Царевич Итаки

Елена выбрала Менелая, а потом все разъехались. Моя привычная жизнь продолжилась. Я правил. Аргос был таким же, каким я его помнил всегда. Разве что что-то абсолютно неуловимое вечно маячило на границе моего сознания, но я это тщательно подавлял. Так тщательно, что иногда это выливалось в рассеянность. Неприятно. Я женился через пару лет — не из чувств, а, как и положено царям, из должности. Царицей подле меня стала Эгиалея, чей отец воевал рука об руку с моим. Она была хорошей девушкой, мы работали слажено. Между нами была дистанция, которую я называю долгом, и меня это устраивало. Что чувствовала Эгиалея — не знаю. Меня это не слишком интересовало. С тех пор об Одиссее я слышал лишь то, что он тоже уехал из Спарты не с пустыми руками. Он женился на дочери Икария. Уж не знаю, как это вышло, но находчивость его меня снова удивила. Царевич — нет, я слышал, что уже царь, — не терял времени даром, зная, что Елена ему недоступна. Я продолжал свою жизнь — теперь уже с царицей рядом. Она взяла на себя часть обязанностей, и это дало мне немного больше времени на тренировки. Иначе я бы просто рехнулся, если бы решил провести этот час в покоях. Я не готов был оставаться наедине с теми мыслями, что преследуют меня со сборов в Спарте. Я не хочу дать им силу. Это может сбить меня с привычного пути аргосского царя, а уж это точно не нужно ни мне, ни моему царству. Ребенок под сердцем Эгиалеи должен был родиться через пару месяцев, когда пришли вести о похищении Елены. Теперь десятки царей Эллады были связаны долгом и вынуждены вступить в войну с Троей. Спасибо, кстати, Одиссею, который решил напоследок умом блеснуть, а мы все дружно признали его идею здравой. Войско я собрал относительно быстро — ушел всего месяц. Выплыли мы незамедлительно. Своего ребенка я не увидел, но я, если быть честным, ничего не испытал в тот момент, как увидел Эгиалею в последний раз перед уходом из дома. Мы причалили к Авлиде, разбили лагерь. Спартанцы и микенцы уже управляли теми, кто тоже был там. Я ожидал увидеть, что рыжая макушка Менелая будет величественно сиять, гореть огнем ненависти и злобы. Уже придумывал способы, как избавиться от тошноты, если вдруг меня начнет укачивать от этой слишком яркой точки, вечно мельтешащей перед глазами. И я даже чуть удивился, заметив, что тот командует не сам, а рядом с братом, голос которого звучал громче. В целом, мне было всё равно, кто тут решил командовать. Я приехал со своим войском, исполнив долг в очередной раз. Я сделаю своё дело в лучшем виде. А до всех этих дрязг кто кем управляет мне не было никакого дела. Лишняя нервотрепка. Народ всё прибывал и прибывал. Когда речь зашла об Итаке, я не дрогнул. Зато внутри абсолютно глупо внезапно осознал, что Одиссей тоже тогда оставил подпись на договоре. Я не знаю, что я ощутил в тот момент. Но что-то точно ощутил, и мне это не понравилось. Я спрятал любые эмоции еще глубже — иначе в Авлиде можно кого-нибудь прибить. Мало кто понимал хоть что-то, и ахейский лагерь выглядел как забитый битком загон с коровами: вроде ничего сверхъестественного и не происходит, но всё равно вечный шум, давка и неразбериха. Приказ поехать в Итаку в паре с Паламедом я встретил уже готовый. Внутри — пусто, руки — заняты, сознание, занятое исключительно деловыми вопросами, очищенно от мешающего мусора. Я собрал свой небольшой отряд, мы поднялись на борт эвбейского судна и отчалили. Путь был спокойный, море радовало. Паламед заметил, что от Итаки не было никаких вестей. Когда мы пересекались наедине, он рассказывал мне свои теории и настраивал на то, что никому верить нельзя. Так и хотелось сказать ему, что я не дурак, но я сдержался. Ссориться и язвить попусту я не хотел. Я видел Итаку разве что на картах. Теперь, глядя на остров, показавшийся на горизонте, я понял, насколько она мала. Даже по мере приближения она почти не менялась.