afterimage.

20 ноября 1966 года, воскресенье. Сохо, Бервик-стрит, подвал Джорджа. 22:47. Ноябрь пришёл в Лондон мокрым снегом, который таял, не долетая до земли, оставляя на одежде липкую изморось. Ветер дул с востока, с Эссекса, принося запах ферм и влажной шерсти. На Бервик-стрит фонари горели тускло, как будто экономили электричество, и их свет тонул в лужах, покрытых нефтяной радужной плёнкой. К подвалу вели старые бетонные ступени, стёртые до блеска тысячами ног. Перила шатались - одна из стоек была заменена на арматурину, торчащую криво и некрасиво. Дверь - массивная, дубовая, с врезным замком, который Джордж менял трижды за два года. Над дверью висела табличка «PRIVATE», кто-то подрисовал к ней фломастером ухмыляющуюся физиономию. Внутри было тепло - два масляных радиатора гудели не переставая, нагревая воздух до температуры, при которой хотелось расстегнуть воротник и закатать рукава. Пахло жареным луком , пока Джордж готовил суп для постоянных гостей, табачным дымом, лавандовым одеколоном одного из посетителей и чем-то сладковатым, похожим на карамель - девушка в углу жевала ириски из кинотеатра. Джисон сидел за своим обычным столиком в углу, у стены с афишей Ньюпортского фестиваля. На нём был старый свитер - меланжевый, с вытянутыми манжетами, который он купил в секонд-хенде на Поробелло за один шиллинг. Свитер был на два размера больше, и Джисон то и дело поправлял ворот, который съезжал на плечо. Джинсы - чёрные, узкие, с протёртыми коленями и множеством заплаток по всей длине. Волосы он не мыл два дня, и они висели сосульками, падая на глаза. Перед ним стояла кружка тёмного эля, почти полная. Он не пил. Он вертел в пальцах монетку - старый пенни 1941 года, который нашёл в кармане куртки. Монетка перекатывалась по костяшкам, переворачивалась, и на её реверсе был изображён Британия с трезубцем. Джисон смотрел на неё, но не видел. Он ждал. Минхо должен был прийти в девять. Сейчас было без пятнадцати одиннадцать. Он опаздывал уже второй час. Джисон знал, почему. Сегодня был воскресный ужин у родителей Маргарет - её мать пекла индейку, отец наверняка открывал бутылку кларета 1952 года. Минхо не мог отказаться. Он даже не позвонил, в воскресенье студия была закрыта, а телефона в комнате над пекарней не было. Джисон знал всё это. И всё равно каждая минута ожидания впивалась в кожу, как заноза. Он считал удары своего сердца, синхронизируя их с тиканьем часов над баром. Семьдесят восемь ударов в минуту. Слишком много для покоя. Слишком мало для жизни. Он вспомнил их последний разговор - пять дней назад, когда он выгнал Минхо из своей новой комнаты. «Убирайся, пока я не сказал что-то, о чём мы пожалеем оба». Минхо тогда сказал «я люблю тебя» - в первый раз. И Джисон не ответил. Он стоял у окна, смотрел в кирпичную стену, и слышал, как шаги Минхо удаляются по лестнице. Он не побежал за ним. Он не крикнул «я тоже». Он просто закурил новую сигарету и почувствовал, как внутри всё рассыпается, как остывшая зола. Потом они не виделись четыре дня. Джисон не ходил в подвал, Минхо не показывался на Карнаби, Джо сказал, у него была съёмка за городом, в Суррее. Сегодня, в воскресенье, Джисон всё же пришёл. Потому что надежда - она как костёр: даже когда зальёшь водой, угли тлеют под пеплом. Он написал Минхо записку и сунул под дверь студии: «Сегодня. Подвал. В 9. Красная пластинка. Приходи, если ещё не забыл, как я выгляжу». Тот не пришёл к девяти. Не пришёл к десяти. Сейчас было без пятнадцати одиннадцать, и Джисон уже перестал ждать. Он просто сидел, пил эль и смотрел, как Джордж протирает бокалы за барной стойкой. — Джисон, — сказал вдруг Джордж, подходя к столику. Его голос был низким, но каким-то необычно напряжённым. — Ты кого-то ждёшь? — Уже нет. — Хорошо. Потому что у меня плохое предчувствие. — Джордж оглянулся на дверь, потом на окна, затянутые тяжёлыми портьерами. — Сегодня днём