afterimage.

Октябрь - Напряжение, как струна перед разрывом. К октябрю двойная жизнь стала рутиной. У Минхо было расписание: понедельник, среда, пятница - Маргарет. Ужины, иногда театры, однажды конная прогулка - тогда он понял, что ненавидит лошадей. Вторник, четверг, воскресенье - Джисон. Родной парк, подвал, редко - украденные часы в комнате Минхо над пекарней, когда родители уже спали. Суббота - работа и бессонница. Тело уставало. Минхо похудел - костюм сидел мешковато, пришлось ушить на дюйм. Под глазами залегли тени, и Роберт заметил: «Ты спишь мало, парень. Девушка замучила?» Минхо отшутился, хотя все его внутренности содрогнулись в отвращении от одной лишь мысли о том, что это могло бы быть правдой. Джисон тоже изменился. Он стал тише в магазине, меньше дурачился с покупателями. Джо спросил, не болен ли он. Джисон ответил, что просто устал от жары. Но в блокноте под матрасом строчки становились короче и злее: «сегодня он опоздал на час. был с ней. я сидел в парке и считал голубей. их было семнадцать. я ненавижу голубей и ожидание». Однажды в подвале, в конце октября, за неделю до рейда, Джисон пришёл с синяком на скуле. Минхо увидел его при свете свечи и замер: — Кто тебя ударил? — Никто. Упал с лестницы, — сказал Джисон, но его глаза бегали. — Не ври мне. Джисон помолчал, потом выдохнул: — Ян. Мой сосед, гитарист. Он зашёл в комнату и увидел твою фотографию, которую я держу под подушкой. Спросил, что это за парень. Я сказал, что друг. Он сказал: «Друга так не обнимают». И ударил. — Он ударил тебя за то, что ты меня... — Минхо не договорил. — Он ударил меня за то, что я не такой, как он. — Джисон усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Не переживай. Я перееду. Нашёл комнату на Бервик-стрит, прямо над баром. Дешёво, потому что там течёт крыша. — Ты не можешь жить один. Это опасно. — Опасно жить с гомофобами, — отрезал Джисон. — Я сам решаю. Минхо хотел заплатить за комнату - у него были сбережения, копилка в жестяной банке. Но он не предложил, потому что знал: Джисон не возьмёт. Гордость у него была твёрже алмаза. В ту ночь они танцевали в подвале дольше обычного. Блюз сменился свингом, потом снова блюзом. Джисон прижимался к Минхо так, что тот чувствовал его сердцебиение через два слоя одежды. Это был не просто танец. Это было прощанием с чем-то, чего у них никогда не было в полной мере. — Если нас поймают, — прошептал Джисон в плечо Минхо, — что ты скажешь полиции? — Скажу, что ты мой кузен. — Кузены так не обнимаются. — Тогда скажу, что я тебя снимал для журнала. Типа «Лондонские ночи». — А если обыщут? — Тогда... — Минхо поцеловал его в макушку, в завиток волос, который пах дымом и яблочным шампунем. — Тогда я скажу правду. И плевать. Джисон поднял голову, заглянул в глаза. В его взгляде было недоверие, смешанное с надеждой - той опасной надеждой, которая убивает медленнее боли. — Ты не сделаешь этого, — тихо сказал он. — Ты слишком много боишься. — Возможно. Но не больше, чем потерять тебя. — Безнадежно и безрассудно, — ответил Джисон и уткнулся лицом в шею Минхо. Свеча догорела до конца. Воск растёкся по стеклянной банке. Они остались в темноте, прижавшись друг к другу, пока Джордж не зажёг новую.

***

Начало ноября - Маргарет настаивает, Джисон отступает. 3 ноября Маргарет позвонила в студию. Минхо взял трубку, услышал её голос, как всегда жизнерадостный: «Ли, дорогой, папа хочет пригласить тебя на Рождество в их поместье в Графстве. Ты же приедешь, правда?» Рождество. Обычно любимое время года для Минхо должно было наступить через семь недель. Минхо представил себе: огромный дом, камин, ёлка, подарки. И он, сидящий в кресле, притворяющийся женихом. Весь вечер, а может быть, даже все две недели. — Я подумаю, — сказал он. — Подумай быстрее, — ответила Маргарет с ноткой металла в голосе. — Папа не любит, когда ему отказывают. Он положил трубку и долго смотрел на телефон. Потом пошёл в тёмную комнату, проявил плёнку, которую снял вчера - портрет Джисона на фоне Кенсингтонского сада. На этом снимке Джисон смеялся, запрокинув голову, и в его смехе было столько жизни, что Минхо показалось, будто фотография горит у него в руках. Он спрятал её в конверт с надписью «Плёнка № 24. Оставить себе навсегда». В этот же вечер он пришёл к Джисону в новую комнату на Бервик-стрит. Комната была крошечной - восемь футов на шесть - с окном, выходящим на кирпичную стену. Кровать - раскладушка со скрипучими пружинами, стол из ящиков, покрытый клеёнкой. На стенах постеры: The Who, Боб Дилан, и фотография Минхо, которую Джисон сделал сам, на старый полароид, одолженный у Питера: Минхо спит, свернувшись калачиком на диване в студии, с камерой на животе. Минхо сел на раскладушку, заскрипел пружинами. Джисон стоял у окна, курил, выпуская дым в форточку. — Маргарет зовёт меня на Рождество, — сказал Минхо. Джисон не обернулся. — Поедешь? — Не знаю. Если откажусь, контракт могут разорвать. — Тогда поезжай. — Голос Джисона был пустым. — Что нам это Рождество? Мы - бедные. Все эти ёлки, подарки... фальшь. — Это не фальшь. Я хочу быть с тобой. — Ты не можешь быть со мной. Ты нужен ей, её папе и их дурацким универмагам. А я - твоя отдушина. Как дом отдыха. Место, где ты снимаешь стресс. — Джисон затушил сигарету о подоконник, оставив чёрный след. — Я устал быть твоим секретом, Минхо. Я хочу, чтобы меня выбирали. Не по вечерам по вторникам и четвергам. А всегда. Он повернулся. Его лицо было напряжённым, но глаза оставались сухими. — Ты когда-нибудь выберешь меня по-настоящему? Не в парке, не в подвале. Не на пять минут перед тем, как сбежать домой. А перед людьми? Минхо молчал. Он хотел сказать «да», но язык не поворачивался. Потому что «да» означало потерять всё: работу, студию, уважение родителей, будущее. И приобрести любовь, которая по закону была преступлением. — Я подумаю, — повторил он. Те же слова, что сказал Маргарет. Джисон усмехнулся - криво, с горечью. — «Подумаю» — это то же самое, что «нет», но вежливое. Убирайся. — Джисон... — Убирайся, Минхо. Пока я не сказал что-то, о чём пожалеем оба. Минхо встал, пошёл к двери. У порога остановился. — Я люблю тебя, искорка. — сказал он. В первый раз вслух. Слова ударились о стены комнаты, как выстрелы, и повисли в воздухе, тяжёлые, невесомые одновременно. Минхо показалось, что он только что прыгнул с обрыва - и не знает, есть ли внизу вода. Джисон не ответил. Минхо закрыл дверь, вышел на улицу. Ночь была холодной - начало ноября, туман, лужи покрылись тонкой коркой льда. Он шёл и чувствовал, как слова «я люблю тебя» повисли в воздухе, неприкаянные, как птицы, которым некуда лететь.

***

А через четыре дня случился рейд.