Царевич Итаки

Я быстро отвлекся от своих мыслей, легко выкинул эту ситуацию из головы, вернувшись к своим делам. Все мое недовольство вышло на следующий день через сухой рассказ Сфенелу. Тот только кивнул, высказал свое мнение, не следя за языком — впрочем, будь я на его месте, я бы сказал то же самое. Одиссей, конечно, обижался: на Паламеда, на Агамемнона. Подозреваю, что и на меня тоже. Он почти не появлялся, сидел в шатре с повязкой на лице. И правильно делал. Вопреки всяким понятиям о справедливости, ситуацию замяли. Слухи далеко не разошлись, повода для перешептываний особо не было. Да, царь получил по лицу. Но шрамы считались трофеями, доказательством отваги, так что простые воины могли разве что лишний раз поднять кружки в честь Одиссея. Три дня мы усердно думали, каким будет следующий шаг. С каждым днем это становилось все сложнее. Лето начиналось раньше обычного, одежда липла к коже. Сфенел очень скоро обгорел на солнце, ходил весь красный, и я прекрасно видел, что как следует отдохнуть он не мог. Молчал — и вытягивать из него эту правду я не стал. Только раз сказал, что лучше бы ему все же пойти, выпросить у лекарей какую-нибудь мазь и перестать геройствовать в полдень. Закрытый шатер пришлось превратить в навес, и плевать всем царям было на то, что наши обсуждения могут услышать посторонние уши. Мы расставили стражу по периметру, которая не подпускала никого слишком близко, но порой раздражение пересиливало — кто-то повышал голос, начинался спор. А в таком споре очень легко крикнуть лишнего так, что услышит весь ахейский лагерь. И днем, и вечером температура была одинаково невыносимой. Сон пропал. Сфенел геройствовать не перестал и через пару дней слег с жаром. Питьевая вода была теплой. Стоит радоваться хотя бы тому, что она все еще была, хотя ее становилось всё меньше и меньше. Ручей, из которого ее набирали, неумолимо пересыхал. Мне приходилось делить воду и следить, чтобы никто никого не убил из-за лишней капли. Было не до советов и не до Трои. Каждый царь делал то же, что и я, пытался сохранить порядок до тех пор, пока жара не спадет. Атмосфера стояла напряженная, воздух был переполнен запахом пота. Все внимание уходило на моих людей, и первое время мне было не до Одиссея. Но чем больше людей вокруг валилось от жары, тем чаще я ловил себя на одной и той же мысли. В конце концов раздражающее меня беспокойство победило, и я двинулся в лагерь итакийцев. Вот где царил хаос. Не такой, каким он был бы в других войсках — воины Итаки всё же отличались сплоченностью. Но много бочек стояли пустые, люди ссорились, командиры сновали между шатрами абсолютно растерянные, пытаясь справиться сами, без точных указаний Одиссея. Ладно. Это решим. Один из итакийцев показал мне, где стоял шатер царя Итаки. Я откинул закрытый полог и обернул его вокруг вбитого в землю кола, чтобы внутрь поступал хоть какой-то воздух. Потом шагнул внутрь. В нос тут же ударил запах, который был похуже всего, что мне приходилось чувствовать за последние несколько дней. Я поморщился и глянул на сидевшего на человека у ложа и на Одиссея, распластавшегося на постели. Он выглядел ужасно. Других слов подобрать было невозможно. Тонкая красная полоса на лице, стянутая несколькими стежками, теперь не имела четких границ: всё лицо покраснело и распухло. Там, где спадала краска, проступала почти белоснежная кожа, лишившаяся загара. Волосы были влажными. Глаза едва различались в полутьме шатра — настолько они запали и скрылись в собственной уставшей тени. — Что происходит? — мой вопрос прозвучал сухо и отрывисто. Обычно такой тон заставлял людей подскакивать, но лекарь, снова потянувшийся мокрой тряпкой к ране, лишь покачал головой. — Зараза в рану пошла, — ответил он. — Жар не сбивается. — А чем вы жар сбиваете? Мокрыми тряпками? Сейчас вода горячее него самого, что толку? — сквозь зубы процедил я, делая шаг ближе. Взгляд зацепился за глиняные горшочки с разными