мимо прошёл полицейский. Посмотрел на дверь и задержался. Я такие взгляды знаю. — Может, просто бродяга. — Нет. — Джордж покачал головой. Его седые виски блеснули в свете свечи. — Ты молодой, ты не помнишь пятьдесят третий. Рейды на Сохо. Арестовывали всех подряд - в кафе заходили, в парикмахерские, в клубы. Двери выбивали ногами. — Он помолчал. — Если что - чёрный ход через кухню, наверх, в переулок. Не вздумайте бежать через парадный. — Спасибо, Джордж. — Не благодари. И скажи своему молчаливому другу, чтобы он научился врать лучше. Его взгляд на тебя - как прожектор. Джордж отошёл. Джисон остался один. Он допил эль, поставил кружку на стол. Взял монетку и сунул в карман джинсов. Нащупал там дыру, просунул палец. Заусенец на большом пальце зацепился за нитку, вызвав неприятную боль во всем теле. Он уже собирался уходить - встал, накинул пальто - когда дверь подвала открылась. Это был Минхо. Он вошёл быстро, почти вбежал, отряхивая с волос мокрый снег. На нём было пальто - чёрное кашемировое, расстёгнутое, под ним костюм-тройка, но галстук ослаблен, воротник расстёгнут на две пуговицы. Он тяжело дышал - не от бега, от напряжения. Щёки раскраснелись, глаза горели. — Я смог уйти от них, — сказал он, почти не здороваясь, садясь напротив. — Сказал, что у меня мигрень. Они поверили. — У тебя нет мигрени, — заметил Джисон, глядя на него исподлобья. — Нет, но это единственная болезнь, которую они понимают. — Минхо перевёл дыхание. — Джисон, прости за пятницу. За ту ночь. Я не должен был уходить, не услышав ответа. — Ответа на что? — На... — Минхо опустил взгляд на стол, увидел пустую кружку, перевёл взгляд на свои руки, лежащие на скатерти. Пальцы дрожали уже не от холода. — На то, что я сказал. Что люблю тебя. Джисон молчал. Свеча между ними колыхалась, отбрасывая тени на их лица - огромные, искажённые, будто они были не людьми, а персонажами античного театра. — Ты опоздал на два часа, — наконец сказал Джисон. — Я уже решил, что ты не придёшь. Что ты выбрал ужин с ними. — Я пришёл. — Пришёл. А завтра снова будешь с ней? И послезавтра? И на Рождество? — Джисон... — Нет, ответь. — Голос Джисона стал твёрже, но в нём не было злости. Была усталость - такая глубокая, что, казалось, она выела его изнутри, оставив только оболочку. — Ты будешь с ней, потому что боишься. А я буду ждать. Снова. И снова. И однажды я не дождусь. Потому что устану. Минхо протянул руку через стол. Его пальцы коснулись пальцев Джисона - тех, с обгрызенными ногтями, с заусенцами, с запёкшейся кровью на мизинце. Он взял его руку в свою, переплёл пальцы. — Не надо, — сказал он. — Пожалуйста. Я знаю, я трус. Я знаю, что причиняю тебе боль каждым ужином с ней, каждым цветком, каждой ложью. Но я здесь. Я пришёл. Среди всех моих «нет» и «не могу» есть одно «да». Оно тебе. Только тебе. Джисон посмотрел на их сплетённые руки, на контраст: белая, ухоженная кожа Минхо, тонкие пальцы без единой заусеницы, и его собственные, красные, искусанные, с грязью под ногтями. Такие разные. Но так правильно смотрятся вместе. — Я не хочу быть твоим тайным убежищем, — тихо сказал Джисон. — Я хочу быть твоим... всем. — Ты и так всё для меня, — ответил Минхо. — Всё, что имеет значение в этой чертовой жизни. Они сидели так, не замечая времени. Блюз играл что-то медленное, саксофон плакал как живой. В углу кто-то смеялся - двое мужчин в одинаковых свитерах обсуждали фильм Годара. За соседним столиком пара пила портвейн и смотрела друг на друга так, будто больше не существовало никого. Джордж проходил мимо, бросил взгляд на их руки, но ничего не сказал. Только поправил скатерть и поставил новую свечу, когда старая догорела. В 23:15, когда за окнами, за задернутыми портьерами, за кирпичной стеной, за слоем влажного снега, уже совсем стемнело, а в подвале осталось человек двенадцать, случилось то, чего боялся Джордж. Дверь не открылась. Её выбили.

