REQUIEM FOR THE LIVING

Следующие несколько часов превратились для Хоуп в бесконечный, лишенный времени и звуков кошмар, где реальность окончательно перестала существовать. После того как страшное слово «погиб» сорвалось с губ Симмонса, её разум, словно повинуясь древнему, заложенному глубоко в подсознании инстинкту выживания, просто опустил тяжелый железный занавес. Психика, не способная переварить потерю такой величины, заблокировала любые эмоции. Её аккуратно, под руки, перевели обратно в тот самый небольшой, полутемный кабинет, где она впервые пришла в себя после укола успокоительного. Агент в строгом костюме, который сопровождал её к Симмонсу, бережно усадил её на тот же кожаный диван. Хоуп двигалась механически, словно лишенная собственной воли кукла. Она опустилась на подушки, поправила подол своего легкого темного платья и замерла, уставившись в одну точку на противоположной стене, на стык между массивным деревянным шкафом и бледными обоями. Первой в кабинет вернулась её врач. Лицо женщины было серым от усталости и сострадания. Она бесшумно разложила свои инструменты на журнальном столике, снова закрепила на бледном предплечье Хоуп манжету тонометра и начала мерить давление. — Хоуп, посмотри на меня, — негромко, умоляюще попросила доктор, всматриваясь в её застывшее, будто высеченное из мрамора лицо. — Давление слишком высокое. Пульс запредельный. Мне нужно знать, что у тебя ничего не болит. Как твой живот? Малыш шевелится? Но Хоуп не ответила. Она даже не моргнула. Голос врача доносился до неё словно из-за толстой толщи воды, глухой, неразборчивый, лишенный всякого смысла. Единственное, что Хоуп сделала это крепче прижала ладонь к своему животу. Маленькая Элли внутри словно затаилась, чувствуя, как тело матери сковал леденящий, парализующий ужас. Вскоре дверь кабинета снова открылась, и доктор уступила место штатному психологу, немолодому мужчине. Он мягко опустился на стул напротив дивана, раскрыл небольшой блокнот и внимательно посмотрел на Хоуп. — Здравствуйте, Хоуп, — мягко начал он, стараясь сделать свой голос максимально доверительным и спокойным. — Меня зовут доктор Миллер. Я здесь для того, чтобы помочь вам пройти через этот… трудный момент. Вы пережили колоссальный шок. То, что вы сейчас чувствуете, этот ступор — абсолютно естественная реакция вашего организма. Расскажите мне, о чем вы сейчас думаете? Что происходит у вас внутри? Хоуп медленно, с явным усилием повернула к нему голову. Её стеклянный, отрешенный взгляд на секунду сфокусировался на лице психолога. На её губах вдруг появилась слабая, пугающе холодная усмешка. Отрицание, её верный и единственный щит, снова выстроило прочную стену. — Вы зря тратите свое время, доктор Миллер, — её голос прозвучал удивительно ровно, сухо и отчетливо, в нем не было ни единой слезинки, ни единого намека на дрожь. — Я не понимаю, зачем вы все устроили этот фарс. Ничего не случилось. Психолог слегка нахмурился, аккуратно сделав пометку в блокноте. — Хоуп, отрицание — это первая стадия горевания, это нормально. Но вам нужно принять реальность, как бы горька она ни была. Советник Симмонс сообщил вам официальные данные о Толл-Оуксе. Ваш супруг, Леон Кеннеди… — Замолчите, — резко, леденящим тоном перебила его Хоуп, и её глаза на секунду сверкнули опасным, диким блеском. — Не смейте произносить его имя. Леон жив. Он просто на задании. Вы же знаете его работу, там вечно глушат связь. Он вернется через день или два…Так что прекратите этот бред и оставьте меня в покое. Мне нужно дождаться звонка от мужа. Доктор Миллер тяжело вздохнул и поправил очки. Он попытался зайти с другой стороны, заговорить о её прошлом, о Раккун-Сити, попытаться разбить эту глухую стену отрицания, пока шок не нанес непоправимый вред её физическому здоровью и ребенку. Но стоило ему произнести еще несколько мягких, утешающих фраз, как Хоуп просто выключила его из своей реальности. Она окончательно перестала разговаривать. Совсем. Девушка снова отвернулась к стене, заперев свой разум в глухой, неприступной крепости. Больше ни одно слово доктора Миллера, ни одна умоляющая фраза врача не могли пробить её молчание. Часы текли один за другим, сменяя свет за окном на глубокие, тяжелые вечерние сумерки. В кабинете становилось прохладно, но Хоуп этого не замечала. Ей несколько раз приносили поднос с едой, легкий бульон, свежий хлеб, овощи и ставили стаканы с чистой водой на журнальный столик. Но она к ним даже не прикоснулась. Она не ела, не пила, не плакала, превратившись в бледный призрак самой себя в этом чужом кабинете. Её мозг полностью капитулировал перед реальностью, оставив вместо себя лишь звенящую, ледяную пустоту.

