afterimage.

Прошло две недели. Джисон подкараулил Минхо после закрытия. Стоял у чёрного входа на Карнаби, прислонившись к стене, где кто-то нарисовал граффити «Make love not war» красной краской. В руках у него были две банки колы - американской, дорогой, которую он явно купил на свои кровные. — Хочешь, покажу место, где нет места страху? — спросил он, протягивая одну банку Минхо. Минхо взял. Банка была холодной - значит, Джисон держал её в холодильнике у Джо. Капельки конденсата стекали по алюминию. Он открыл, отхлебнул, почувствовал, как пузырьки щекочут горло. — Звучит как начало плохого детектива, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал сухо. — Ещё хуже, — улыбнулся Джисон. Улыбка на этот раз была настоящей - открытой, с ямочкой на левой щеке. — Это подвал. Они пошли по Бервик-стрит, мимо закрытых рынков, где пахло гнилыми фруктами и пылью с проезжей части. Свернули в переулок, где висели мокрые простыни - чья-то прачечная вывесила сушиться, хотя уже смеркалось. Минхо надел пальто - вечером похолодало, но Джисон шёл в одной рубашке, и мурашки бежали по его рукам. Но он их не замечал. Как и того, насколько напряженным шел Минхо рядом с ним. Дверь подвала была невзрачной: крашеная зелёная краска, облупившаяся по краям, ручка из чугунной скобы, звонок без кнопки - его заменил медный гвоздь. Джисон постучал три раза, потом два, потом ещё раз. Короткая пауза, и дверь открыл Джордж. Джордж был мужчиной под пятьдесят, с сединой в густых чёрных волосах, с тросточкой из чёрного дерева, потому что хромал на правую ногу — старый перелом, полученный ещё во время войны. На нём был безупречный угольно-серый костюм в тонкую полоску, жилет, карманные часы на цепочке. Он выглядел так, будто вышел из фильма о гангстерах 1930-х. Его лицо было вежливым и непроницаемым, как у дипломата. — Привёл друга, Джисон? — спросил он, окинув Минхо взглядом. — Как тебя зовут, молодой человек? — Ли Минхо. — Кореец? — Джордж кивнул, как будто это что-то объясняло. — У меня был друг из Пусана. Хороший человек. Заходите. Лестница вниз была крутой, деревянные ступени стёрты до желобков посередине. Стены - голый кирпич, местами заляпанный извёсткой. Внизу, за тяжёлой портьерой из бархата, когда-то малинового, а теперь выцветшего до розоватого, находился клуб. Это было небольшое помещение - футов тридцать в длину, двадцать в ширину. В углу находилась маленькая сцена, на ней чёрное пианино, контрабас, несколько пультов. Сейчас на сцене играло трио: саксофонист с кожей цвета тёмного шоколада, пианист в очках с толстыми стёклами и барабанщик, который курил во время игры, и дым змеился между тарелками. Они играли блюз - медленный, тягучий, в мажорной тональности, от которой хотелось плакать. Вдоль стен стояли маленькие мраморные столики, на каждом - свеча в стеклянной банке. Свет был тусклым, свечи оплывали, воск капал на скатерти. В углах, в тени, сидели пары. Мужчины с мужчинами. Некоторые держались за руки, положив их на скатерть, так что руки были видны - а лица оставались в темноте. Минхо остановился. Его сердце забилось где-то в горле. Он знал, конечно, что такие места есть. Ещё в художественной школе ему рассказывали о подпольных клубах Сохо, о барах, где полицейские смотрят сквозь пальцы за взятку. Но он никогда в таких не был и, честно, никогда не думал, что попадет. Он всегда выбирал безопасную дистанцию - наблюдать, но не участвовать. И никогда по-настоящему не понимал, кто он. Не то чтобы избегал вопроса - он просто отодвигал его в самый дальний угол сознания, как старый негатив, который не решался проявить. В школе он смотрел на девушек - и видел красивые картинки без желания. Потом смотрел на парней - и чувствовал смутное беспокойство, которое списывал на усталость. Он целовал одну девушку на выпускном в колледже - и не почувствовал ничего, кроме вежливого равнодушия. «Просто не встретил ту самую», - говорил он себе. Но сейчас, стоя на пороге этого подвала, где мужчины танцевали с мужчинами, а в воздухе пахло джазом и свободой, он