***

Звук был такой, будто кто-то ударил по глыбе льда кувалдой. Дубовая дверь треснула в районе замка, щепки полетели в разные стороны. Чья-то нога в тяжёлом ботинке ударила второй раз, и дверь распахнулась, впуская холодный воздух и жёлтый свет уличных фонарей. На пороге стояли люди в форме и в штатском. «Полиция! Всем оставаться на местах!» — заорал тот, кто был впереди, высокий, с красным лицом и с софитом в руке, направленным в зал, как прожектор. Джисон почувствовал, как всё внутри превратилось в лёд. Его рука в руке Минхо сжалась до хруста. Минхо резко отдёрнул пальцы - инстинкт, встроенный в кости, - и накрыл их сцепленные руки салфеткой, лежавшей на столе. — Не двигайся, — одними губами прошептал Минхо. — Не смотри на них. Смотри на меня. Джисон смотрел. В глаза Минхо. В эти чёрные, спокойные внешне глаза, в которых сейчас плескался настоящий ужас - не тот, который он изображал перед Маргарет, а тот, который прожигал насквозь. Полицейские рассредоточились по залу. Трое в форме, двое в штатском. У одного из штатских был блокнот и авторучка, он записывал имена. Другой, с фотокамерой, обходил столики, снимал всех подряд. — Документы! — рявкнул краснолицый. — У всех документы! Джордж вышел из-за стойки, спокойный, как удав. Встал перед полицейским. — У меня есть разрешение на продажу алкоголя до полуночи, — сказал он ровно. — Но у тебя нет разрешения на гомосексуальные сборища, — ответил краснолицый с усмешкой. — Не трясись, старик. Мы просто проверим всех и уйдём. — У нас джаз-клуб. Здесь семьи, — Джордж не сдавался. — Посмотрите, вон мужчина с женщиной, — он кивнул на пару в углу. — А вон там, — полицейский ткнул пальцем в сторону, где двое мужчин сидели слишком близко, слишком напряжённо, — там мужчина с мужчиной. Семья? — Он сплюнул на пол. — Я не знаю, как у вас там, в деревнях, но в Англии это преступление. Он посмотрел в сторону Минхо. Их разделяло метров десять, но взгляд полицейского был как лазер. Минхо не отвёл глаза. Он смотрел ровно, но не вызывающе - так смотрят на незнакомца в автобусе, без интереса, без страха. Его пульс был, наверное, двести ударов в минуту, но лицо оставалось мраморным. Джисон рядом трясся. Не внешне - внутри. Он чувствовал, как его желудок сворачивается в узел, как ладони становятся липкими от пота, как кончики пальцев немеют. Он не боялся за себя - он боялся за Минхо. За то, что их найдут. За то, что плёнки в студии - те самые, с его лицом, - попадут в руки полиции. За то, что Минхо потеряет всё. — Встать! — скомандовал полицейский, подходя к их столику. — Документы! Минхо полез во внутренний карман пиджака, достал бумажник. Вынул удостоверение личности - синюю карточку с фотографией, где он был на два года моложе и с более короткими волосами. Протянул. — Ли Минхо, 23 года, ассистент фотографа, — прочитал полицейский вслух. — Вы гражданин? — Натурализованный, — ответил Минхо. — 1963 год. — А он? — Полицейский кивнул на Джисона. Джисон дрожащей рукой полез в карман джинсов. Бумажник был потёртым, кожаным, с оторванным уголком. Он достал карточку - та была заляпана чем-то коричневым, похожим на краску из гаража, где Джисон помогал кому-то красить стены. — Хан Джисон, 20 лет, продавец в магазине пластинок, — прочитал полицейский, скривившись. — Ваш адрес? — Бервик-стрит, 14, комната 3, — выдавил Джисон. — Вы часто бываете в этом заведении? — Я... иногда. Слушаю джаз. — Джаз, — полицейский усмехнулся. — Да, джаз. — Он вернул документы, убрал блокнот. — Ладно, сидите пока. Он отошёл к следующему столику, где два парня в кожаных куртках сидели, вжав головы в плечи, и смотрели в пол. Один из них заплакал, когда полицейский потребовал документы. В наступившей тишине было слышно, как плач переходит в икоту. Минхо медленно выдохнул. Он взял салфетку со стола, не ту, которой были накрыты их руки, а другую, и вытер лоб. Под мышками рубашка промокла насквозь. — Они уйдут, — прошептал он. — Ничего не найдут. Мы просто сидим, пьём, слушаем музыку. Мы ничего не делаем. — Мои руки на столе, — так же шёпотом ответил Джисон. — Они не видели. — Не видели. В этот момент фотограф в штатском с фотоаппаратом подошёл к ним. Он был маленьким, лысеющим, с жидкими усиками. Его камера щёлкнула, выплюнув белую карточку, на которой медленно проступало изображение. — Улыбочку, — сказал он Джисону. — Для истории. Джисон не улыбнулся. Он смотрел прямо в объектив - и на плёнке, которая сейчас проявлялась, у него было лицо человека, который готов ко всему. Фотограф отошёл. Полицейские собрались в центре зала, обсуждая, кого задержать. Трое парней уже стояли у стены, с руками, заведёнными за спину. Они были бледными, их губы дрожали. Один, в модной рубашке с цветочным узором, плакал навзрыд, повторяя: «Я ничего не делал, я просто сидел». — Заберём этих троих, — сказал краснолицый своему коллеге. — Остальные - расходятся под расписку. У нас нет ресурсов возить всех в участок. — А те двое? — спросил другой, кивая в сторону Минхо и Джисона. — Выглядят подозрительно. — У них документы в порядке. И они не держались за руки, когда мы вошли. — Могли убрать. — Могли. Но мы не поймали. Краснолицый подошёл к ним в последний раз. Склонился, опёршись руками о стол. От него пахло потом, дешёвым одеколоном и табаком. — Знаете что, мальчики, — сказал он тихо, чтобы слышали только они. — Мне плевать, что вы делаете в своей постели. Но этот клуб я закрою. Если вы умные - больше сюда не ходите. И вообще... — он посмотрел на Минхо, — учитесь притворяться лучше. Один ваш взгляд на этого парня, — он кивнул на Джисона, — говорит больше, чем любые документы. Он выпрямился, крикнул: «Всем выходить по одному!», и пошёл к двери. Через десять минут в подвале остались только Джордж, Минхо, Джисон и старый саксофонист, который так и не перестал играть - тихо, едва слышно, будто музыка была единственным, что могло удержать стены. Джордж подошёл, положил руку на плечо Минхо. — Забирай его и уходи, — сказал он. — Чёрным ходом, как я учил. И не возвращайтесь ближайшие месяцы. Может быть, я откроюсь снова. А может, нет. — Джордж... — начал Джисон. — Не сейчас, мальчик. — Старик покачал головой. — Живи. Это единственное, что мы можем сделать.

