Царевич Итаки

Почти все участники миссии пришли в себя спустя неделю-другую. Только один мой лучник, как оказалось, полностью оглох на одно ухо. Не столь страшно. Ему повезло быть лучником. Меньше шанс не услышать, как враг несется на тебя. Царь Итаки тоже был вынужден сидеть тихо и лечить уши. Я заходил к нему несколько раз, но нормального разговора не вышло. Просто проверил, что живой, и что возвращается слух. Не хотелось бы, чтобы на этой миссии его геройства и закончились. Зря мы с Паламедом его из Итаки тащили? Стоило Одиссею прийти в себя, как он начал наводить бурную деятельность. Началом оказался гул в итакийском лагере, где воины громко восхищались успехом своего царя. Не так, как это делали бы мои люди, даже если бы совсем обнаглели: они орали во всю глотку, звали его по имени, кричали, что ничуть не сомневались в нем. Песни горланили. — Я всю ночь простоял в дозоре, — начал раздраженный Сфенел, подошедший ко мне после обеда. Судя по его недовольному помятому лицу, пришел он сюда исключительно для того, чтобы пожаловаться. — Чего они разорались? — Царь вернулся, — ответил я спокойно, пожав плечами. Так, будто объяснял ребенку, почему меч острый. — И всё? — Мой друг глянул на меня с искренним недоумением. — А я-то думал… Сфенел подошел к пологу и высунул голову наружу. Хмыкнул, судя по вздрогнувшим плечам, и вернулся ко мне, присаживаясь за стол. — Ну, наверное, есть чему радоваться. Могли бы наши так отмечать успехи царя — ты, может, с менее постной миной ходил бы. Мой расслабленный взгляд и даже легкая улыбка пропали. Я нахмурился, пытаясь приструнить Сфенела взглядом. Да только на него это давно перестало работать. Если вообще когда-нибудь работало. Мне оставалось только вздохнуть. — Поосторожнее с выражениями. — А что, разве не правда? Ответа не последовало. У меня не выходило представить иной уклад Аргоса и моего войска. Эти дистанция и дисциплина были испокон веков, не мой отец и даже не мой дед навели эти порядки. Пускай так и остается. Я не любил, когда Сфенел направлял мой взгляд туда, где ему не место. Когда крики в итакийском лагере утихли, Одиссей соизволил вернуться к делу. Мы только разошлись после очередного совета, я приступил к своим повседневным обязанностям, но царь Итаки решил меня прервать. Он ничего толком не объяснил — только очень настойчиво попросил следовать за ним. Меня настораживало, что я начинал привыкать к его недосказанностям. Мы вернулись к шатру, где обычно собирались все цари, и где работал Агамемнон. Одиссей зашел без лишних прелюдий, уверенным шагом. Я решил не отставать. Нас встретил микенский царь, рядом с которым снова крутился Паламед. Снова обсуждают работу эвбейских кораблей в проливах на севере. Третий день подряд обсуждают. — У меня есть план, — начал Одиссей, шагая к столу. Я остался на месте. Агамемнон вздохнул и сел на походный трон, пока эвбейский царевич повернул голову к царю Итаки и приподнял брови в ожидании. — Твои люди в себя пришли? — микенский царь прервал Одиссея, который уже набрал побольше воздуха в легкие, готовый выдать продуманную речь. Пришлось стушеваться и поумерить боевой настрой. — Пришли, — ответил он уже тише, серьезно нахмурившись. — Как и я. — Мне кажется, царь Микен не столько про вылазку, сколько про рев, что не давал спать дозорным, что стояли на посту всю ночь, — без лишних эмоций добавил Паламед. Не было укола в его словах, но я уже мог представить, как эта фраза хлестнула по Одиссею. Видел его лицо, когда стопорили в прошлый раз. Все цари видели. Агамемнон медленно кивнул, поддерживая вопрос эвбейца. Одиссей краем глаза глянул на меня, но я никак на это не отреагировал. Мне доводилось слышать из первых уст, как жалуются ночные дозорные — Сфенел мне все уши прожужжал в тот день. — Да, пришли в себя, — нехотя сквозь зубы процедил царь Итаки и поспешил снова величественно расправить плечи. — Так вот, план. Выслушаете или нет? Я отвел глаза в сторону, чтобы не