вдруг понял, что «та самая» никогда не придёт. И что всё это время он смотрел не в ту сторону. От этого осознания внутренности сжались в тугой узел - не отвращение, нет, а животный страх перед тем, что сейчас он переступит черту, которую нельзя будет стереть, как ластиком. И главное - он позволил этому странному парню, продавцу пластинок с вечно обгрызенными ногтями и дурацкой улыбкой, затащить его сюда. Без спроса. Без предупреждения. Только этот наглый, сверкающий взгляд и слова: «Хочешь, покажу?» Минхо захотелось развернуться и выбежать на улицу, в холод, в безопасный туман - но ноги не слушались, и сердце колотилось уже не в горле, а в висках. Джисон заметил его замешательство и, как будто почувствовав, что Минхо сейчас сбежит, шагнул, взял его за запястье. Пальцы были горячими, влажными, но хватка была мягкой, поддерживающей. Он аккуратно сжал кисть, возвращая Минхо в реальность. — Не бойся, — шепнул он прямо в ухо. — Здесь все свои. Никто не сдаст. Минхо хотел выдернуть рукав. Вместо этого он спросил, и голос его был хриплым: — С чего ты взял, что я свой? Джисон улыбнулся. Теперь его лицо было в двух дюймах - Минхо видел каждую пору, светлый пушок над губой, блеск глаз, отражение свечи в зрачках. — Ты не снимал ни одной девушки за два месяца, — сказал он. — Только витрины, пластинки и меня. Я не идиот. Минхо открыл рот, чтобы солгать - сказать что-то про творческий кризис, про задание от Роберта, про случайность. Но слова застряли в горле. Потому что это была правда. Он не снимал ни одной девушки. Зато у него в ящике лежало уже пять отпечатков Джисона - разных, в разных ракурсах, при разном освещении. Он снимал его украдкой, когда тот выходил курить, когда смеялся с клиентами, когда сосредоточенно перебирал пластинки. Он говорил себе, что это упражнение в портретной съёмке. Но это было не упражнение. Он остался. Джисон повёл его к столику в самом дальнем углу, у стены, где висела старая афиша джазового фестиваля в Ньюпорте. Они сели напротив друг друга. Свеча горела между ними, её пламя колебалось, отбрасывая тени на лица. — Что будешь пить? — спросил Джордж, появляясь из ниоткуда с блокнотом в руках. — Джин с тоником, — сказал Минхо. — Мне пиво, — сказал Джисон. — «Гиннес», если есть. — А если нет? — Тогда «Дабл Даймонд». Джордж кивнул и ушёл. Минхо сидел, чувствуя, как липнет к спине рубашка - от жары, от волнения, от близости Джисона. Их колени почти касались под столом. Когда Джордж принёс напитки, Минхо взял свой стакан, поднёс к губам, джин горчил можжевельником, но горечь эта была столь же сладкой, сколько и неприятной. — Почему ты такой закрытый? — спросил Джисон, глядя на него. Он уже отпил полпива, и на верхней губе осталась белая полоска пены. — Странно, что у такого, как ты, никого нет. Красивый, талантливый, с работой. А ты поселился в своей каморке с камерой и лампочками. — Может, я люблю сидеть в каморках, — сказал Минхо, не поднимая глаз. — Может. — задумчиво произнес Джисон, постукивая пальцами по стакану. — А может, ты просто боишься. — Джисон откинулся на стуле, закинул ногу на ногу. Лоферы его болтались на пальцах. — Боишься, что если расслабишься, то потеряешь контроль. А без контроля - пуф, — он раскинул свободной рукой в воздухе, изображая взрыв, — катастрофа. — Ты слишком много обо мне думаешь, не кажется? — Не совсем. Я наблюдаю. И догадываюсь. Это немного другое. — Джисон поставил стакан, наклонился вперёд, сближая их лица. — Потому что я тоже боюсь. Но я хотя бы признаю это. Минхо не выдержал. Он поднял глаза и встретил взгляд Джисона - тёплый, глубокий, не насмешливый, а какой-то... открытый. Как будто Джисон говорил: «Я такой же. Заметь. Посмотри». — Танцуешь? — вдруг спросил Джисон, потому что саксофон заиграл что-то медленное, томное, с раскачивающимся ритмом. — Нет. — Я тоже не умею. — Джисон встал, протянул руку. Его ладонь была раскрыта, пальцы чуть дрожали. — Пошли. Минхо не взял его за руку - он просто встал, сам не понимая зачем. Джисон не настаивал. Он пошёл к свободному месту