мазями: травяной аромат которых смешивался с резким запахом гнойной раны и больного тела. Рядом стояли амфоры с отварами и настойками, лежали чистые повязки — к счастью, пока что еще были. Лекарь поднял на меня взгляд и нахмурился. — А вы, царь, в медицине лучше меня разбираетесь? — ответил он, и я тут же кинул на него строгий недовольный взгляд. Не подействовало. — Я делаю всё, что могу. Уже двое суток у его постели. Прошу вас, выйдите и закройте полог — пыль тянет внутрь. Я развернулся и быстро вышел, потому что понимал: секунда промедления — и тогда сдержаться будет куда сложнее. А срываться на человека, который борется за жизнь царя, не стоило. Долго думать о состоянии Одиссея было лишним — помочь все равно нечем. Вернувшись в лагерь, я занялся пересчитыванием запасов воды. Десяток бочек можно было отдать — а меньше и не имело смысла. Когда я приказал переправить бочки в лагерь итакийцев, мои командующие посмотрели на меня с явным недовольством. К счастью, в этих людях я был уверен. Глупить они не станут. Они наведут какой-никакой порядок и будут поддерживать его до тех пор, пока царь Итаки не придет в себя. Уверенный в том, что все будет сделано, как приказано, я занялся другими делами, которых всегда было невпроворот. Теперь еще приходилось учитывать тех, кто перегрелся — не один Сфенел отличился. Дозоры стали менять чаще, так как жара вытягивала из человека все силы, и мне нужно было как можно скорее изучить и одобрить новые списки. Я несколько раз порывался пойти к своему другу, но каждый раз себя останавливал. Пускай отдыхает. Вечером я вновь направился в лагерь Итаки, чтобы проверить, что всё идет как надо. Шел не спеша, экономя силы, но громкие голоса вдали заставили меня ускориться. Подходя все ближе, мне становилось легче разбирать слова. — Это запасы итакийского войска. Вам здесь делать нечего! — прозвучал голос одного из моих воинов, определенных мною навести порядок. — А ты вообще кто такой? На пастуха не похож, — ответил другой, но по выговору не смог понять, кому он принадлежит. — Ну так и иди из пастушьего лагеря к себе, нормальными делами заниматься. — Нам было приказано — охранять. Мы и будем охранять. Потяните руки куда не нужно — примем меры. — Слушайте, неужели у вас своих запасов нет? Распределите как следует — и дело с концом… — зазвучал еще один голос, и этот акцент стал мне уже до неприятного знакомым. До сих пор, стоило мне услышать этот говор, как в памяти всплывал запах тухлой рыбы, которым не так давно провонял весь лагерь. — Слышишь, ты… Дальнейшие слова были заглушены шорохом, топотом и невнятным гулом, сквозь который пробивались лишь резкие отрывистые фразы. Сопровождавшие меня воины подступили ближе. Мы вышли на более открытую местность и увидели то, чего и стоило ожидать от этого места. Обрушились тяжкие времена — и вместо слаженных попыток выжить люди решили перегрызть друг другу глотки, словно Трои и не существовало. Кулаки, ноги, локти — к счастью, оружия я не видел. Кулаками убивать долго. Особенно если бить вот так — без толку, лишь бы попасть хоть куда-нибудь. Так что я сбавил темп шагов, подходя ближе. Стоило остановиться в нескольких шагах от потасовки, как аргосцы быстро навели порядок и склонили головы в сдержанном поклоне. Я повернулся к зачинщикам беспредела. Всего пятеро, а столько шума. И за жалкую минуту сражения уже заметно получившие по лицу. — Чей ты? — тихо спросил я, глядя на стоявшего впереди мужчину. Услышал он или нет — не мои проблемы. Помедлив несколько мгновений, воин все же откликнулся. — Аякса Оилида, — фыркнул он, вытирая кровь с разбитой губы. Я продолжал стоять, глядя прямо на него. Моим людям стало не по себе, и я это чувствовал. Мне оставалось ждать, когда неуютно себя почувствует локридиец. Тот лишь скрестил руки в ожидании. Потом один из аргосцев, что сопровождал меня сюда, не выдержал: — Перед тобой царь Аргоса. Отвечай так, как ты должен отвечать царю, — отрывисто, с