попытаться одернуть его. Вернув взгляд на Агамемнона и Паламеда, увидел, как микенский царь напрягся. Эвбеец же вздохнул и кивнул. — Что за план? — выдохнул он. Удивительно, что до сих пор именно Паламед лучше всего терпел острый язык итакийца. Одиссей обогнул стол и подошел ближе к карте. Я тоже шагнул вперед, но остановился на расстоянии, позволяющем видеть всё, что нужно. Царь Итаки провел пальцев вдоль троянской стены, идущей от взорванного порта в нашу сторону. — Вот здесь, — он очертил небольшой участок на карте, — после взрыва образовалась брешь в стене. Видел ее, пока мы плыли обратно. Нужно сходить на разведку. Маленьким отрядом. Пролезем туда ночью, посмотрим, что да как, а потом уже придумаем, что делать с этими данными. До меня стало доходить, почему Одиссей притащил меня сюда. Я не был в восторге. В восторге не был и Агамемнон, который перевел на итакийца прищуренный взгляд. — Ты хочешь мне сказать, что ты посреди ночи, оглушенный взрывом, разглядел щель в стене? — с тихим возмущением спросил он. — Да, разглядел, — фыркнул царь Итаки в ответ, уже даже не пытаясь объясняться. Стоило бы его затормозить, но это право отдал Паламеду, который стоял и кивал. Агамемнон тяжело вздохнул и глянул на эвбейца, ожидая его вердикт. — Мысль здравая. Если взять хороших воинов и действовать тихо — должно пройти гладко. Мне показалось, что я ослышался. И не только мне. Одиссей от неожиданности глаза распахнул. Он сюда пришел с боевым настроем, а Паламед взял и назвал его план неплохим. — У меня должна быть карта этой местности. Позже передам ее тебе, она в шатре. Но, судя по ней, вот эта территория, — эвбеец провел пальцем по карте на столе, обвел участок за троянскими стенами, — болото. Там мало стражи, но пройти, в целом, можно. Если аккуратно. Глаза Одиссея совсем загорелись. Он уже рассказывал Агамемнону и Паламеду, когда и с кем отплывает. Уже сказал, что позже сообщит, с кем именно выйдет на разведку. Сомнений не оставалось, что этот «кто-то» — это я. У меня было слишком много вопросов. Ни один из них не решился озвучить. Мы с Одиссеем вышли. Двигался я механически, не до конца осознавая свои шаги. Мне стоило бы тоже поговорить с Агамемноном, хотя бы ради приличия. Тоже обсудить свои дела. Но на улицу меня вытащил за шиворот энтузиазм итакийца. — Я уже видел твоих воинов в действии. С ними легко найти общий язык. Мне бы они очень пригодились, — сказал он, глядя на меня все еще сверкающими глазами. — Ладно, — на выдохе дал я свой ответ. Вечером мне довелось увидеть карту Паламеда. Одиссей принес ее, чтобы мы наедине обсудили план миссии подробнее. Карта была мятой, поплывшей у края, но нужная нам часть была читаемой. На ней были отмечены несколько мест, которые мы с ним решили осмотреть. Не понимаю, почему я не смог отказаться и остаться в лагере. Наш отряд отплыл на небольшом судне под покровом ночи. Нас было всего восемь: мы с Одиссеем, три моих воина и три итакийца, которые должны были ждать нашего возвращения. Брешь показалась взору спустя три часа после отплытия — царь Итаки был недалеко от правды, когда примерно указывал ее положение на карте. Береговая линия была скалистая и довольно узкая. Путь от корабля до стены занял, может, около получаса, и то только потому, что приходилось в полной темноте перебираться через камни. Щель сперва показалась мне достаточно широкой, чтобы в нее протиснуться. Одиссей пошел первым и прошмыгнул без проблем, но когда я попытался сделать то же самое — едва не застрял. Мой взгляд скользнул по воинам, что пришли со мной. Двое из них были примерно моей комплекции, а вот третий… мне пришлось отозвать его с напарником обратно на корабль — нечего по одному шляться под троянскими стенами. А с оставшимся мы продолжили попытки перебраться на другую сторону. К тому моменту, когда у нас это получилось, Одиссея я всей душой ненавидел. Когда мы протиснулись, царь Итаки вытащил карту и пытался ее изучить в бледном лунном