в центре комнаты, там, где было чуть больше пространства, и повернулся лицом к Минхо. Танец был неуклюжим. Они не знали, куда девать руки и оба чувствовали себя неопытнами детьми. Джисон положил ладони на плечи Минхо спустя десять секунд - через ткань пиджака Минхо чувствовал тепло его пальцев. Минхо неуверенно опустил руки на талию Джисона - талия была узкой, рёбра легко прощупывались под жёлтой рубашкой. Они двигались не в ритм, потому что блюз был слишком медленным, а они слишком напряжёнными. Но они двигались. Лоб Джисона уткнулся в плечо Минхо. Его дыхание - горячее, с запахом пива и мяты - касалось шеи. Минхо закрыл глаза. В этот момент он перестал бояться того, что осталось за дверью подвала. Он чувствовал только живое тепло, биение пульса - не своего, а Джисона, который отдавался через пальцы, через грудь, через то, как их тела почти соприкасались. Никто не смотрел на них. В тёмном углу, в другом конце зала, пара мужчин целовалась, прижавшись к стене. Здесь никто не обращал внимания. Здесь это было так же естественно, как пить воду в период жажды. Они протанцевали так две песни. Или три. Минхо потерял счёт, пытаясь насладиться этим чувством спокойствия, сжимая в руках тонкую талию. Когда музыка смолкла, они стояли, не разжимая объятий. Минхо чувствовал, как его уши горят. Джисон медленно отстранился, заглянул в глаза. Его собственные глаза блестели - может быть, от свечей, а может быть, от чего-то ещё. — Спасибо, — тихо сказал Джисон. — За то что подарил мне этот танец. Минхо ничего не ответил. Только сжал пальцы на талии Джисона чуть крепче - на секунду, прежде чем разжать Они вернулись за столик. Пили. Молчали. Иногда их пальцы встречались, когда они одновременно тянулись за солонкой. Каждый раз Минхо отдёргивал руку. Каждый раз Джисон улыбался. В три часа, когда они вышли на улицу, Лондон спал - редкие машины, ещё более редкие прохожие. Фонари горели жёлтым, и туман снова поднимался из мостовых. Джисон закурил свои «Senior Service», без фильтра, затянулся глубоко и нелепо кашлянул от дыма. — Так, — сказал он, выдыхая струю в ночное небо. — Теперь мы знаем друг о друге больше, чем раньше. — Что именно мы знаем? — спросил Минхо, пряча руки в карманы пальто. — Что мы оба... как это сказать... нестандартные. — Джисон усмехнулся, раздавил окурок о стену. — И что ты умеешь танцевать, даже когда говоришь, что не умеешь. — Я не умею. — Упирался Минхо, игнорируя озвученную вслух правду о том, чего он так старался не касаться. Джисон повернулся к нему, и в свете фонаря его лицо выглядело бледным, почти призрачным. — Слушай, Минхо. Я не знаю, что это было. Но я не хочу, чтобы это прекращалось. Минхо смотрел на него. Внутри всё кричало: "Остановись, пока это не зашло слишком далеко. Ты не имеешь права хотеть этого. Ты не должен был позволять ему прикасаться к себе, не должен был танцевать, не должен был чувствовать тепло его дыхания на своей шее. Потому что если тебе понравилось - а тебе, чёрт возьми, понравилось, ты до сих пор чувствуешь его пальцы на своих плечах, и это даже хуже, чем любой полицейский рейд, - то обратной дороги не будет. Потому что ты только что встретил его. И это разрушит всё, что ты строил годами. Работу. Семью. Репутацию. Себя прежнего. Остановись, пока ещё можешь. Скажи ему, что это была ошибка. Уйди. Забудь. Спрячь этот вечер в самый тёмный угол тёмной комнаты и никогда не проявляй эту плёнку". Но губы сложились в другие слова: — Не прекратится. Они разошлись в разные стороны - Джисон в Фитцровию, Минхо на Эджвер-роуд. Но прежде чем расстаться, Джисон сказал: — Завтра.... Обрати внимание. Синяя пластинка на витрине - парк. Красная - клуб. Белая - моя комната. — Откуда ты найдешь белую пластинку? — спросил Минхо. — Украду у Джо. — Джисон улыбнулся и исчез в тумане. Минхо шёл домой, сжимая в кармане пустую банку из-под колы, которую забыл выбросить. Он нёс её как талисман. Всю дорогу он твердил себе, что это просто игра, что он сможет остановиться в любой момент. Он врал себе. И заранее знал это.