afterimage.

Июнь 1966 года. Студия Роберта Уитби, Карнаби-стрит, 38 В начале июня Лондон накрыло раннее тепло. Столбик термометра поднялся до двадцати двух градусов - непривычно жарко для этого времени года, и город вспотел, как рабочий в котельной. Запах гудрона, нагретого асфальта и цветущего жасмина смешивался с выхлопными газами и запахом жареных сосисок от уличного киоска на угле Карнаби и Бьюкенен-стрит. В студии было нечем дышать. Окна выходили на юг, и солнце с утра било через тонкие шторы, превращая помещение в оранжерею. Роберт Уитби, грузный мужчина с жидкими русыми волосами и красными прожилками на щеках, сидел в одних подтяжках и расстёгнутой рубашке, обмахиваясь журналом Playboy 1964 года. Он диктовал Минхо список заданий на неделю, попивая тёплую солодовую. Минхо стоял у стола проявки, записывая карандашом в блокнот с кожаной обложкой: · Понедельник: 10:00 — съёмка для Vanity Fair (модель Сара, локация: крыша). · Вторник: 14:00 — интервью с дизайнером (Mary Quant showroom). · Среда: футбольное поле? портреты продавцов Carnaby Street. Три магазина. — Третьим будет пластиночный магазин, этот, как его... — Роберт щёлкнул пальцами, пытаясь вспомнить. — «Rock On». Старый Джо согласился, но только если мы не будем мешать продажам. Сделай ему портреты продавцов. Хозяин не нужен, он не продаст ни одного журнала своей кислой мордой. Сними молодого парня - того, странного, с громким голосом. Чтобы выглядело по-модному. Минхо не спросил, о ком именно идёт речь. Он знал. Единственный странный парень в «Rock On» с громким голосом - Хан Джисон, который уже два месяца как не выходит у него из головы. Каждый раз, когда Минхо проходит мимо витрины, он ловит себя на том, что замедляет шаг, заглядывая внутрь - не стоит ли Джисон у прилавка, не дурачится ли с покупателями, не напевает ли что-то себе под нос. Он заметил, что у Джисона шесть разных рубашек, которые он носит по кругу, и что на левой руке у него нет часов - вместо них красная нитка, которую он никогда не снимает. Когда Минхо попытался рассмотреть её через объектив издалека, выяснилось, что это просто дешёвый браслет, наверняка купленный на каком-то рынке за шилинг. «Это просто работа, — сказал себе Минхо. — Ты фотографируешь людей. Он будет одним из многих». Мысль была такой же убедительной, как обещание бросить курить после следующей пачки. Съёмка была назначена на среду, 15 июня, на три часа дня - время, когда в магазине наименьший поток клиентов. Минхо пришёл за пятнадцать минут до начала. Он нёс с собой два софита на складных ножках, один отражатель в чехле, сумку с объективами (50 миллиметров и широкоугольник 28 миллиметров) и камеру Pentax на ремне через плечо. Чёрный костюм был из тропической шерсти, дышащей, но всё пот равно выступил на спине, пока он тащился вниз по лестнице от студии. Когда он толкнул дверь «Rock On», звеня колокольчиком, внутри было пусто. Джо сидел за прилавком, читая газету The Daily Mirror с заголовком «Wilson promises wage freeze». Он поднял глаза, кивнул на Минхо и ткнул пальцем куда-то за спину. Джисон стоял в углу у дивана, разбирая коробку с новыми синглами. На нём снова была рубашка - на этот раз ярко-жёлтая в крупный красно-оранжевый цветок, совершенно немыслимая комбинация. Штаны - чёрные, узкие, с заплаткой на левом колене. Туфли - дешёвые лоферы из искусственной кожи, с протёртыми носами. Обычно джинсы, но сегодня это что-то более презентабельное, будто он готовился к съёмке, хотя делал вид, что ему всё равно. Джисон не обернулся, но по тому, как его спина напряглась, Минхо понял - он знал, кто вошёл. — Надеюсь, ты пришел сделать меня знаменитым? — спросил Джисон, не поднимая головы. