Я бы не обиделся на его уход. Я бы, скорее, обиделся, если бы он меня не услышал и остался до конца против своей воли. Я не думал о том, чтобы заходить так далеко. Но Одиссей хотел узнать обо всем, и я его отговаривать не стал. В конце концов, со мной он был в безопасности. Дальше я действовал медленно, аккуратно, не желая причинить боли. Я дал ему впервые ощутить то, что вообще сводило мужчин вместе, даже если рядом было достаточно легкодоступных женщин. Я попросил его не молчать. В какой-то момент его голос стал мне желанен так же сильно, как и хорошее вино. Я пошел дальше, я дал ему то, что он хотел — и чего так сильно желал я. Я до сих пор теряюсь в догадках, что пошло не так. Мало ли тел было подо мной? Мой рассудок растворился, оставляя место эмоциям еще до того, как я дошел до пика. Я склонился ниже, коснулся губами его лопатки, плеча, шеи — словно только через эти поцелуи я мог дышать. Я двигался аккуратно. Я двигался так, чтобы нравилось ему, потому что мне в какой-то момент стал доставлять удовольствие один только его голос. Условие его я нарушил. Я знал, как это подло, как это неправильно — и всё равно нарушил. Но я вскоре забыл о своей наглости, потому что Одиссей ответил. Когда остатки желанного острого наслаждения исчезли, я лег рядом. Одиссей отдышался и поднялся с моей кровати. — Ты меня поцеловал, — констатировал он без лишних эмоций. Он не злился, не возмущался — просто заметил. Я снова не знал, что сказать. Извиниться? Согласиться? Снова я просто кивнул, медленно, чтобы царевич не счел это за неуважение. — Ты уходишь? — этот вопрос прозвучал так глупо из моих уст. Так наивно. Я прикусил язык и отвел взгляд в потолок. — Да, — ответил Одиссей, не замечая интонации, просто отвечая на вопрос. Либо я просто себя убедил, что это было так. Царевич Итаки покинул мои покои. Оставил свой запах и смятые простыни. И неизвестное мне ноющее чувство, что будет преследовать меня следующие четыре года.