afterimage.

Лондон, Эджвер-роуд, дом 214. Магазин прачечной «Riverside Cleaners» - узкая витрина, на которой золотыми буквами выведено имя предыдущего владельца, ирландца О’Брайена. Ли переписали вывеску заново: добавили иероглиф «Чистота» черной краской, но краска потекла, и теперь иероглиф похож на паука. Витрина засижена мухами. За стеклом - манекен в мужской рубашке, застегнутой на все пуговицы, но без воротничка. Рубашка отглажена до скрипа. Внутри - тесно. Стены выкрашены бледно-зелёной краской, которая пузырится от пара. Три промышленные стиральные машины - британские «Servis», громыхающие так, что дрожат чашки в шкафу. Сзади, за ситцевой занавеской, - комната для глажки. Там всегда жарко. Утюги словно чугунные монстры, нагреваемые на газовой плите. Мать Минхо, Ли Гаыль, проводит за ними по двенадцать часов, и её ладони покрыты мозолями, похожими на наждачную бумагу. Она маленькая, сутулая, с седыми прядями в чёрных волосах. Говорит только по-корейски и иногда по-китайски - с соседями с Виктория-роуд. По-английски знает семь слов: «hello», «thank you», «two pounds», «sorry», «closed», «help» и «please». Отец, Ли Чхоль-су, - высокий, с узкими плечами и вечно изогнутой спиной. Когда-то в Сеуле он был помощником аптекаря. Здесь он чинит застёжки-молнии, пришивает пуговицы и отпаривает брюки. Его пальцы трясутся в вечном треморе - нервный тик, который начался после того, как их ограбили в 1959-м. Тогда двое подростков в кожаных куртках зашли перед закрытием, ударили его монтировкой по голове и забрали недельную выручку - двадцать семь фунтов. С тех пор он хранит монеты в жестяной банке из-под печенья и надежно прячет её в стиральной машине. Минхо приехал в Лондон десятилетним, в 1956-м. Корабль «P&O» из Гонконга, потом поезд до Виктории. Минхо на всю жизнь запомнил запах угольной пыли и маргарина. Первые три года они жили в подвале на той же Эджвер-роуд - комната была без окон, с общим туалетом на лестничной клетке. Он ходил в школу в Сент-Мэрилбоне, где другие мальчишки дразнили его «Чинки» и дергали за волосы. Он дрался один раз - и получил по зубам. После этого перестал драться. Вместо этого научился невидимости. Учился Минхо всегда хорошо. Особенно выделялся в искусстве. Учитель Рональд Харрис, старый с частым кашлем, однажды сказал ему: «У тебя есть словно третий глаз. Ты видишь то, что другие пропускают. Это и проклятие и дар одновременно». Он дал Минхо свою старую камеру - «Kodak Retina IIIS», с поцарапанным объективом и заедающей перемоткой. Минхо снимал всё: лужи в трещинах асфальта, старуху, кормящую голубей, тени от фонарных столбов. К семнадцати он уже знал, как проявить плёнку в ванной, используя проявитель «Ilford» и уксус вместо стоп-ванны. Родители увлечений сына никогда не понимали. «Зачем тебе это? - спрашивала мать, отрываясь от утюга. — Станешь мужчиной, возьмёшь прачечную на себя. Это надёжно и нам помощь». Минхо молчал. Он знал, что не станет. Он скорее сожжёт руки в проявителе, чем проведёт жизнь в облаке пара и с мозолями от утюга. В 1963 году он поступил в Художественную школу при Лондонском колледже печати. Стипендия покрывала половину, остальное он зарабатывал сам: мыл посуду в кафе Lyons на Стрэнде, разгружал коробки на рынке Спиталфилдс, чинил бамперы в автосервисе. Ночные смены, мокрые тряпки, жир под ногтями - Минхо никогда он не жаловался. Главным для него было осознание - днём сидеть на лекциях и смотреть, как в ванночке с проявителем из белого листа возникает чёрно-белый мир. В 1965 году он познакомился с Робертом Уитби. Роберт был модным фотографом - не топ-уровень, но достаточно известным, чтобы снимать для Queen и Nova. Ему нужен был ассистент на полставки, который умеет заряжать кассеты, смешивать химию и не задаёт лишних вопросов. Минхо нанялся. Работа оказалась рутинной: таскать штативы, подносить кофе, гладить фоны. Но иногда Роберт подпускал его и к камере: «Сделай тестовые, Ли. Посмотрим, есть ли у тебя искра с камерой». Искра оказалась тусклой поначалу. Минхо пересвечивал, не попадал в фокус, забывал менять выдержку. Но однажды, снимая натурщицу Сьюзан в красном бикини, он вдруг сфокусировался не на ней, а на её тени - на стене, в углу, где тень превращалась в огромный, искажённый силуэт. Роберт посмотрел на снимки, долго молчал, а потом сказал: «Нужно быть полным идиотом, конечно, чтобы снимать не модель, а стену. Но это, чёрт возьми, интересно. Продолжай». Студия находилась на Карнаби-стрит, 38 - над магазином дисков «Rock On». Каждый день снизу доносилась музыка: The Who, The Kinks, Dusty Springfield, часто что-то новое, неизвестное. Минхо сначала не обращал внимания - шум как шум. Но постепенно он начал различать мелодии. Иногда, когда он проявлял плёнки в крошечной тёмной комнате, где унитаз, раковина, красный фонарь — все в одном помещении, через трубы пробивалась бас-гитара. Он вдруг начинал чувствовать ритм. И тогда его руки двигались чуть увереннее. В апреле 1966 года он впервые заметил парня, который работал в «Rock On». Тот вечно выскакивал из двери с коробками, спотыкался, смеялся - громко, нелепо. У него были тёмные вьющиеся волосы, которые падали на глаза, и одежда, подобранная по принципу «лишь бы ярче»: пёстрые рубашки с цветами, джинсы с заплатками, кеды Converse, разрисованные фломастером. Он казался Минхо воплощением всего, чего он боялся: громкого, непредсказуемого, небезопасного. Так началась экспозиция их истории.