***

Ближе к полуночи доктор Миллер окончательно понял, что его профессиональные методы здесь бессильны. Хоуп уходила всё глубже в кататонический ступор, и если это состояние затянется, под угрозой окажется не только её психика, но и жизнь её нерожденного ребенка. Он вышел из кабинета в коридор, где его преданно ждал бледный Джулиан и тот самый агент в костюме. Миллер устало потер переносицу и покачал головой. — Дело плохо, — тихо, чтобы его голос не долетел до закрытой двери, произнес психолог. — У нее глубочайший шок, перешедший в глухую фазу отрицания и полный отказ от контакта с внешним миром. Она не ест, не пьет и полностью игнорирует любые попытки заговорить. Медикаменты сейчас давать в полную силу нельзя из-за беременности, мы связаны по рукам и ногам. Нам нужно срочно пробить эту стену. Нужен сильный эмоциональный триггер. Кто-то, кому она доверяет безгранично. Кто-то из её близких. Джулиан судорожно всхлипнул, прижимая к губам платок. — Но… доктор Миллер, у нее никого нет, — с невыносимой горечью прошептала он. — Её мать погибла в Раккун-Сити, когда Хоуп была подростком. Отец… тоже уже умер. Доктор Миллер нахмурился, его взгляд за стеклами очков стал жестким. — Ну кто-то же должен быть? Друзья, подруги, коллеги, с которыми она делится личным? — он требовательно посмотрел на агентов. — Поймите, если мы не вытащим её из этого кабинета и из этого состояния в ближайшие несколько часов…Кто у нее есть, кроме Леона Кеннеди? Джулиан лихорадочно перебирал в голове все рабочие контакты и редкие разговоры с Хоуп в отделе. — Лиз… Лиз, её близкая подруга! Хоуп вчера весь день ждала от нее сообщений, — вспомнил Джулиан, но тут же осекся, и его лицо побледнело еще сильнее. — О Боже… Лиз ведь тоже была в Толл-Оуксе. На том самом приеме вместе с отцом… В коридоре снова повисла тяжелая, давящая тишина. Мужчины переглянулись. Варианты стремительно заканчивались, а время работало против них. Психолог решительно развернулся и снова открыл дверь в кабинет. Он подошел к дивану, на котором всё в той же позе сидела Хоуп, и мягко, но настойчиво обратился к ней: — Хоуп. Послушай меня. Я знаю, что ты меня слышишь. Нам нужно позвонить кому-то, кто сможет забрать тебя. Кому-то, кто отвезет тебя домой. У тебя ведь есть близкие люди? Назови мне хотя бы одно имя. Кто угодно, Хоуп. Девушка даже не повернула головы в его сторону. Её взгляд был намертво прикован к темному углу комнаты. Внутри её головы крутилась только одна-единственная, зацикленная мысль: «Они все врут. Они просто хотят, чтобы я сдалась. Но я не сдамся. Леон приедет. Он обещал». Видя, что Хоуп не собирается идти на контакт, доктор Миллер выпрямился и вышел обратно в коридор, плотно закрыв за собой дверь. — Она молчит, — коротко бросил он агентам. — Но оставлять её здесь больше нельзя. Мы должны действовать сами. Поднимите её личное дело. Запросите у Ханиган или в архиве DSO списки контактов Кеннеди. У Леона точно должны быть близкие друзья по службе, которые знали Хоуп и которые могут приехать и забрать её. Ищите немедленно. Агент в костюме тут же кивнул и быстро зашагал в сторону аналитического отсека, на ходу доставая свой электронный пропуск. Ему потребовалось около двадцати минут, чтобы поднять закрытые архивы личных связей оперативников DSO. Когда он вернулся к кабинету, в его руках был распечатанный лист с биометрическими данными и текущим местоположением одного конкретного человека. — Нашел, — тяжело дыша, произнес агент, протягивая лист психологу. — Крис Редфилд. Капитан BSAA. Он и Леон Кеннеди знали друг друга много лет, прошли через кучу совместных операций. Редфилд лично знаком с Хоуп. И, что самое главное, Крис прямо сейчас находится недалеко — его отряд подняли по тревоге из-за событий в Толл-Оуксе. Доктор Миллер быстро пробежал глазами по строчкам отчета. — Редфилд… Раккун-Сити, боевой командир, — психолог решительно кивнул. — Вызывайте его. Скажите, что капитан нужен здесь немедленно.

***

Прошло еще около полутора часов, прежде чем тишину ночного коридора разорвал звук тяжелых, уверенных шагов армейских ботинок. Крис Редфилд ворвался на этаж подобно урагану. На нем была тяжелая, серо-зеленая тактическая униформа BSAA, а от всей его мощной, широкоплечей фигуры веяло дымом, дорожной пылью и запредельным, едва сдерживаемым напряжением. Его суровое, обветренное лицо казалось серым от усталости, под глазами залегли темные тени, а челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки. Он только что прибыл из зоны оцепления, где своими глазами видел масштабы катастрофы через тепловизоры и спутниковые радары. Потеря Леона, его боевого товарища и верного друга, ударила по Крису сокрушительной силой, но сейчас у него не было времени на скорбь. Ему нужно было спасать то, что Леон оставил после себя. Крис быстрыми шагами подошел к группе сотрудников, стоявших у двери кабинета. Доктор Миллер и Джулиан сразу как-то подобрались под его тяжелым, требовательным взглядом. — Где она? — вместо приветствия глухо, с хрипотой спросил Крис, тяжело дыша. — Внутри, капитан Редфилд, — доктор Миллер сделал шаг навстречу, преграждая ему путь к двери. — Позвольте мне сначала ввести вас в курс дела. Хоуп находится в глубоком шоке. Включились механизмы психологической защиты — она отрицает смерть супруга, утверждает, что это ошибка, а последние несколько часов вообще не разговаривает, не ест и не пьет. Давление запредельное. Если мы не вытащим её из этого состояния и из этого здания прямо сейчас, последствия для нее и для ребенка будут фатальными. Пожалуйста, будьте с ней мягче. Ей нужна опора, а не… — Я понял, — жестко перебил его Крис, даже не дослушав. — Отодвиньтесь. Он решительно отодвинул психолога рукой, взялся за ручку двери и плавно толкнул её вперед. В кабинете царил глубокий, холодный полумрак, разбавляемый лишь бледным светом фонарей, пробивающимся сквозь жалюзи. Хоуп сидела всё в той же позе на кожаном диване. Её легкое темное платье казалось совсем черным в этой темноте. Она по-прежнему неподвижно смотрела в стену, её ладонь безжизненно лежала на большом, округлившемся живот, а лицо было бледным, как у покойника. Она никак не отреагировала на скрип двери и появление огромного мужчины в военной форме. Для нее мир давно замер. Крис закрыл за собой дверь, отрезая их от шепота в коридоре. Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в собственных руках, снял тяжелые тактические перчатки и швырнул их на ближайший стул. Шаги его тяжелых ботинок прозвучали в тишине комнаты удивительно мягко, когда он подошел к дивану. Крис медленно опустился на корточки прямо перед Хоуп, точно так же, как до этого делал агент. Он аккуратно потянулся вперед и взял её маленькие, ледяные ладони в свои огромные, мозолистые. — Хоуп, — негромко, но удивительно глубоко и хрипло позвал он её. — Хоуп, посмотри на меня. Это я. Крис. Хоуп не пошевелилась. Её взгляд оставался стеклянным, прикованным к стыку обоев на стене. Крис не отступил. Он слегка сжал её холодные пальцы, делясь своим собственным, живым теплом, и подался чуть ближе, загораживая собой ту самую точку, в которую она смотрела. И тут миссис Кеннеди словно очнулась от тяжелого забытья. Близость Криса, его сильные руки наконец заставили её сфокусировать взгляд. Она медленно подняла голову с его плеча и впервые по-настоящему посмотрела на него. При холодном свете ламп она увидела, что Крис выглядит ужасно. Его тактическая униформа BSAA была покрыта плотным слоем серой пыли, виднелись темные потеки, а на суровом, обветренном лице среди недельной щетины запеклись полосы грязи и пота. — Ты… ты был там? — её голос сорвался на испуганный, дрожащий шепот. — Крис, ты только что оттуда? Крис на секунду замер. Он посмотрел в её полные отчаянной надежды глаза, и его челюсти судорожно сжались. Скрывать что-то было уже бесполезно. Он медленно, с невыносимой тяжестью в груди, едва заметно кивнул. Да, он только что вернулся из зоны внешнего оцепления Толл-Оукса. Этот кивок подействовал на Хоуп как разряд тока. Шок и отрицание снова вспыхнули в её сознании, заставляя цепляться за последнюю соломинку. — Как Леон? — быстро, сбивчиво заговорила она, её дыхание стало рваным, а бледные пальцы судорожно впились в его одежду. — Что он говорит? Он сильно ранен? Почему он не звонил, у него разбился телефон, да? А Лиз? Лиз ведь тоже там! Она обещала мне маякнуть... Они уже встретились? Крис, не молчи, они уже летят домой? На вертолете, да? Крис смотрел на неё, и внутри у него всё переворачивалось от этой картины. Хоуп выглядела беспомощной. Она заглядывала ему в лицо с такой дикой, умоляющей надеждой, но её губы уже начали предательски, мелко дрожать. Сознание Хоуп трещало по швам, она видела его лицо, видела эту свинцовую скорбь в его глазах, но её разум до последнего отказывался сдаваться. — Он ведь летит… да? — её голос упал до едва слышного, жалобного хрипа. — Крис… скажи, что он летит домой. Пожалуйста… Редфилд не выдержал её взгляда. Этот сильный, прошедший через сотни смертей командир почувствовал, как к его собственному горлу подступает удушающий комок. Вместо ответа он лишь судорожно, сокрушенно вздохнул и отвел глаза в сторону, не в силах произнести страшную правду вслух. Но этот тяжелый, полный бессилия вздох сказал Хоуп больше любых слов. и тут Хоуп дала волю слезам. Из её груди вырвался страшный, надрывный, удушающий всхлип, который тут же перерос в плач. Весь этот кошмар Раккун-Сити, когда-то забравший её мать, теперь вернулся, чтобы забрать мужчину её жизни, отца её еще не родившейся дочери. Хоуп закричала, захлебываясь слезами, её хрупкое тело сотрясала непрекращающаяся дрожь. Она закрыла лицо руками, пытаясь спрятаться от этой невыносимой, разрывающей сердце реальности. Крис немедленно сел на самый край рядом с ней, притянул её к себе и крепко, бережно обнял своими огромными, сильными руками. Он укрыл её, как хрупкий щит, позволяя ей уткнуться лицом в свое грязное, пахнущее дымом плечо. Он сидел рядом на самом краю дивана, крепко прижимая её к себе. Его огромная, мозолистая ладонь медленно и мерно гладила Хоуп по спине, пытаясь убаюкать эту безумную, разрывающую тело дрожь. От его куртки пахло гарью и пылью Толл-Оукса, но сейчас для Хоуп этот запах был единственной осязаемой нитью, связывающей её с местом, где остался муж. Она немного отстранилась, её лицо было мокрым от слез, а дыхание срывалось на икоту. В покрасневших глазах, устремленных на Редфилда, снова вспыхнул отчаянный, лихорадочный блеск. Разум отчаянно искал лазейку. — Вы… вы его нашли? — выдохнула она, хватая Криса за грязные налокотники. — Вы ведь прочесывали периметр? Его нашли? Крис тяжело сглотнул. Ему было невыносимо больно смотреть на её разбитое лицо, но он заставил себя сказать правду, качнув головой: — Пока нет, Хоуп… Там сейчас сущий ад. Город оцеплен, радиационный фон и остатки вируса не позволяют подойти к эпицентру. Мы пока никого не нашли. Ни Леона, ни остальных. За эту фразу Хоуп уцепилась мгновенно, словно за спасательный круг. Отрицание, подпитанное отсутствием прямых улик, снова попыталось выстроить защитную стену в её мыслях. — Вот видишь! — быстро, сбивчиво зашептала она, и её губы снова задрожали. — Не нашли! Значит, он мог уйти! Он мог укрыться в подземных коммуникациях, он знает, как выживать в таких условиях, он… — Хоуп, остановись. Пожалуйста, тихо, — Крис мягко, но настойчиво перехватил её за плечи, заставляя замолчать и посмотреть ему в глаза. — Тебе нужно отдохнуть, слышишь меня? Впереди тяжелые дни. Нам всем понадобятся силы. И ты должна помнить о мелкой, — его взгляд на секунду опустился на её живот, — Она самая важная его часть. Ты обязана сберечь её ради него. Но Хоуп лишь отчаянно заматала головой, вжимаясь спиной в подушки дивана. Её легкое темное платье помялось, пальцы судорожно перебирали ткань на животе. — Нет! Нет, пока я не увижу его тело, я не поверю! — её голос сорвался на крик, полный упрямства. — Он обещал мне вернуться, он не мог просто так… Я не поверю, пока сама не увижу! Нет! — Хоуп! — Крис негромко, но твердо перебил её, пресекая подступающую волну новой истерики, которая могла навредить ребенку. — Хватит. Пожалуйста. Сейчас мы ничего не решим. Поехали, тебе нужен отдых. Хоуп снова задвигала головой из стороны в сторону, а из её глаз непрерывным потоком покатились новые слезы. — Нет… нет, я не поеду домой, — прошептала она, и её охватил настоящий ужас при мысли о том, что ей придется вернуться в их дом, где все от мебели на кухне до разобранных вещей напоминало о Леоне. — Я не смогу там находиться. Я сойду с ума в этой пустоте. Не надо домой, пожалуйста… Я не поеду туда… Крис понимающе прикрыл глаза. Он сам слишком хорошо знал, каково это — возвращаться в пустые стены, хранящие память о погибших. Он ласково потрепал её по плечу и предложил: — Ладно. Поехали ко мне? У меня там бардак, конечно, но… там тебя никто не побеспокоит. Побудешь у меня, пока всё не прояснится. Поехали? Хоуп посмотрела на него долгим, совершенно опустошенным взглядом. Силы окончательно оставили её. Отрицание, паника, слезы — всё это выжгло её изнутри, оставив лишь безвольную, смертельно уставшую женщину. Ей было уже всё равно, куда ехать, лишь бы не оставаться одной. Она слабо, едва заметно кивнула и тихо выдохнула: — Хорошо… Крис немедленно поднялся, аккуратно помог ей встать с дивана, придерживая за талию, чтобы её хрупкое тело не рухнуло от слабости. Забрав её сумочку и свои перчатки, он крепко обнял Хоуп за плечи, укрывая от чужих глаз, и они вместе вышли из кабинета, направляясь к выходу из штаба. Наступала самая тяжелая, звенящая ночь в её жизни.