раздражением произнес он. Локридиец тут же поменялся в лице. Поклонился, промямлил что-то невнятно и поспешил ретироваться вместе с остальными зачинщиками. Я отослал одного из своих людей узнать их имена. Потом, может, с Аяксом лично поговорю. После столкновения с людьми Оилида игнорировать происходящий в ахейском войске беспорядок стало невозможно. Проведя с этой мыслью бессонную ночь, наутро, собравшись с силами, я пошел в микенский лагерь. Для меня стало неожиданностью то, что Менелая рядом не оказалось. Мне представлялось, что хотя бы Спарта и Микены разбираются с проблемами сообща. — Нужно подумать, как начать существовать как одна армия, а не как десяток враждующих государств, — сказал я, встав перед Агамемноном и преградив ему путь. Сил моих больше не было. Каждый царь теперь видел только свой лагерь. Все остальное перестало их волновать. Микенский царь бросил на меня раздраженный взгляд. Я нахмурился в ответ — чтобы напомнить, что не он один тут устал от всего. Моё терпение тоже висело на волоске. — У нас нет на это времени. Жара спадет через пару дней. Она не может держаться так долго. За это время мы едва успеем навести порядок, о котором ты говоришь. И то если повезет, — ответил Агамемнон. Ответ лишь сильнее меня разозлил, но я держался изо всех сил, чтобы не сорваться. Это делу не поможет. — По-твоему, сплоченная армия — это временная мера? — я скрестил руки на груди. — Нам это пригодится в любом случае. И, как по мне, во время таких условий заставить всех действовать сообща куда легче, чем в спокойные времена. Но меня слушать не собирались. —И что ты предлагаешь делать? Собрать всех царей и снова выслушивать, как каждый считает себя самым умным? Не будь дураком. Мы и в спокойной обстановке договориться не можем. Ступай к своим людям и не трать время попусту. Я задерживаться и не собирался. Но проблема оставалась нерешенной, и именно в ней виделся выход из этой ситуации. Самому с этим не справиться, даже при всей настойчивости. Увы, я не знал, что конкретно можно сделать. Агамемнон был прав — здесь каждый считает себя умнее всех. Лагерь огромный, в одиночку ходить и лично всех уговаривать — невозможно. Других же они и не послушают, отошлют куда подальше. Я пришел бы с этой мыслью к Одиссею, и у него нашелся бы ответ, но лихорадка не спадала. Становилось только хуже, и меня это тревожило. Уже невозможно было это отрицать. Ноги сами завели меня к тому, кто мог бы придумать решение быстрее остальных. У эвбейцев было заметнее спокойнее. Я заметил, как преобразился лагерь, как посреди него образовалась широкая площадка, где стояла вся вода. Стража вокруг и более никого. Паламед быстро нашелся. Он сидел неподалеку — вытащил стол из своего шатра и пристроил его под раскидистым деревом. Я сказал ему то же, что сказал и Агамемнону. — Уговаривать всех подряд — пустая трата времени, — начал эвбейский царевич. Я кивнул. Он постучал пальцами по столешнице, а затем поднялся. — Тогда просто не будем тратить время на уговоры. Придем с идеей и поставим ультиматум. — И ты думаешь, на ультиматум они согласятся? — спросил я недоверчиво. — Ты забыл, с кем мы имеем дело? — Согласятся. Цари не желают тратить время на совместные размышления о проблеме. Они представляют себе это как совет, с которым уже стакливались. А если прийти с готовым решением и рассказать, почему это сработает — шанс, что они послушаются, выше. — А у тебя есть решение? — Есть. В своем лагере я его уже применил. Теперь нужно сделать то же самое, но масштабнее. Я сцепил зубы и кивнул. Мне не нравилось, что он нашел решение так быстро. Из-за него умирал один из царей, а у него все так же слаженно, как и всегда. Но обида не решала проблем, а потому я быстро от нее избавился. Паламед был прав. Да, пришлось постараться, чтобы цари приказали переправить все бочки с водой из своего лагеря в общее пространство. Я не думал, что в наших рядах все настолько друг другу не