Остается точкой из серых скал, зелени и белого песка, обрамленной синевой моря. Я сошел на берег, оглядываясь по сторонам. Прямо здесь, в порту, не обращая внимание на гостей, люди продолжали жить своей жизнью. Рыбаки выгружали рыбу, какой-то мальчишка гнал гусей мимо причала, на котором я стоял. Не знал бы я Одиссея, я бы решил, что это прямо высказанное неуважение. Судя по лицу Паламеда, он именно так и подумал. Встречавший нас мужчина в сопровождении стражи вежливо поклонился. Одет он был просто — так сразу и не скажешь, что посланник царя. Даже стражу я бы не признал, если бы у них не было копий. Я уже прикинул пару движений — хватило бы, чтобы их обезоружить и прибить. Они явно не привыкли к бою. В Аргосе они бы и свою работу нормально не выполнили. — Дворец там, на холме, господа, — сказал итакиец, нас встретивший, и указал на небольшое, по моим мерком, здание. — Мы пойдем пешком. Дорога узкая, колесница не проедет. Ну надо же. Я знал, что Итака маленькая, но не настолько же, чтобы места не хватило нормальную дорогу к дворцу проложить. Мы поднялись на холм, подошли к дворцу: небольшой, но аккуратный, сложенный из гладкого серого камня. На вытоптаной площадке перед воротами стояли скамьи под навесами, у самого входа стояли еще два стражника, ничуть не более собранные. Я оглянулся. С холма хорошо было видно город. Мы поднялись не так уж высоко, но больше и не нужно было — и так был виден каждый скромный домик, небольшая агора, порт. Я заприметил вдали новые корабли с девственно белыми парусами. Те стояли, гордо вздернув резные носы. Точно как их царь несколько лет назад… Я стиснул зубы сильнее и прошел во дворец вслед за Паламедом. Пройдя по непривычно узким коридорам, мы с ним вышли в зал. Светлый благодаря большим окнам, уютный из-за своих размеров, ковров и очага. Нас встретил Лаэрт. Паламед покосился на меня — я кивнул в ответ. Это было неожиданно. Мы оба были наслышанны, что Одиссей уже минимум три года был полноправным царем Итаки. — Лаэрт, сын Аркесия, — подал голос Паламед и шагнул вперед. Я остался стоять на месте. — Рад видеть тебя в здравии. Тем не менее, ты знаешь, зачем мы здесь, и что времени у нас не много. Война не ждет, а клятва — есть клятва. Нам с царем Аргоса нужно поговорить с Одиссеем. Я заметил, как Лаэрт на пару секунд устало отвел взгляд в сторону, после чего снова посмотрел на Паламеда. В глазах его я увидел те же незнакомые мне чувства, что были у него и тогда, когда его сын внезапно с порога начал хвастать своим умом перед Тиндареем. Беспокойство и, тем не менее, полное принятие. Он медленно покачал головой. — Прошу меня простить, но я не думаю, что из этого что-то выйдет. Мой сын болен. Не в привычном нам смысле... — он сделал паузу, подбирая слова. — Он не в себе. Редко слушает. Еще реже — отвечает. Только его жена до него и может достучаться — да пусть боги хранят ее терпение. Пока что только я могу выслушать вас. Я постараюсь помочь по мере возможностей. Желваки Паламеда загуляли, стоило ему попытаться удержать всё то же спокойное выражение лица. Я в разговор не вступал — меня и не просили. — Прошу прощение, если я неясно выразился, — ответил эвбеец. — В Спарте Одиссей дал клятву Тиндарею, что будет защищать мужа Елены, кем бы он ни был, и его брак. Елена похищена троянцами, Менелай созывает всех, кто связан клятвой. Между прочим, Одиссей эту клятву и придумал. Услышав проскользнувшее раздражение в словах Паламеда, я шагнул вперед и поровнялся с ним, глядя на Лаэрта. — Что бы ни случилось с Одиссеем, нам это всё равно придется увидеть, — сказал я прямо, без лишних эмоций, что