***

Они вышли через кухню - узкий коридор, заставленный ящиками с консервами, банками с чаем, мешками с мукой. Дверь выходила в переулок, где пахло мусором и бензином. Снег перестал идти давно, но было холодно, и дыхание облачками вырывалось изо рта. Джисон прислонился к стене и медленно сполз вниз, сев на корточки. Его колено дрожало. Он уткнулся лицом в ладони и сделал несколько глубоких вдохов - как учили? Он не знал, кто и когда учил. Просто организм сам нашёл этот способ. Минхо стоял рядом, глядя вперёд, на закопчённую стену. Его пальцы всё ещё держали бумажник - он забыл убрать его обратно. — Он знает, — сказал Минхо. — Полицейский. Он всё знает. — Они ничего не докажут, — ответил Джисон в ладони, не поднимая головы. — Не докажут. Но он будет следить. — Минхо наконец убрал бумажник, застегнул пиджак. — Нам нужно быть осторожнее. Встречаться реже. Не в парке, не в клубе. — И где же? В твоей комнате? Где стены из картона? — Не знаю. — Минхо повернулся к нему. Лицо у него было серым, как тот самый туман, который полз по улицам. — Я просто знаю, что не могу потерять тебя. Не сейчас. Не после того, как наконец сказал. Джисон поднял голову. Его лицо было мокрым, не от слёз, от конденсата и усталости. — После того, как ты сказал «люблю», — медленно произнёс он, — я не ответил. Знаешь почему? — Почему? — Потому что если я скажу это вслух, то оно станет реальным. А реальное страшнее потерять. — Он встал, отряхнул джинсы. — Но раз уж нас чуть не забрали, и у меня есть этот... страх, который теперь всегда будет со мной... то, наверное, я больше не могу молчать. Он шагнул вперёд, встал вплотную. Заглянул в глаза Минхо. В переулке никого не было - только они, бледный свет из окна кухни, и где-то далеко - звук полицейской сирены. — Я тоже тебя люблю, — сказал Джисон. — Кажется, с того дня, как ты сказал, что царапины делают звук интереснее. Только я не знал, как это называется. Минхо медленно выдохнул - воздух вышел со стоном, будто его сжимали годами. Он обхватил лицо Джисона ладонями - холодными, всё ещё дрожащими - и прижался лбом к его лбу. Закрыл глаза. — Мы выбрались, — прошептал он. — На этот раз. — А в следующий? — В следующий... — Минхо открыл глаза. — В следующий раз я не буду прятать руки. Они стояли так, пока не замёрзли окончательно. Потом Минхо отвёл Джисона до его комнаты на Бервик-стрит. На прощание он поцеловал его в висок - быстро, украдкой, потому что даже в пустом переулке ему казалось, что за ними следят. Джисон поднялся к себе, лёг на раскладушку, глядя в потолок, где протекала крыша и мокрое пятно напоминало лицо. Он достал блокнот, написал карандашом: «сегодня нас почти поймали. но мы сказали друг другу правду. я не знаю, легче ли от этого. но я перестал бояться умереть. я боюсь только одного - что он уйдёт первым». Он уснул с блокнотом в руках. А Минхо в ту ночь не спал совсем. Он сидел на своей кровати, сжимая фотографию Джисона, сделанную в парке на зеленой траве, и смотрел на неё до рассвета. В голове крутилось: «Я больше не могу так. Я должен что-то решить. Но я не знаю как».