доверяют. Мне изрядно потрепали нервы, я был на пределе, но делал то, что считал верным. Мы выставили смешанную стражу. Воду получали все вместе. Не было больше «моего», было «наше». Только итакийцев трогать не стали — у них и так проблем по горло, и Одиссею было необходимо слишком много воды, чтобы хоть как-то держаться за жизнь. Казалось, задача выполнена. Проблема решена — пусть и частично. Но я не учел одного. Моих людей и меня это так же касалось. Все больные и раненые получали больше, но Сфенела к больным не отнести. Он был в сознании. Он был обессилен, жаловался на головокружение и головные боли, но продолжал устало улыбаться. Во мне зудело желание как можно быстрее поставить его на ноги. Я понимал, что будь это кто-либо другой, то равнодушно признал, что перегрев нетрудно пережить, и даже в жару можно прийти в себя и вернуться в строй. Но мне его не хватало. Сейчас он не жаловался, говорил, что все наладится и будет хорошо. А мне не хватало именно его жалоб. Было в них что-то уютное, если я правильно понимал смысл этого слова. И стоило состоянию Сфенела ухудшится тогда, когда солнце раскалило ткань его шатра до предела, я не сдержался. Мне до последнего казалось, что поступаю правильно. Своему поступку нашел десятки оправданий. Когда пришло время перетащить несколько обговоренных бочек к лазаретам каждого войска, я без сомнений приказал погрузить еще одну начатую. Паламед спросил, появились ли в моем войске еще раненные за последние несколько мирных от сражений дней. Пришлось промолчать. Бочку вернули на место. Несколько моих командиров и воинов продолжали помогать итакийцам, поэтому приходилось регулярно посещать их. Меня встречали усталыми вежливыми улыбками, но я отворачивался каждый раз. Я заглядывал к Одиссею, но, замечая все более уставших лекарей, молча уходил. Однажды, я не уследил за языком и спросил, не дадут ли мне наполнить бурдюк. Один из итакийских командиров замешкался, но разрешил. Только тогда поймал себя на этом подлом поступке. Теперь отказаться я не мог, чтобы не терять лицо. Набрал воды. Отнес ее Сфенелу. Тот не задавал лишних вопросов. Я перестал следить за временем — иначе можно было сойти с ума. Мне не нравилась эта привычка, но она уже не раз спасала. В голове была только одна мысль: долго. Непозволительно долго. Становилось труднее держать себя в руках, но и иного позволить себе я не мог. Терпел пот, терпел путающиеся мысли и непослушное тело. Ходил. Проверял. Командовал. Я видел, что лекари, что ухаживали за Одиссеем, чувствуют себя не лучше меня. Однажды я и вовсе никого рядом с ним не застал — и сорвался. Я наорал на них так, что те зашевелились, как под угрозой казни. Недолго я винил себя за этот срыв. После этого я стал проводить больше времени у шатра царя Итаки. Увидев, как те, кто отвечал за его жизнь, начинают сдаваться, доверие к ним окончательно исчезло. Ночи стал проводить в рядом с Одиссеем — все равно мне не уснуть, а ночью люди особенно ленивы. Я сидел, слушал стоны и лихорадочное бормотание Одиссея. Смотрел на уродливую воспаленную рану на его лице, вдыхал запах больного тела и гноя так долго, что перестал его ощущать. Спал я днем, не надеясь на отдых. Только чтобы не упасть замертво и сохранить хоть какие-то части здравомыслия. Только в первую ночь подле умирающего я действительно смотрел на Одиссея. В последующие — взгляд всё чаще уходил в пустоту, мысли блуждали без направления. Мне не вспомнить, что это были за мысли. Скорее всего, просто хотел, чтобы это все закончилось. Меня обдал ветерок. Прохладный. Я не чувствовал ничего подобного так давно, что едва не подскочил с места. Оживился, осмотрелся, но сперва не увидел ничего. Может, показалось? Легкое сияние в темном шатре развеяло мои сомнения, пускай я все еще не понимал, что происходит. Даже когда образ перед моими глазами стал четким, узнаваемым, мое истощенное жарой и усталостью сознание никак не улавливало нужную мысль. Только