рвались из Паламеда. — И нам, возможно, придется задержаться здесь на несколько дней, чтобы набрать побольше доказательств для Менелая и Агамемнона. Лаэрт чуть выдохнул и перевел взгляд на меня. Со мной разговаривать было легче. Поэтому я и сопровождал Паламеда. — Если хотите его увидеть — увидите, — кивнул Лаэрт. — Он сейчас в малом дворике, за ткацкой мастерской. Пенелопа оставила его там после обеда. Только… — Лаэрт сделал паузу. — Не подходите близко. И не шумите слишком сильно. Он может начать нервничать, и… Он махнул рукой и повернулся к выходу из зала. Мы с Паламедом переглянулись, после чего пошли вслед за Лаэртом. Дворик был небольшим, но уютным, со всех сторон окруженный живой изгородью. Раскидистые деревья бросали тень на белокаменные скамьи, что нажили потертостей за свое время. Зеленая трава застелала землю без проплешин. Наверняка Одиссея оставили сидеть на скамье. Но, судя по следам на траве, он на коленях дополз до розовых кустов. Он сидел к нам спиной, всё такой же небольшой, каким я его и помнил. Плечи явно стали шире, конечности обрели силу, но сейчас, в таком положении, это мало кто мог заметить. Я тоже не должен был. Одиссей сидел, запустив руки в кусты. Подойдя ближе, я увидел, что пальцы его, уже все в крови, перебирали розовый стебель и обламывали колючки. Рядом с ним уже образовалась кучка этих самых колючек, стебель блестел от своего зеленого сока. Я не думал, что этот отрешенный вид так на меня подействует. На пару мгновений я забыл обо всём. Забыл о скептецизме, о котором мы с Паламедом договаривались еще по пути сюда. У меня в голове осталось только тихое «почему?..». К счастью, я от этого смог отделаться. Я посмотрел на Лаэрта, и боль в его глазах едва не разбила меня во второй раз. — Одиссей, — негромко, но четко попытался он окликнуть сына. — Сын мой, ты все руки исколол. Давай я помогу тебе сесть обратно на скамью. Никакой реакции. Одиссей отломил еще один шип, аккуратно положил его, окропленный кровью, в кучку рядом с собой. Это должна быть ошибка. Ну не может человек, едва ли не самый младший из тех, кто был полноправным женихом Елены, удививший своей находчивостью самого Тиндарея, сидеть и с отрешенным видом заниматься таким болезненным и бесполезным делом. Я провел Лаэрта взглядом, посмотрел, как тот печально положил Одиссею на плечо свою ладонь. — Сын мой… — Он тебя не слышит, — констатировал Паламед и подошел ближе, заглядывая Одиссею в лицо. Я остался стоять, где стоял. Одиссей головы не повернул. — И что же с ним произошло? С чего это он вдруг превратился в… в того, в кого превратился? — Неудачная охота. Ему вепрь ногу разодрал, — спокойно ответил Лаэрт. — Он еще и заразу какую-то в лесу подхватил, пока его оттуда доставляли в лазарет. Тяжелая лихорадка хватила. Две недели страдал, температуру сбить не получалось. Лекари говорят, что из-за этого голова пострадала. Ну… хорошо, что хоть выжил. Я видел, как Лаэрт аккуратно, ненавязчиво погладил Одиссея по затылку. Я отвел взгляд в сторону. Вздохнул пару раз поглубже, сделал вид, что просто осматриваю местность и наблюдаю за реакцией служанок возле входа во дворец. Те вели себя спокойно, не обращая на нас внимание. — Да, вот, шрам остался. Я снова перевел взгляд на Лаэрта, Одиссея и Паламеда. Видимо, Паламед что-то спросил, раз Лаэрт указал на жуткий шрам у Одиссея на бедре. Я видел этот шрам раньше. Я видел его в Спарте. Я видел его тогда, когда впервые попросил Одиссея не молчать. Тогда я ничего не спросил — только удивился, что юный царевич уже успел заработать себе такую рану. По шраму было сложно определить, старый он или новый. Такие очень долго остаются розоватыми. Мне стоило бы открыть рот и сказать, что Лаэрт врет. Мы бы тогда здесь и сейчас со всем