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалась иголка. — Пришёл сделать свою работу, — ответил Минхо, ставя софиты на пол. Каждый штатив звякнул металлом. Он начал разворачивать отражатель, серебристая ткань выскользнула из чехла и вспыхнула бликом. — Встань у витрины с пластинкой в руке. И не улыбайся. — Почему не улыбаться? — Джисон наконец повернулся. Его лицо было свежим, загорелым - он гулял на выходных? Или просто от жары? Брови были приподняты, на губах заиграла привычная, чуть дерзкая улыбка. — У меня красивая улыбка. — Слишком фальшивая, — отрезал Минхо. Он щёлкнул замками софитов, проверил лампы — мягкий дневной свет. Он сказал это нарочито жёстко, чтобы установить дистанцию. Но в ту же секунду увидел, как лицо Джисона изменилось. Улыбка сползла, как краска с мокрой стены. Осталось что-то другое - раненое, неуверенное, то, что Джисон обычно прятал за громким смехом и дурацкими шутками. Он отвернулся, закусил нижнюю губу. Постоял так, потом снял с полки первую попавшуюся пластинку - какой-то джазовый альбом, неважно - и пошёл к витрине. Витрина «Rock On» выходила на Карнаби-стрит, но была узкой, вдавленной в стену. Солнце просвечивало сквозь запылённое стекло, создавая на полу полосы золотистого света. Джисон встал в этот свет, прислонившись к стойке с пластинками, и поднял альбом на уровень груди. Он не улыбался. Он смотрел куда-то мимо объектива, в пустоту, и лицо его было отстранённым, почти печальным. Минхо поднял камеру. Через видоискатель мир стал другим - кадрированным, очищенным от лишнего. Он увидел Джисона по-новому: не как назойливого парня с лестницы, а как фигуру в композиции. Линия его плеча, поворот головы, блик на потных висках, тень от пластинки на груди. И главное - то, как свет обтекал его лицо, делая его одновременно мягким и острым. Минхо сделал три кадра. Быстро, почти автоматически. Щёлк-щёлк-щёлк. Каждый щелчок звучал как удары сердца - его собственного, которое колотилось куда быстрее, чем требовалось. — Готово, — сказал он и опустил камеру. Джисон тут же ожил, как кукла, в которой провернули ключик. Он подошёл к Минхо, заглядывая через его плечо на камеру. От него пахло потом - не противно, а остро, как от нагретой кожи и дешёвого мыла «Pears». И травой - наверное, на обеденном перерыве курил с Яном. Почему Минхо вообще об этом думал? — Покажи, — потребовал Джисон. — Не сейчас. Плёнку нужно проявить. — Эй, но там же моё лицо. Я имею право увидеть, как я выгляжу. — Ты не похож на себя, когда начинаешь притворяться, — сказал Минхо, отступая на шаг. Он снял объектив, закрутил крышку. — Будь честным. Вот что по-настоящему красиво. Он не понял, зачем сказал эти слова. Просто они вырвались сами, как случайный выдох. Джисон замер. Его глаза расширились - эти тёмные, бездонные глаза, в которых сейчас появилось что-то похожее на удивление. Не на обиду. На удивление от того, что его увидели. — Ты всегда такой серьёзный, — медленно спросил Джисон, — или только при мне? Минхо хотел ответить холодно, соблюдая границы. Вместо этого он сказал правду: — Ты не настолько особенный. Он сам удивился резкости. Но Джисон только усмехнулся - уголками губ, одними глазами. — А вот и нет, — сказал он, сделав полшага вперёд. Теперь они стояли так близко, что Минхо видел крошечный шрам на линии челюсти Джисона и крошку от печенья, застрявшую в вороте его жёлтой рубашки. — На не особенных так не смотрят. — Прошептал Джисон, наклоняя голову в бок. Минхо почувствовал, как кровь приливает к ушам. Он знал, что в этот момент они становятся розовыми - единственная часть его тела, которую он не умел контролировать. Он резко развернулся, начал собирать оборудование, запихивая софиты в чехлы, не глядя, путая ножки. — У меня сроки, — бросил он через плечо. — Роберт ждёт. — Удачи, — услышал он за спиной голос Джисона - уже без иголки, а с какой-то странной теплотой. — Снимки. — он щелкнул пальцами в воздухе, привлекая внимание. — Я хочу их увидеть, когда они будут готовы. Минхо вышел, не удосужившись ответить. На улице воздух ударил в лицо, ещё более влажный, чем в магазине. Он постоял секунду, прижимая камеру к груди, и почувствовал, что его пальцы дрожат. Не от усталости. От чего-то другого, непонятного, чего-то что он отказывался называть своим именем.