голос, тихий, но ударивший по ушам своей нереальностью, наконец то заставил меня перестать барахтаться в догадках. — Почему он умирает? Я застыл. Горящие глаза напротив не давали отвести взгляд. Несколько раз моргнув, я попытался привыкнуть к свету после полной темноты и понять, не уснул ли сидя. — Я задала вопрос. Я неловко сполз со стула и опустился на колени. Меня не учили тому, как нужно общаться с богами, которые являются лично. — Его ранили, — сказал я как можно четче. — Зараза попала в рану на лице. Засуха сделала только хуже. Афина кивнула и снова посмотрела на Одиссея. Тот лежал с закрытыми глазами, дышал тяжело и прерывисто. Лекари боялись, что загноившаяся рана находится слишком близко к мозгу. Никто не знал, чем это закончится — даже если царь Итаки выживет. — Тогда с засухой нужно разобраться, — снова прозвучал ее голос у меня в голове. Я медленно поднялся на ноги. — Что могу сделать? Богиня, словно вспомнив о моем существовании, снова обернулась. Оглядела меня с ног до головы нечеловеческими глазами, с которыми совсем не хотелось пересечься взглядами. Я стоял непоколебимо, пока она изучала меня. — Царь Аргоса, — сказала она, подойдя ближе и едва не нависнув надо мной. — Раз уж ты вызвался, тогда тебе придется придумать, как задобрить разгневанного бога войны. Мои брови непроизвольно поползли вверх. Я мог бы договориться со всеми царями. Мог бы отправиться в разведку и найти новую местность для лагеря близ питьевой воды. Но жрецом я не был. — И как мне его задобрить?.. — мой голос потерял былую твердость. Я устал. А теперь был еще и растерян. — Арес в ярости от того, что вы еще даже не начали войну, а уже друг друга подставляете, — отчеканила Афина. — Его забавляет, что вы оказавшись под его гневом, продолжаете грызть друг другу глотки. Я долго пыталась его убедить, что иногда отсрочить правосудие — разумная стратегия. Больше уговаривать никого не собираюсь. Афина задерживаться не стала, оставив меня один на один с информацией, которую в сыром виде никому не мог доверить. У меня и без того болела голова. Мне хотелось сбежать от своего знания, но я не мог позволить себе его игнорировать. Богиня доверила его мне. И, судя по всему, однажды мы уже предали доверие богов — теперь жестоко расплачивались. Я попытался рассказать Сфенелу о той ночной встречи. Судя по его глазам, он не очень мне поверил. Только кивнул и попросил, чтобы я лег спать. Пришлось кивнуть и молча уйти. Мне изначально казалось, что я понимаю смысл в действиях Агамемнона. Паламед нужен. Паламед заставил Одиссея улучшить план по разрушению порта. Паламед придумал, как снизить угрозу драк из-за воды. Да, он ранил Одиссея. Но это изначально не было чем-то смертельным. Никому не хотелось распускать слухи и портить репутацию. Не в самом начале войны. Но у богов было иное мнение. Мне не хотелось идти к Агамемнону, который и без того был сильно раздражен тем, что мы с Паламедом начали действовать без его ведома. Но я пошел. При встречи я вел себя спокойно, готовился к тому, что мне придется стойко принять чужое раздражение. — В это время года такая засуха не держится по две недели подряд. Уже ясно, что это не стихийное бедствие, а что-то свыше, — начал я. — И началось всё после того, как ранили Одиссея. — Не начинай рассказывать мне про богов, Диомед. Ты не жрец. Если решу, что в наших проблемах замешаны боги, обращусь к тем, кто общается с ними всю жизнь, — фыркнул микенский царь и повернулся, собираясь уйти. Я крепко схватил его за плечо. — Проведи суд, — мне не хотелось продолжать объясняться. — Мне не нужна казнь. Мне не нужно объявление на весь лагерь, что в рядах царей раздор. Но нужно принять то, что произошла подстава. Нужна хоть какая-то справедливость. Агамемнон резко развернулся всем корпусом. Посмотрел на меня с такой ненавистью, словно я его прилюдно оскорбил. — Хватит. Хватит тратить время на всякий бред. Ты работаешь не с идиотами, Диомед. Ты работаешь