свете. Мне хотелось сказать, что нечего тратить время впустую, но потом кое-что понял. — Болота нет, Одиссей, — тихо заметил я, положив руку на оружие. Итакиец мгновенно отлип от карты и ухмыльнулся. — Оттого и лучше, — ответил он, пихая карту в сумку на поясе. Мои брови поползли вверх. Воин, стоявший со мной рядом, переступил с ноги на ногу. — Болота нет, — мне пришлось повторить, когда в голове проскользнула мысль, что слух у Одиссея все же пострадал. Я не мог поверить, что он настолько легкомысленный. Но тот цокнул языком и развернулся ко мне, недовольно хмурясь. — Я заметил, — он понизил голос. — И уже сориентировался. Просто иди за мной. Мне пришлось вновь подчиниться, следуя за ним без лишних вопросов. Царь Итаки шел первым, я не отставал. Мне показалось, что света в какой-то момент стало меньше, но если заметно мне — Одиссей тоже не пропустил бы. Мы старались обходить кусты, двигались сперва вдоль стены, по памяти направляясь к первому отмеченному месту. Наш отряд отыскал небольшой амбар — похожий, скорее, на чью-то частную собственность, чем военный объект. Ничего стоящего. Осмотрев его со всех сторон и сделав вывод, что нас это не интересует, мы собирались пойти в обратном направлении — недалеко от бреши должна была быть еще одна наша цель. Одиссей, выпрямившийся во весь рост и, судя по всему, потерявший страх, шагнул обратно в сторону стены. Я увидел только едва различимый во тьме силуэт, пролетевший в воздухе так быстро, что руки мои сработали быстрее головы, когда выхватили оружие. Несразу стало понятно, что произошло с Одиссеем. Я перешагнул через него, дал телу самому нанести удар — не промахнулся. Ориентироваться приходилось на слух, неподалеку доносились лишние шаги. Выпад в мою сторону — я отскочил и наткнулся на кого-то, кто в следующую секунду упал замертво. Меня огрели по руке. Несильно, но мою злость и решимость это распалило. Вместо того, чтобы пытаться попасть, размахивая мечом во все стороны, я не бил — двигался резко, топтался на месте и заставлял своего врага выдавать себя шагами. По итогу смерть его была не от моей руки — его сразил мой воин. — Он живой? — быстро спросил я, кивнув в сторону силуэта Одиссея, сидевшего на земле. — Живой. По лицу получил, — тихо, без церемоний ответил мне аргосец. — Тогда ставь его на ноги и пускай дальше сам тащится к выходу. «Я знаю, что делаю». Не знаю, что там у Одиссея с лицом, но мне захотелось добавить ему еще и по голове. Царь Итаки, потеряв ориентацию в темноте, мог разве что перебирать ногами, пока мой воин тащил его к выходу. Прислушиваясь к шелесту вокруг, мне оставалось надеяться, что мы сможем обойти всех, кого в темноте не разглядеть, более оружие не применяя. Я пожалел, что отправил пару других аргосцев на корабль, а не оставил их ждать у бреши снаружи. Пожалел, что только дважды сказал Одиссею про болото. Пожалел, что расслабился вместе с ним, и что из-за этого пострадал человек нашего отряда. Обратно пролезть было легче — потому что не было времени для заминок. Одежду мою после этого стоило пустить на тряпки, а руку стало жечь еще сильнее. По другую сторону стены, где света было чуть больше, Одиссей наконец-то пришел в себя и, ничего не говоря, вполне осознанно двинулся к кораблю. Добрались мы без новых потерь. Уже на борту я увидел на лице царя кровь, что обильно сочилась из пореза. Тот шел от скулы, задел переносицу и закончился в опасной близости от другого глаза. На скорую руку итакийцы промыли рану и заштопали лицо своему царю. Моя рана была небольшой — хватило тугой повязки. По пути обратно на борту было тихо. А вот в моей голове — слишком шумно для глубокой ночи. Когда мы оказались в лагере, уже начало светать. Встав ногами на твердую почву, я почувствовал, что совсем выбился из сил. Мне хотелось просто уйти к себе и отложить доклад до тех пор, пока не приду в себя. Но Одиссей горел своим недовольством. И мне пришлось вместе с ним снова идти к микенскому