***

Тёмная комната в студии была переоборудованной кладовкой: четыре фута на шесть, без окон, с красным фонарём, подвешенным на голом проводе. Вдоль стены - ванночки с проявителем, стоп-ванной и закрепителем, все из нержавейки, с потёртыми краями. Сушилка для плёнок - две верёвки, натянутые над головой, с металлическими прищепками. В углу стоял старый бачок для проявки с треснутой крышкой, которую Минхо заклеил синей изолентой. Воздух в комнате был плотным, как в банке. Пахло уксусной кислотой, являвшейся остановочным раствором, гидрохиноном, лёгкой кислинкой метола - тот самый химический запах, который Минхо полюбил как запах возможностей. Здесь, в полной темноте, кроме красного приглушённого света, он чувствовал себя в безопасности. Здесь он мог быть собой. Он зарядил плёнку в спираль бачка. В темноте, наощупь, его пальцы двигались быстро и точно - столько раз он это делал, что мог бы с закрытыми глазами. Но сегодня руки подвели: спираль заела, и плёнка перекосилась. Он выругался шёпотом на корейском - словом, которое мать говорила, когда роняла утюг на ногу. Наконец бачок закрылся. Минхо залил проявитель - разведённый 1:1 с водой, температура 20°C по термометру, который всегда плавал на поверхности. Время: десять минут. Он не сел ждать. Не стал заниматься параллельными делами. Он стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и слушал, как тикает секундомер. В голове крутились цифры. Перед глазами возникло улыбающееся лицо с пронзающим взглядом. Джисон заметил. Значит, он тоже следил за Минхо. Не просто смотрел, а наблюдал. Это говорило о чём-то - о внимании, о навязчивости, о том, что граница между ними истончается, как старая простыня на окне, как бы Минхо не старался проводить ее заново. «Ты не настолько особенный». Ложь. Если бы не был особенным, Минхо не сидел бы сейчас в тёмной комнате, переживая о том, как получились три кадра. Если бы не был особенным, Минхо не запомнил бы название его духов, точнее, никаких духов, просто мыло «Pears», которое стоило один шиллинг в лавке на Кенсингтон-хай-стрит. Если бы не был особенным, Минхо не думал бы о нём, лёжа в своей постели, в комнате над пекарней, глядя на трещину в потолке, похожую на карту Африки. Десять минут прошли. Он слил проявитель, залил стоп-ванну - уксусная кислота, резкий запах, заставляющий глаза неприятно щипать. Минута. Потом закрепитель, ещё пять почти мучительных минут. Промывка. И наконец он повесил плёнку сушиться, включив обычный свет - голую лампочку на потолке. Плёнка висела прямо перед ним - прозрачная полоска с тридцатью шестью крошечными мирами. Он достал лупу и начал просматривать. Первые двадцать кадров, как обычно, настройка света, тестовые снимки стены, рука Джо, держащая газету. Ничего. Но на двадцать первом кадре - он. Сначала Минхо показалось, что фокус ушёл. Но нет, фокус был идеальным. Просто снимок был не о лице, а о чем-то другом - о свете, который разбивался о стекло витрины, о тени от пластинки, пересекающей грудь Джисона, о его глазах, устремлённых в никуда. В этом кадре не было улыбки, не было позы. Был человек, который жил свою жизнь так, как хотел. И он был настолько настоящим, что это вызывало зависть. У Минхо перехватило дыхание. Он смотрел на негатив - инвертированные тона, где тени были светлыми, а свет тёмным - и видел правду. Этот парень был правдивым. Не катастрофой, как он уже описал его ранее. Правдой. Он проявил отпечаток - поставил увеличитель на нужную высоту, сфокусировал, выставил диафрагму 5.6, экспозиция 8 секунд. Бумага «Ilford», глянцевая, средняя контрастность. Когда отпечаток упал в проявитель, изображение начало проступать медленно, как воспоминание из тумана. Сначала тени, потом света, потом лицо - и Минхо смотрел, как оно возникает, и чувствовал, что внутри у него что-то обрывается. Он достал отпечаток щипцами, прополоскал в воде, повесил сушиться. Чёрно-белый Джисон смотрел на него с фотографии - серьёзный, невесёлый, естественно красивый. Минхо взял карандаш и на обороте написал: «Плёнка № 12. Негативы не уничтожать». Он соврал. Это была тринадцатая плёнка. Но тринадцать Минхо всегда считал несчастливым числом. А ему хотелось верить, что этот снимок принесёт ему счастье. Ну, или хотя бы удачу. Он убрал отпечаток в конверт, потом в ящик стола, под старые журналы. Никто не должен был его увидеть. Но он сам будет смотреть на него каждую ночь. Он уже знал это.