***

Дорога до дома Криса прошла в тяжелом, изнуряющем молчании. сидела на пассажирском сиденье его массивного внедорожника, откинув голову на подголовник и невидящим взглядом смотрела на пробегающие за окном ночные огни города. Разум, истощенный часами паники и слез, окончательно онемел. Крис вел машину, но изредка бросал на нее тревожные взгляды, крепче сжимая руль. Еще в пути он коротко набрал Ребекку Чемберс, хрипло обрисовал ситуацию и попросил приехать к нему. Когда внедорожник наконец затормозил у старого кирпичного дома, Ребекка уже ждала их у подъезда. Стоило Крису заглушить мотор, как она подбежала к машине. Её лицо, освещенное тусклым уличным фонарем, было встревоженным. Крис обошел машину, открыл пассажирскую дверь и аккуратно помог Хоуп выбраться из салона. Её ноги всё еще плохо держали тело, легкое темное платье казалось слишком тонким для прохладного ночного воздуха. С другой стороны её тут же бережно подхватила Ребекка. Вдвоем с Редфилдом они осторожно, шаг за шагом, повели Хоуп вверх по лестнице к квартире Криса. Она шла послушно, полностью положившись на их поддержку. Переступив порог квартиры, Крис защелкнул замок и устало выдохнул, сбрасывая на пол тяжелую тактическую куртку BSAA. В прихожей и впрямь царил привычный для него холостяцкий хаос: на вешалке сиротливо висела экипировка, у стены громоздились коробки. Крис прошел вперед, бросил взгляд в сторону кухни и обернулся к девушкам. — Я сейчас... пойду чай поставлю, — глухо произнес он, потирая воспаленные от усталости глаза. — Поесть надо обязательно. Найду что-нибудь в холодильнике... Будете яичницу с беконом? Ребекка, которая в этот момент помогала Хоуп снять легкий кардиган, обернулась и слабо, понимающе кивнула ему. Ей самой кусок в горло не лез после страшных новостей о Толл-Оуксе, но она понимала, что Крису нужно хоть чем-то занять руки, чтобы не сойти с ума от собственного бессилия. Хоуп на его вопрос никак не отреагировала — ей было абсолютно всё равно. Она стояла посреди чужого коридора, глядя перед собой пустым, расфокусированным взглядом. — Пойдем, Хоуп. Пойдем в комнату, тебе нужно присесть, — тихонько увлекая её за собой по коридору, заговорила Ребекка. Она усадила её на мягкое глубокое кресло в гостиной и опустилась на корточки прямо перед ней. — Как ты себя чувствуешь, милая? Ничего не болит? Как малышка? Последний вопрос разрезал звенящую тишину в голове Хоуп подобно вспышке молнии. Она замерла. В этот самый момент, среди удушающего дыма чужого горя и леденящих мыслей о Леоне, к ней вдруг пришло резкое, оглушительное осознание. Элли. Маленькая девочка, их общая с Леоном дочь, всё еще была там, внутри неё. Она существовала. Она была реальна, пока весь привычный мир вокруг рушился и горел в ядерном пламени. Хоуп медленно, словно впервые видя собственное тело, опустила взгляд на свой живот. На лице отразился неподдельный, затаенный ужас. — Я... я не знаю, — растерянно, с пугающей хрипотой в голосе прошептала она, и её губы снова предательски задрожали. — Она... она затихла... Ребекка резко подобралась, её глаза испуганно округлились. Она прекрасно понимала, что сильный стресс и скачки давления могли спровоцировать самые страшные последствия для беременности. — Хоуп, ты пугаешь меня так... Ну-ка, не паникуй, — быстро, но стараясь удерживать голос мягким, заговорила Чемберс, накрывая ладонями её холодные пальцы. — Пошевели её. Положи руку и мягко погладь. Ей тоже страшно, она чувствует твое состояние. Поговори с ней, давай. Хоуп, с трудом сдерживая подступающие слезы, дрожащей ладонью коснулась натянутой ткани платья на животе. Она мягко, с бесконечной, отчаянной нежностью провела ладонью по круглому боку, мысленно умоляя свою девочку подать хоть какой-то знак. «Пожалуйста, маленькая моя, только не ты... Не оставляй меня...» И вдруг под ладонью Хоуп изнутри раздался отчетливый, крепкий и упрямый толчок — маленькая Элли словно ответила своей маме, заставляя ткань платья заметно дрогнуть. Ребекка шумно, с колоссальным облегчением выдохнула, прижимая руку к груди. — О Боже…, — с теплой, дрожащей улыбкой прошептала Ребекка, и на её глаза навернулись слезы. — Всё хорошо, Хоуп. Видишь? Она с тобой. Хоуп медленно подняла взгляд от своего живота, и на её лице, среди дорожек от просохших слез, вдруг проступила какая-то неуместная, призрачная улыбка. Отрицание, разбитое на мгновение толчком дочери, снова попыталось судорожно склеить свои осколки, защищая её разум от окончательного