с другими царями. И каждый уже сделал для себя вывод. Всем ясно, что произошло. Я не стану наказывать Паламеда по пустяку, в котором есть и ваша с Одиссеем вина тоже. А собирать всех только для того, чтобы сказать, что царевич Эвбеи дал ложные данные, и чтобы каждый кивнул, я не собираюсь. Ступай. Найди, чем заняться. Мне захотелось его ударить. За «пустяк». За «есть и ваша вина тоже». От бессилия, раздражения и просто потому что я уже неделю хочу кого-нибудь ударить. Но я пришел сюда, готовый к чужому раздражению. Так что я стиснул зубы и ушел, не желая тратить время на бесполезные уговоры. Теперь я остался с проблемой целой армии один на один. Продолжал делать то, что положено делать царю Аргоса, и чувствовал этот яд, расползающийся в голове. Я помню как молчал на Итаке, зная слишком много. Я не хотел допустить ту же ошибку — и сразу обо всем рассказал. Не сработало. Мне был известен только один способ справиться самостоятельно. И мне он не нравился. У меня нет хитрости, нет особо гибкого стратегического ума. Но у меня есть руки, привыкшие делать то, что необходимо — и неважно, насколько это тяжело или грязно. Если суд провести необходимо, а никто этого делать не собирается — его проведу я, самостоятельно. А мой суд будет коротким. Я не спал ночь. Целую ночь думал, правильно ли поступаю. Пытался найти этот шаг в сторону от непоправимых последствий, и не видел. Желания искать уже не было. Хотелось, чтобы все наконец закончилось. На рассвете я пришел в эвбейский лагерь. Подошел к шатру Паламеда спокойным шагом. Приветственно кивнул уставшим воинам неподалеку. Зашел внутрь. Паламед, судя по всему, только закончил приводить себя в порядок, насколько это было возможно, и собирался начать привычный день. Я ничего не сказал. Только сделал два спокойных шага к нему, вытащил из ножен на поясе кинжал и необратимо полоснул эвбейского царевича по горлу. Я придержал его за плечо и усадил на стул. Хрипы длились недолго. Я вытер руки и лезвие о чистые тряпицы в его шатре и вышел. Мне было неважно, куда идти — не намерен был прятаться. Но из лагеря эвбейцев стоило уйти. Если бы на меня напал обычный воин или даже командир — мне пришлось бы себя защитить. Дойдя до своего лагеря, я вернулся в свой шатер и стал ждать неизбежного. За мной пришли Менелай и его спартанцы. Они не стали кричать и обвинять меня прямо здесь, в окружении моих людей — и на том спасибо. Молча связали мне руки и повели меня в сторону микенского лагеря. Аргосцы изумленно смотрели на меня. Я старался держаться так, будто руки не были связаны у меня за спиной. Под навесом, который ранее был шатром Агамемнона, собрались все цари. Кроме Одиссея. Каждый смотрел на меня с осуждением. Кто-то — с ненавистью. Только у Ахилла наивно блестели глаза, как у любого непоседливого юнца, ощутившего запах заварушки. — Царь Аргоса, — начал Агамемнон, глядя на меня из-под сведенных бровей. — Ты понимаешь, что ты сделал? — Да, — ответил без капли эмоций. — Я убил Паламеда. Никто не знал, что сказать. Потому что все, что можно было сказать, и так было ясно. Либо только мне все казалось ясным. — И ты сделал это намеренно? — снова зазвучал голос микенского царя. — Полностью осознавая, что за этим последует твоя казнь? Слова застряли у меня в горле. Я сглотнул. Кивнул. Спартанцы, все еще стоявшие по обе руки от меня, крепче сжали ладони на моих плечах, стоило Менелаю качнуть головой в сторону. — Тогда я не вижу смысла продолжать разбирательства. Ты признался. Приговор исполнить немедленно. Меня потащили обратно под открытое небо. Голова была ватная. Тело двигалось само по себе. В голове крутилась только одна мысль, раз за разом: «И это все?». На что я надеялся? Может, не зря Сфенел мне советовал просто пойти и поспать? Не приснилось ли мне все это? На моё голое плечо упала капля. Другая. Мне точно не показалось. А потом весь лагерь окатила такая стена дождя, словно с Олимпа на нас вылили ведро воды.