закончили, вывели бы Одиссея на чистую воду и в скором времени вернулись бы в Авлиду. Но я не смог. Просто не смог. — Диомед, подойди сюда. Я незамедлительно подошел к Паламеду и встал чуть позади. Я ничего не прокоментировал, но когда Паламед глянул на меня с вопросом — я кивнул. Что он спрашивал — не знаю. Мысли мои, увы, были не о том. Они были о царевиче Итаки. И о том, какой я слабак. — Царь Одиссей. Я — Паламед, сын Навплия. Мы прибыли от имени всех царей, принёсших клятву Тиндарею. Елена в Трое. Война близка. Твоё присутствие… Пока Паламед говорил, я наблюдал за тем, как Одиссей чуть повернулся к кучке шипов и стал собирать их в ладонь. Собрал, посмотрел на них несколько лишних мгновений, словно что-то обдумывая. А потом засыпал их себе в рот. Лаэрт опешил и отнял руку от плеча сына, со страхом глядя на него. Паламед нахмурился. Я же думал вообще о другом и не сразу заметил, что произошло. — Позовите царицу, — только и смог сказать взволнованный отец. Одна из служанок, за которыми я наблюдал ранее, незамедлительно ушла. Одиссей тем временем продолжал жевать колючки без единой эмоции на лице. На губах выступила кровь, а он жевал, жевал, и даже не думал выплюнуть эту дрянь. Мне самому захотелось подойти, раскрыть ему рот и вычистить оттуда всё самым неприятным способом. Потому что нечего так шутить. А если это не шутки?.. Но я же знаю, что история про лихорадку — ложь. Я перестал себя понимать, и это меня злило. Я не мог вернуть контроль. Единственное, что я мог сделать, чтобы не навредить нашей миссии — замолчать. С умным видом. На этот счет я впервые не был уверен. Пока я пытался разобраться с самим собой, во двор вошла царица и стремительно подошла к Одиссею. Я видел Пенелопу в Спарте, но только мельком — всё внимание забирала себе Елена. Тогда она создала впечатление воспитанной и послушной девицы, что было нормой. Красота у нее была на любителя, но и отталкивающей она не была. Просто женщина. Просто царица небольшого острова, пускай и спартанка от рождения. Просто жена сумасшедшего. Мне захотелось себя ударить. — Боги, да что же ты натворил... — со спокойной грустью, принятием сказала она и вытащила из складок пеплоса платок. Пенелопа вытерла его кровоточащие губы, после чего осторожно промокнула еще и его пальцы. — Пошли. Пошли, любовь моя. Поднимись сам, я тебя поднять не смогу, — продолжала она тихо, мягко, терпеливо. Одиссей качнулся из стороны в сторону, почти как младенец, хватаясь за ее руку. — Пен... — пробурчал он, но стал очень медленно подниматься. Пенелопа мягко его хвалила, пока он не встал и не взял ее под руку. Его взгляд был направлен в пустоту где-то внизу. Пенелопа смотрела на нас полными усталой беспомощностью глазами. Лаэрт покачал головой. — Это, кажется, единственное, что он вообще говорит. "Пен". Раньше хоть "Пенелопа" выговаривал. Мы молча наблюдали, как Пенелопа с Одиссеем уходят. Потом удалился и Лаэрт, сказав, что мы можем остаться здесь на ночь, и что он пока пойдет и распорядится, чтобы нам подготовили покои. Мы с Паламедом дождались, пока останемся наедине. Я решил заговорить первым. — Ну что? Заподозрил что-нибудь? — спросил я тоном, словно сам уже простроил несколько правдоподобных теорий. — Заподозрить можно и мёртвого, который слишком тихо лежит, — Паламед сложил руки на груди, глядя на вход во дворец. — А этот жрет колючки и не морщится. В этом случае можно с уверенностью сказать: безумец или нет, но рисковать здоровьем дома ради того, чтобы не ехать рисковать здоровьем в другом месте — глупо. — Я слышал, что у него не так давно родился сын, — сказал я, наконец сумев снова сосредоточиться на нашей общей миссии. — В таком случае, это не глупо. Он просто хочет быть рядом с семьей. — Все мы хотим быть рядом с