безумия. — Он её так ждёт, Ребекка… — очень тихо, почти шепотом произнесла Хоуп, и в её глазах на секунду зажегся тот самый лихорадочный, слепой огонек веры. — Каждую ночь прикладывает ухо к животу и слушает. Он, наверное, так по ней скучает… и она по нему тоже. Когда он приедет... Леон ведь… он ведь скоро приедет, да? Ну, когда вся эта неразбериха закончится? Его же не будет долго, да? Она говорила это с такой пугающей, детской искренностью, словно Толл-Оукс не был стерт с лица земли. Но прямо посреди следующей фразы Хоуп вдруг резко затихла. Слова застряли у неё в горле, а улыбка мгновенно сползла с губ. Ребекка Чемберс не выдержала взгляда. Она медленно опустила голову, пряча глаза, а её плечи судорожно дрогнули. Ей было физически, невыносимо больно видеть, как Хоуп отчаянно, из последних сил цепляется за эту призрачную веру в то, что Леон вернется. Как медик и как оперативник, Ребекка прекрасно понимала: чудес не бывает. Все предварительные данные, отсутствие сигнала и адский огненный гриб над Толл-Оуксом указывали на то, что Леон Кеннеди погиб в эпицентре. Но сказать это вслух беременной, балансирующей на грани безумия подруге прямо сейчас было выше её сил. Ребекка просто молча сжала холодные ладони Хоуп. Миссис Кеннеди слабо качнула головой, и её взгляд снова уплыл куда-то сквозь Ребекку. Внутри её измученного сознания, запертого в тисках глубочайшего шока, время словно повернуло вспять. Память упрямо подсовывала ей картины из прошлой, мирной жизни, выстраивая из них хрупкую защиту от звенящей пустоты реальности. — И Лиз… — вдруг тихо, с какой-то блуждающей улыбкой произнесла Хоуп. — О, Лиз наверняка уже вовсю готовится к её появлению. Она ведь станет самой безумной, самой буйной тетей на свете. Ты бы знала, Ребекка, как она ждет Элли. Она уже завалила меня ссылками на какие-то детские платья, комбинезоны с ушками… Хоуп негромко, хрипло рассмеялась, и этот звук в полумраке квартиры Криса прозвучал пугающе и в то же время бесконечно нежно. — Они же с Леоном вечно из-за этого цеплялись, — продолжала она, качая головой, пока по её бледным щекам всё еще катились редкие слезы. — Помню, недели две назад Лиз позвонила нам по видеосвязи. Леон сидел на диване, а она как давай кричать в экран, что уже выбрала для Элли комплект на выпуски. Боже, надо было видеть лицо Леона! Они так смешно спорили, до хрипоты, а я просто сидела рядом и думала, какие же они у меня сумасшедшие… Она снова коротко, искренне посмеялась, вспоминая этот домашний, теплый момент. Но прямо посреди этого смеха Хоуп вдруг резко осеклась. Улыбка мгновенно исчезла с её лица, словно её стерло ледяным ветром. Взгляд снова стал стеклянным и застыл на её собственном животе, где только что упрямо толкнулась маленькая Элли. Весь туман, все призрачные воспоминания разом разбились о глухую ночную тишину квартиры Редфилда, из которой доносился лишь шум закипающего на кухне чайника. Ребекка сидела неподвижно, не смея прервать её, а по её собственному лицу непрерывным потоком текли слезы. Ей было невыносимо, до физической боли смотреть на эту хрупкую женщину, которая прямо сейчас ментально балансировала на краю бездны. Хоуп медленно перевела взгляд на Ребекку. Её губы задрожали, а в глазах, очистившихся от бреда, проступил такой жуткий, оголенный, первобытный страх, от которого у Чемберс перехватило дыхание. Она очень тихо, срываясь на жалобный шепот, спросила: — Ребекка… Они ведь не оставили меня, да? Скажи, что они нас не оставили… Ребекка промолчала, так и не найдя, что ответить. В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Крис. — Эй, — позвал он, но тут же осёкся, увидев состояние Хоуп. Его голос сразу стал тише и мягче. — Оу... Ты как? Может быть... хочешь поужинать здесь? Мы можем принести всё сюда. Хоуп вяло повернула голову, посмотрела на него невидящим взглядом и тихо, безжизненно произнесла: — Я вообще ничего не хочу. Оставьте меня, пожалуйста… Она отвернулась к стене и просто легла, натянув одеяло чуть ли не до самого носа, всем своим видом показывая, что хочет провалиться сквозь землю. Однако Крис и Ребекка переглянулись. Оставлять её в таком состоянии и без капли еды они явно не собирались. Наперебой, мягко, но настойчиво, они начали её уговаривать. Крис присел на край, Ребекка тихонько потянула за край одеяла, подбирая самые теплые слова. В конце концов, под их общим натиском Хоуп сдалась — тяжело вздохнув, она всё-таки согласилась встать и пойти поесть вместе с ними.

