afterimage.

Фитцровия, Грейт-Титчфилд-стрит, дом 12. Третий этаж, дверь без номера, которую нужно толкнуть плечом, потому что ручка сломалась еще два года назад. Сразу за дверью - узкий коридор, оклеенный газетами The Times от 1962 года. Пол скрипит на четыре лада в зависимости от того, куда ступить. В комнате, которую Джисон делит с тремя другими «детьми цветов», нет свободного пространства. Гитарист Ян, шотландец, развесил свои электрогитары по стенам - штук пять, включая разбитую акустику, которую он клянётся починить уже который месяц. Художник Питер, родом из Амстердама, оставил на полу мольберты с недописанными портретами Боба Дилана. Бисерные фенечки Луизы, приехавшей из Стокпорта и торгующей на рынке в Поробелло, лежат повсюду: на подоконнике, в кружках, на батарее. В комнате всегда пахнет марихуаной, скипидаром и несвежими носками. У Джисона - угол возле окна. Матрас на полу, покрытый индийским хлопковым одеялом с выцветшими слонами. Рядом - картонная коробка из-под апельсинов, в которой он держит вещи. На стене - вырезки из New Musical Express и фотография, найденная в мусорке: портрет Лу Рида с андеграундным прищуром. Джисон вырезал ему глаза и вставил вместо них свои фотографии - шутки ради. Под подоконником - старый блокнот с надписью «THE SONGS» фломастером, и потрепанным корешком в разные стороны. У Джисона нет часов. Он просыпается от звуков - уличная уборщица, шуршащая метлами, петух из китайского ресторана напротив, или Ян начинает перебирать струны. Он не завтракает - пьёт чай с двумя ложками сахара и съедает печенье, если оно есть. Потом идёт на работу. Работа в «Rock On» началась случайно. В 1964 году, через месяц после приезда в Лондон, куда он приехал автобусом из Манчестера, с двадцатью фунтами в кармане, он забрёл в магазин просто потому, что шёл дождь. Хозяин Джо, старый пузатый мужчина с сигарой в углу рта, спросил: «Ты умеешь сортировать пластинки по алфавиту?» — «Умею». — «Тогда работай. Два фунта в день и каждый третий сингл себе». Джисон проработал так два года. Ни разу не попросил прибавки. Джо - вдовец, бывший солдат, который открыл магазин в 1959-м, когда на Карнаби ещё не было этих пафосных бутиков. Он носит вельветовые жилетки и грязные кеды. Он не любит «новую музыку», но уважает бизнес. Джисона он терпит за честность и за то, что тот никогда не ворует из кассы. «Худший продавец в Лондоне, — говорит Джо. — Ты болтаешь с клиентами, вместо того чтобы продавать». Но он не увольняет его. Магазин - это маленькое царство винила. Стеллажи до потолка, на полу ящики с новыми поступлениями. Везде наклейки, этикетки, ценники, написанные от руки. На прилавке - афиша концерта The Rolling Stones в Альберт-холле, подписанная Миком Джаггером, которым Джо хвастается каждому посетителю, что это лучший подарок в его жизни. В углу - проигрыватель для покупателей, но Джисон включает его для себя, когда никого нет. Он узнаёт музыку кожей. Ему достаточно первой ноты, чтобы сказать: это Kinks, это сингл 1965-го, это лейбл Pye. Клиенты удивляются. «У тебя слух как у собаки», — говорят. Джисон в ответ неловко пожимает плечами: «Просто люблю». Любовь к музыке началась в Манчестере, в старом доме-терассе, где его воспитывала бабушка. О родителях неизвестно ровным счетом ничего. Мать умерла, когда ему было три, отец - алкоголик, пропал, когда ему было семь. Бабушка, круглая старуха с золотым зубом, держала паб «The King’s Head». Запах пива и жареных чипсов сопровождал Джисона все его детство. В пабе был музыкальный автомат, Wurlitzer, из которого скрипуче доносились Elvis, Little Richard, Buddy Holly. Джисон ставил табуретку, забирался на неё и слушал, как музыка течёт через лампы. Иногда он открывал рот и подпевал. Ему аплодировали пьяные мужчины. И он понимал, что ему это нравилось. В шестнадцать он сбежал в Лондон. Сначала работал на Ковент-Гарден, таскал ящики с овощами. Потом устроился в кафе «The Coffee House» в Сохо - подавать капучино с корицей. Там же, в Сохо, в 1965-м, кто-то привёл его в подвал на Бервик-стрит. Тот самый клуб Джорджа. Там играли джаз, люди танцевали по двое, парами сидели за столом или у барной стойки, все - мужчины с мужчинами. Джисон испугался в первый раз. Но музыка была слишком хороша, чтобы уйти. Ему потребовалось два визита, чтобы перестать смотреть на дверь. Три визита - чтобы понять, что с ним всё в порядке. Четыре - чтобы впервые потанцевать с кем-то, кто потом поцеловал его в шею, и у него подкосились колени. Он никому не рассказывал об этом. Даже Яну, который считал себя либералом. Джисон просто жил с этим, как живут с родимым пятном: оно есть, его не стереть, иногда оно чешется, но это нормально. Он писал песни - в блокнот, который прятал под матрас. Строчки выходили странные: без рифмы, логики и особого смысла. Но он мечтал, что однажды кто-то услышит их. Не чтобы заплатить, а чтобы понять. Чтобы однажды кто-то придал им глубину и нужный смысл. Когда он впервые увидел Минхо - того, высокого, в идеальном костюме, с камерой на шее, - он не сошел с ума от красоты, не замер с открытым ртом - нет. Он просто подумал: «Этот видит всё. Интересно, увидит ли он меня?»