семьей, и тем не менее большинство из нас уже привели свои отряды в Авлиду. И не у одного Одиссея есть маленький сын, так что это не повод устраивать концерты. У тебя, я слышал, тоже ребенок должен был родиться — и ничего, ты тоже… — Мы сейчас не про меня говорим. Мы говорим про Одиссея, — перебил я Паламеда. — Ладно. Понаблюдаем еще. Потом уже решим. Мы вернулись обратно во дворец. Слуги показали нам наши покои — две спальни с общим залом. Наши вещи уже были там, так что я решил сбежать на десять минут от нашей цели, чтобы разложить свои пожитки. Их было немного, но раскладывал я их очень медленно. Одно мое слово — и мы закончим. Я знал, что и Лаэрт, и Одиссей, и Пенелопа врут нам. Но я почему-то продолжал доверять им всем. И продолжал бояться, что я ошибся, и что я видел другой шрам. Я не хотел верить, что тот, кто запомнился мне умным юным царевичем, теперь не представляет из себя даже просто человека — только то, что оставила после себя жуткая лихорадка. И вместе с тем… я, кажется, не очень-то хотел, чтобы Одиссей ехал на эту войну. Меня в Аргосе никто не держал, если речь заходила про клятву и долг. В случае Одиссея, кажется, сам остров был готов отрастить когти, чтобы никуда и ни за что его не отпустить. Я глянул на медленно ползущий по полу луч закатнего солнца. Потом подошел и задернул шторы. На следующий день мы снова пожелали встретиться с Одиссеем, но и утром, и днем, и даже вечером он спал. В это верилось с трудом, но еще через день нам дали убедиться — мы заходили четырежды, и каждый раз Одиссей спал. Даже не притворялся — действительно спал. И каждый раз, глядя на него, у меня по коже пробегался холодок. Пока царь Итаки спал, мы успели поговорить с десятком слуг. Те спокойно подтверждали, что Одиссей и правда не в себе, но на вопрос «почему?» большинство пожимало плечами. Время поджимало — мы и так пробыли в Итаке больше запланированного. Но тех доказательств, что мы собрали, было недостаточно. Простуженные тоже спят целыми днями. Колючки жрать… ну, тоже аргумент не слишком убедительный. Пока нас никто не выгонял пинками, Паламед был нацелен докопаться до истины. Я же хотел уже побыстрее уехать и перестать тратить время впустую. Перестать, наконец, так тщательно наблюдать за больным. Даже если он врет. У него было достаточно причин остаться. Почему нельзя просто оставить его? Много людей он в любом случае не привезет, не велика потеря. Об остальных преимуществах, которые привез бы с собой Одиссей, я как-то не задумывался. На четвертый день мы снова потребовали встречи с царем Итаки. Пенелопа вздохнула, но смеренно повела нас в покои, где отдыхал Одиссей. — Только, я прошу вас, будьте аккуратны, — сказала она, притормозив нас у спальни. — Он нервничает. Ему нужно дать время и пространство. С этим ничего сделать нельзя — я уже всё перепробовала. Мы вошли внутрь и остановились у двери. Одиссей сидел на ложе возле большого окна. Он поджал к себе колени, сжался в тревожный комок, что-то неразборчиво мыча себе под нос. Он снова раскачивался взад-вперед, как ребенок, и сжимал в пальцах темные неухоженные волосы. Одиссей смотрел в окно. Мы с Паламедом тоже посмотрели: вид был не на город, а на непаханное поле. Ни деревьев, ни животных — только пустота да мелкие кусты. — И давно он так? — спросил я, глянув на Пенелопу. Та стояла, глядя на мужа, перебирая в руках ткань своей одежды. — Вот последние пару дней. Просыпался, полчаса смотрел в окно, хватаясь за голову, потом я пыталась его накормить, и он снова ложился спать. Я кивнул. Паламед прищурился и шагнул ближе к Одиссею. — Царь Итаки, ты меня слышишь? — сказал он громко и четко, так, что даже любой глухой обернулся бы. Пенелопа незамедлительно сделала к нему шаг. — Прошу тебя, не так