***

Яркий, удушливый полуденный свет с трудом пробивался сквозь плотные шторы в квартире Криса. Хоуп открыла глаза медленно, с трудом отлепляя тяжелые, опухшие от слез веки. Первое, что она почувствовала — это невыносимая, липкая духота. Воздух в комнате казался густым, застоявшимся, насквозь пропитанным запахом чужого мужского жилья, пыли и застарелого парфюма. Она лежала совершенно одна на большой, непривычно жесткой кровати, укрытая простыней. Вокруг царила пугающая, звенящая тишина. Ни шороха, ни шагов, никого. Возвращение в реальность происходило медленно и мучительно, словно сознание Хоуп продиралось сквозь толстый слой битого стекла. Сначала пришло физическое ощущение собственного тела: тупая боль в пояснице, свинцовая тяжесть во всем организме и ломота в висках. Затем, секунда за секундой, мысленные шестеренки начали прокручиваться, восстанавливая хронологию. Это был новый день. Наступил следующий полдень. Солнце за окном упрямо продолжало светить, машины внизу продолжали гудеть, а люди куда-то шли. Мир не остановился. Он просто… продолжал существовать, несмотря на то, что её собственный был стерт. Шок уступил место леденящему, кристально чистому осознанию. Картинки вчерашнего дня: Симмонс в переговорной, открытый чемоданчик врача, грязный Крис и плачущая у её ног Ребекка — вспыхнули в голове с пугающей отчетливостью. Это не было кошмаром. Это не был бред, вызванный успокоительным. Это была её новая, необратимая реальность. Хоуп тяжело, со стоном перевернулась набок, а затем, опираясь дрожащими руками о матрас, села на край кровати. Легкое темное платье, в котором она провела всю эту страшную ночь, безбожно помялось, липнуло к телу, а большой живот казался сейчас невероятно тяжелым. Маленькая Элли внутри сидела тихо, едва заметно копошась, словно боялась потревожить мать. Хоуп не хватало кислорода. Стены чужой спальни давили, сужая пространство до размеров гроба. Удерживая равновесие и слегка покачиваясь от слабости, Хоуп поднялась на ноги. Босые ступни коснулись теплого деревянного пола. Она сделала несколько неуверенных шагов к окну и резко, сдернув в сторону тяжелую штору, повернула ручку рамы. Окно с глухим стуком распахнулось, и в душную комнату ворвался поток шумного полуденного воздуха. Хоуп глубоко, судорожно вдохнула, хватаясь пальцами за деревянный подоконник, и посмотрела вниз. Там, на улице, кипела обычная жизнь летнего города. Желтые такси снудили туда-сюда, какой-то парень на роликах лавировал между пешеходами, у кофейни напротив весело болтали две девушки в легких сарафанах, держа в руках стаканчики с холодным латте. Они смеялись. Весь этот город жил своей привычной, обыденной жизнью, совершенно не подозревая, что где-то в нескольких сотнях миль отсюда термоядерный взрыв сжег дотла Толл-Оукс. И что её Леона, больше нет. Хоуп смотрела на эту суету, и ледяной холод медленно разливался по её венам. Солнце обжигало её бледное лицо, ветер шевелил растрепанные волосы, а в ушах стоял гул чужих голосов. Именно в эту минуту, глядя на этот абсолютно равнодушный к её горю мир, Хоуп осознала: это правда. Всё это происходит на самом деле. Контраст между шумной, улицей и мертвой, звенящей пустотой внутри неё едва не сводил с ума. С одной стороны, её разум, привыкший к четкой логике и фактам, всё еще бунтовал. Она не верила. Не хотела, не могла впустить в себя мысль, что Леона, её сильного, надежного, любящего Леона, больше нет на этой земле. Это казалось какой-то чудовищной, абсурдной ошибкой мироздания. Ведь под её кожей всё еще горело воспоминание о тепле его рук, в доме всё еще стоял его парфюм, а в ушах звучал его голос. Ну как человек, который был её жизнью, мог взять и исчезнуть, превратиться в сухую строчку отчета? Разум упрямо выстраивал баррикады, отказываясь признавать поражение. Но с другой стороны… если Симмонс и Крис правы, если этот кошмар, правда, и Леона действительно больше нет… Хоуп посмотрела вниз, на серый, далекий асфальт тротуара. На секунду мир вокруг оглох. Вся эта душная комната, невыносимая боль, разрывающая грудную клетку, и леденящая неизвестность будущего — всё могло закончиться прямо сейчас. Один шаг. Просто наклониться чуть сильнее вперед, отпустить пальцы от деревянного подоконника, поддаться тяжести собственного тела и наступит спасительная, глухая тишина. Без мыслей. Без удушающей, сжигающей изнутри скорби. Если бы Леона не стало, если бы не Элли она бы шагнула вниз не думая, без единого колебания, просто чтобы раствориться вслед за ним. У неё не осталось бы ни единой причины оставаться в мире, где их больше нет. И в тот самый момент, когда эта темная мысль коснулась её сознания, прямо под её ладонью, произошло движение. Маленькая Элли внутри неё резко, отчетливо и упрямо толкнулась. Раз, еще раз. Словно эта крошечная девочка почувствовала, как её мама замерла на краю бездны, и изо всех сил попыталась удержать её. Этот короткий, живой толчок подействовал на Хоуп как ледяной душ. Она судорожно, со всхлипом выдохнула и отшатнулась от открытого окна назад, вглубь душной комнаты, тяжело дыша и прижимая обе руки к животу. Её затрясло с новой силой. Дочь. Только их маленькая, еще не родившаяся дочь держала её сейчас на этом свете мертвой хваткой. Элли была живой, осязаемой частью Леона, его продолжением, которое он оставил ей и доверил защищать. Хоуп могла наплевать на себя, на свою жизнь и на этот равнодушный город внизу, но она не имела права предать их ребенка. Слезы снова хлынули из глаз, ослепляя её, и Хоуп бессильно опустилась прямо на деревянный пол спиной к стене, не отрывая рук от живота, баюкая свою единственную, самую главную причину продолжать дышать. Но это минутное проявление слабости почти мгновенно сменилось новой, еще более яростной вспышкой отрицания. Психика, спасая себя от смертоносной правды, снова судорожно выстроила глухую стену. — Не мог… не мог он погибнуть, — зашептала она, лихорадочно вытирая слезы дрожащими пальцами. — Это же Леон. Радары ошиблись, датчики сбоят от радиации… Да, всё именно так. Связь просто лежит… Она упрямо, преодолевая свинцовую тяжесть в теле, поднялась на ноги. Взгляд Хоуп заметался по комнате в поисках сумочки, которую Крис принес вчера. Обнаружив её