царю. — Меня подставили! — крикнул он, шагнув в шатер. Агамемнон и Менелай оторвались от разговора и посмотрели на него. — Паламед дал ложные данные, из-за чего нас ранили! — продолжал царь Итаки, достав карту, что дал ему эвбеец. — Я требую суда! Я не намерен терпеть такое отношение среди союзников. — Все живы? — спросил Менелай, не поддаваясь крикам Одиссея. Спартанский царь посмотрел на меня, и я кивнул. — Раз все живы, тогда это дело подождет. Одиссей, оставь карту и ступай в лазарет. Приведи лицо в порядок, — продолжил он, но итакийца такой ответ не устраивал. — Нет. Не подождет. Это было покушение на мою жизнь! Никакого болота там нет, зато троянцев — полно. Не я один этому свидетель. Не верите мне — замечательно. Диомеда спросите, — царь Итаки указал в мою сторону. Теперь Агамемнон и Менелай смотрели на меня. Мне хотелось просто рухнуть и, не снимая лохмотьев, уснуть. — Это правда, — все же пришлось ответить мне. — Позовите Паламеда. Обсудим. Быстрее будет. Осознав, что спорить бесполезно, Агамемнон отдал приказ привести эвбейского царевича. Тот явился без спешки, но и без намеренной медлительности. Паламед спокойно зашел внутрь, кивком нас всех поприветствовал и тоже встал у стола в наш круг. — Вижу, миссия прошла не без увечий, — спокойно констатировал он, глядя на Одиссея. Тот, кажется, был готов сжечь этот шатер вместе с Паламедом, остальными и собой. — Это была подстава, — царь Итаки снова ткнул в помятую карту пальцем. — Не было никакого болота! Как ты это можешь объяснить? Мы все посмотрели на эвбейца. Тот придвинул к себе ближе карту, которую дал Одиссею, и сравнил ее с большой картой на столе. Спустя долгие секунды исследования, убедившись, что с местностью он не ошибся, Паламед кивнул сам себе. — Возможно, данные устарели, — сделал вывод он. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Тут уже и у меня внутри стало зудить раздражение. — Данные устарели?! — снова воскликнул Итакиец и в полном бешенстве посмотрел на Менелая и Агамемнона. — Там отсутствовало болото! Он нам наврал, что едва не привело к серьезным потерям. Он чуть двух царей разом не убил! — Болото могло высохнуть, — подал голос Агамемнон. — Высохшее болото — это не доказательство предательства. Особенно когда речь идет о том, что по итогу все живы. И, раз у тебя хватает сил закатывать тут истерики, пока у тебя лицо всё в крови — более, чем живы. Тут уже не выдержал я. То, что мне довелось услышать, звучало как полный бред. У меня не было сил участвовать в этом спектакле. И, тем не менее, меня эта ситуация злила не меньше. — Болото, отмеченное на карте, не высохнет даже за неделю. А брать данные, которым более недели — глупо и безответственно, — мой голос звучал спокойно. — Подстава или нет — признайте хотя бы ошибку, глупую настолько, что на войне такое не прощается. В шатре стало тихо. Одиссей продолжал метать молнии и топтался на месте от негодования. Остальные стояли тихо и ждали слов Агамемнона. Все уже высказались, кроме царя над царями. — В любом случае, высохшее болото — не доказательство, — повторил он, окинув взглядом присутствующих. — Как только будут более веские доказательства — тогда и обсудим. Все свободны. Паламед ушел без лишних слов. Менелай демонстративно повернулся к брату, показывая, что и нам с Одиссеем нужно уйти. Я положил руку на плечо царя Итаки и подтолкнул его к выходу. Отойдя от шатра Агамемнона на десяток шагов, мы одновременно затормозили. Одиссей в мою сторону не посмотрел. Он молчал, и меня это беспокоило еще сильнее, чем если бы он красноречиво ругал всех ахейских царей. Мне почему-то захотелось верить, что царь Итаки слышал мои недавние слова. — Иди в лазарет, — только и сказал я прежде, чем двинуться в свой лагерь. Мне так не хотелось думать об этой ситуации по пути к своему войску. Хотелось выкинуть все произошедшее из головы. Но я раз за разом прокручивал все события и думал. И, что самое неприятное, я мог понять Агамемнона.