громко… — А что может случиться? — Паламед глянул на нее через плечо. — Испугается и упорхнет, как птичка? Так окна вроде закрыты, далеко не упорхнет. Он снова повернулся к Одиссею и повторил те же самые слова, только еще громче. Пенелопа обернулась ко мне в растерянности, словно я был ее союзником. Я же сейчас тщательно сохранял нейтралитет. — Одиссей! — снова рявкнул Паламед. И замахнулся — резко, с силой. Пенелопа испуганно вздохнула и сделала еще шаг, несмотря на то, что в любом случае не остановила бы царевича Эвбеи. Я тоже сделал два быстрых шага, чтобы предотвратить насилие. Одиссей не дернулся. Продолжал смотреть в окно, кусая губы и сжимая волосы. Паламед, так и не нанеся удар, опустил руку. — Ладно, — сказал он и покачал головой. — Благодарим тебя, царица. И мы с ним вышли. Уже в наших покоях, где меньше ушей, Паламед рассказал, что бить и не собирался. Проверял реакцию. Любой человек в своем уме инстинктивно попытается себя защитить. Одиссей хорошо держался, но все же зажмурился на секунду. Это наблюдение Паламеда меня и успокоило, и напрягло одновременно. Следующее утро началось рано. Я едва успел позавтракать, как Паламед потащил меня прочь из дворца, к полю, которое мы видели из окна покоев Одиссея. Мы остановились рядом с Пенелопой, что укачивала на руках младенца, и уставились на царя Итаки. Тот шел позади плуга, в который были запряжены бык и осел. Животные шли в разном темпе, тянули в разные стороны, из-за сего борозды получались кривые. Тут и там виднелись проплешены невскопанной земли, но Одиссея это мало волновало. Его, кажется, вообще мало что волновало — даже то, что в мешке у него было не зерно, а соль, отблескивавшая слишком белыми точечками на темной земле. — Землю солит? — спросил Паламед в пустоту и кивнул. — Ну, что ж, похвально. — Он так землю испортит, — заметил я и посмотрел на Пенелопу. Та не обращала на нас никакого внимания. Она смотрела на мужа, медленно покачивая сына у себя на руках. Одиссей выкрикнул что-то нечленораздельное, после чего продолжил своё дело со всё тем же отрешенным видом. — Ну всё. Пора уже заканчивать, — внезапно сквозь зубы выпалил Паламед и резко развернулся к Пенелопе. — Что ты собрался делать? — спросил я и тоже сделал шаг к нему, но тут же замер. Я не верил в то, что видел. — Не подходи! — воскликнула Пенелопа и сделала шаг назад, крепче прижимая к себе ребенка. Я невольно кинул взгляд на Одиссея. Тот никак не реагировал. — Ты не имеешь права! — Я не имею, царица. А вот война и клятва — имеют, — парировал Паламед и, игнорируя животный ужас в глазах Пенелопы, выдернул у нее из рук маленького Телемаха. — Паламед! — рявкнул я и хотел его остановить, но быстро отбросил эту идею. Попытайся я начать вырывать из его рук младенца — последний пострадал бы. А дети, вопреки словам Паламеда, не должны страдать из-за войн, что устраивают взрослые люди. Поле пронзил детский плач. Паламед остановился прямо на пути у плуга и опустил Телемаха на землю. Он отошел и вернулся на место, сложив руки на груди. Я, кажется, затаил дыхание. Плуг приближался, пускай и медленно из-за упрямых животных. Одиссей шел всё с тем же отрешенным видом. Рука его разбрасывала соль, механически, бездушно. Телемах кричал. Я слышал вздохи Пенелопы рядом — она явно пыталась подавить плач. Одиссей вышвырнул мешок и остановил плуг. Мы все молча наблюдали за тем, как царь Итаки поднимает своего маленького сына и, покачивая, на ходу пытается его успокоить. Когда Одиссей подошел ближе, он на нас не глянул. Он передал сына жене, после чего повел их обратно во дворец. Я посмотрел на Паламеда. Тот улыбался — выполнил поставленную задачу, раскусил того, кто уже заработал репутацию хитреца. Мне ужасно захотелось стереть эту улыбку с его лица.