на стуле, она рванула молнию и вытащила свой мобильный телефон. Пальцы не слушались, скользили по экрану, но она с третьей попытки отыскала в контактах заветное: «Любимый ❤️». Хоуп прижала трубку к уху, затаив дыхание. В ответ леденящая тишина. Ни гудков, ни автоматического голоса оператора. Сеть была мертва. — Ладно, ладно, звонки не проходят… — бормотала она в полубреду, быстро переключаясь на сообщения. Она начала лихорадочно вбивать текст, буквы путались: «Леон, пожалуйста, ответь мне, как только сможешь. Я у Криса. С Элли всё хорошо. Пожалуйста, скажи, что ты жив, я схожу с ума». Хоуп с силой вдавила пальцем кнопку «Отправить». Рядом с текстом загорелся маленький, безжалостный значок бесконечной загрузки, а затем выскочила системная ошибка: «Доставка не удалась». Хоуп нажала «Повторить». Снова ошибка. Снова и снова. Она тыкала в экран, пока из глаз опять не брызнули слезы злости. Именно в этот момент дверь спальни нерешительно приоткрылась. В комнату вошел Крис. Он успел смыть грязь, переоделся в простую серую футболку и армейские брюки, но выглядел не менее измученным. В его огромных руках, привыкших держать тяжелое оружие, сейчас была кружка с дымящимся чаем и тарелка с наспех сделанными бутербродами с сыром. Увидев Хоуп, которая стояла посреди комнаты в помятом темном платье, упрямо нажимая на экран телефона с диким, блуждающим взглядом, Крис замер. На его суровом лице отразилась крайняя степень растерянности. Этот огромный, сильный командир, который знал, как вести себя в бою под огнем, сейчас абсолютно не понимал, что ему делать. Он был расстроен возможной потерей друга, его собственные плечи были опущены под тяжестью скорби, и этот быт, смешанный с запредельным горем, вводил его в ступор. — Хоуп… — негромко, хрипло позвал он, переступая с ноги на ногу. — Я тут… чай принес. И бутерброды. Ребекка уехала в лабораторию, её вызвали по поводу штамма… А я вот… Ты должна поесть. Ради мелкой. Пожалуйста. Он сделал шаг вперед и бережно поставил тарелку и кружку на прикроватную тумбочку, стараясь не смотреть на телефон в её руках, потому что этот не отправляющийся символ надежды разрывал ему сердце. — Я не хочу, Крис, — тихо, но упрямо отрезала Хоуп, даже не взглянув на еду. Она продолжала судорожно сжимать в ладони телефон, экран которого то и дело гас, возвращая её в темную пустоту. — Мне не лезет. Я не смогу проглотить ни кусочка. Забери это, пожалуйста. Крис не ушел. Он тяжело вздохнул, сделал еще шаг вперед и мягко, но непреклонно преградил ей путь к окну. Его огромная фигура загородила собой весь этот равнодушный, залитый солнцем мир за стеклом. — Я прошу тебя, Хоуп. Сядь и поешь, — в его хриплом голосе послышались твердые, командирские нотки, за которыми, однако, скрывалась глухая, щемящая забота. — Это важно. Сейчас не время для капризов. Ты не ела со вчерашнего дня. Не забывай о мелкой внутри… Ей сейчас тоже не лучше. Она чувствует всё, что происходит с тобой. Если ты сдашься, каково будет ей? Хоуп резко подняла на Криса свои воспаленные, покрасневшие от слез глаза. В её взгляде снова вспыхнуло то самое лихорадочное, пугающее отрицание, от которого у Редфилда сжималось сердце. Она протянула Крис свой мобильный, почти тыча экраном ему в грудь. — Крис… а почему он трубку не берет? — срывающимся, детским шепотом спросила она, и её губы снова мелко задрожали. — Почему сообщения висят в черновиках? Он ведь всегда… всегда находил способ черкнуть мне хотя бы точку, если задерживался. Крис, почему он молчит? Позвони ему со своего армейского коммутатора. У вас ведь есть доступ? Пожалуйста, набери его. Крис молчал. Он смотрел на экран её телефона, где упрямо горел красный значок ошибки доставки, и эта немая сцена давила на него сильнее любого вражеского пресса. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Как сказать ей, что спутниковый чип Леона перестал подавать сигналы в ту самую секунду, когда корпус университета превратился в огненную могилу? Как объяснить, что звонить больше некому? Он отвел взгляд, глядя куда-то в пол, и тяжело, шумно выдохнул через нос. Растерянность в его фигуре сменилась глухой, суровой решимостью военного. — Я сегодня снова уезжаю туда, Хоуп, — негромко произнес он, наконец подняв на неё глаза. — Через час у меня вертолет до временного лагеря на границе зоны. Мой отряд подключают к поисковой операции. Мы будем работать там, на месте. Досматривать каждый квадрат, собирать данные. Возможно… возможно, уже к вечеру что-то станет известно. Мы найдем ответы, Хоуп. Я обещаю тебе. Он аккуратно забрал из её ослабевших пальцев телефон, положил его на тумбочку рядом и мягко подтолкнул её к креслу. — А пока я там, ты останешься здесь. И ты съешь этот чертов бутерброд. Поняла меня? Хоуп механически протянула руки и обхватила пальцами теплую кружку с чаем, которую ей подал Крис. Горячая керамика слегка согрела её ледяные ладони, но девушка не сделала ни глотка. Она просто смотрела в темную, колышущуюся поверхность жидкости, в которой отражался бледный, размытый силуэт её собственного лица. Крис стоял над ней, засунув руки в карманы армейских брюк. Он видел, что Хоуп уходит в себя, и это пугало его едва ли не сильнее, чем слезы. — Ханиган тоже занята, — глухо продолжил он, обрисовывая суровую реальность. — У Ингрид там сейчас филиал ада, она координирует остатки правительственных сетей и пытается сдержать информационный взрыв. На связь она выйти не сможет еще долго. Ребекку, как я уже сказал, увозят в закрытую лабораторию, её подключают к разработке антидота. Я улетаю через час. Ты остаешься одна, Хоуп. Он сделал паузу, тяжело вздохнув, и сделал шаг ближе, опустив руку на спинку кресла. — Психолог в министерстве сказал, что у тебя есть свой терапевт, доктор Айкен, кажется? Но тебе сейчас нужна постоянная, круглосуточная помощь. Кто-то должен быть рядом физически. Контролировать твоё состояние. Хоуп по-прежнему не шевелилась, уставившись в чашку. Крис нахмурился, лихорадочно прокручивая в голове варианты. Оставлять её одну в таком состоянии — это преступление. Наконец, он принял решение, которое далось ему непросто. — Я позвоню Клэр, — твердо произнес он. — Попрошу её приехать. Прямо сейчас. Она должна быть здесь, с тобой, пока меня нет. При звуке этого имени Хоуп едва заметно вздрогнула. Между ней и Клэр Редфилд никогда не было открытой вражды, но существовало глухое, звенящее напряжение. Клер не то чтобы не любила Хоуп… Скорее, ей было тяжело примириться с её существованием. Для Клэр Леон всегда был тем самым парнем из Раккун-Сити, её названым братом по оружию, с которым они прошли через ад и делили общие, понятные только им двоим воспоминания. А потом появилась Хоуп. И Леон, всегда находивший время для встреч и звонков Клэр, постепенно, шаг за шагом, полностью растворился в своей новой семье. Он забросил их привычные посиделки, стал реже выходить на связь, оберегая свой тихий мир с Хоуп от призраков прошлого. Клэр чувствовала себя немного покинутой, и подсознательно винила в этом Хоуп, считая, что та «отобрала» у неё лучшего друга. Крис, конечно, прекрасно знал об этой скрытой драме. Он понимал, что их встреча в такой обстановке будет тяжелой и натянутой. Но деваться было абсолютно некуда. Политический хаос, ядерный удар, угроза выкидыша у Хоуп от дикого стресса — на кону стояло слишком много. Хоуп была нужна помощь, жесткая и осязаемая, и Клэр, со всей её решимостью и опытом выживания, была единственным человеком, на которого Крис мог сейчас положиться. — Она приедет, — повторил Крис, не терпящим возражений тоном, словно уже отдавал приказ. — И присмотрит за тобой. А ты пока пей чай. Пожалуйста. Следующие часы слились для Хоуп в сплошной, серый, удушливый марево. Время потеряло свой привычный ход. Крис долго ходил по комнате, глухо переговариваясь с кем-то по спутниковой связи, а затем сел на край стола перед Хоуп. Он пытался заставить её позвонить своему психотерапевту, доктору Айкену. Он совал ей в руки телефон, умолял, требовал, но Хоуп лишь упрямо качала головой и сжимала губы. В её сознании визит к врачу означал окончательную капитуляцию перед реальностью. Если она пойдет к терапевту - значит, признает, что случилось то, от чего ей нужна помощь. Значит, признает, что Леона нет. В конце концов Крис не выдержал. Видя, что время неумолимо поджимает, а вертолет BSAA не будет ждать, он принял решение сам. Сам нашел контакты, сам связался с доктором Айкеном, коротко и жестко обрисовав ситуацию, и буквально заставил Хоуп подняться с кресла. Клер, как сообщил Крис после короткого и резкого разговора, должна была приехать только к вечеру её рейс из штаб-квартиры Terrasave задерживали из-за экстренных мер безопасности и перекрытого воздушного пространства над страной. Оставлять Хоуп в пустой квартире одну Редфилд просто не имел права. Они ехали через притихший город в давящем молчании. Хоуп сидела на пассажирском сиденье внедорожника, безвольно уронив руки на колени. Её помятое темное платье казалось чужим, кардиган сполз с одного плеча, но ей было всё равно. Она не смотрела по сторонам. Внедорожник Криса резко затормозил у небольшого, скрытого в зелени деревьев медицинского центра, где сегодня принимал доктор Айкен. Крис быстро заглушил мотор, выскочил из машины и открыл пассажирскую дверь. Он практически довел Хоуп до дверей клиники, крепко поддерживая её под локоть, пока её ноги механически переступали через ступени. В дверях их уже встречал сам доктор Айкен, чье лицо выражало крайнюю степень тревоги. Крис буквально передал Хоуп с рук на руки врачу. — Я должен лететь, — глухо, с хрипотой в голосе произнес Крис, бросив быстрый взгляд на свои армейские часы. На его лице отразилась жестокая внутренняя борьба: ему было невыносимо оставлять её вот так, но долг командира и приказ командования не оставляли выбора. Он уже катастрофически опаздывал на свой вертолет. — Клер приедет прямо сюда к вечеру, я скинул ей адрес. Заберите её, доктор. Пожалуйста. Он даже не успел толком попрощаться. Крис лишь на секунду сильнее сжал плечо Хоуп, заглянув в её отрешенные, пустые глаза, судорожно вздохнул и резко развернулся. Тяжелые армейские ботинки глухо застучали по асфальту. Он почти бегом бросился обратно к машине, прыгнул за руль, внедорожник с визгом шин сорвался с места, мгновенно растворяясь в дорожном потоке, унося Криса навстречу пепелищу Толл-Оукса. Хоуп осталась стоять в прохладном, пахнущем антисептиком холле клиники, окончательно отрезанная от единственного человека, который связывал её с мужем. Она слышала, как за её спиной мягко закрылась стеклянная дверь, отсекая шум улицы, и мир вокруг снова погрузился в звенящую, удушающую пустоту.

***

Дверь кабинета закрылась с едва слышным щелчком, мгновенно отрезав Хоуп от стерильного, приглушенного коридора клиники. Внутри было прохладно — кондиционер мерно гнал потоки очищенного воздуха, пахло лавандовым маслом, кожей и бумагой. Это место у людей обычно ассоциировалось с безопасностью, со спокойными часовыми беседами, в которых они шаг за шагом прорабатывали отголоски детских кошмаров. Но для Хоуп кабинет показался ловушкой. Доктор Айкен мягко указал рукой на глубокое, обитое мягкой серой тканью кресло, в котором она обычно сидела. — Присаживайтесь, Хоуп. Пожалуйста. Хотите воды? Или, может быть, чая? Хоуп покачала головой, даже не взглянув на графин из прозрачного стекла. Её движения были резкими, угловатыми. Она опустилась на самый край кресла, словно готовая в любую секунду сорваться с места и побежать. Помятое темное платье туго обтягивало её большой живот, ладони были намертво сжаты на коленях. Врач аккуратно сел напротив. Он не стал брать в руки планшет или блокнот, просто сложил пальцы в замок и внимательно, изучающе посмотрел на нее. Как опытный специалист, Айкен мгновенно считал маркеры её состояния: расширенные, остекленевшие зрачки, землистый цвет кожи, судорожно сжатые челюсти и эта пугающая, неестественная прямота осанки. Она была похожа на натянутую до предела струну, которая вот-вот лопнет с оглушительным порывом. Айкен помолчал несколько секунд, давая ей возможность привыкнуть к обстановке, а затем негромко, с глубоким сочувствием произнес: — Миссис Кеннеди… Хоуп резко, словно от пощечины, взмахнула головой, прерывая его на полуслове. Её глаза дико блеснули. — Нет…— её голос прозвучал слишком громко, сорвавшись на сухой, хриплый полушепот. — Нет….ясно вам? Доктор Айкен слегка наклонился вперед, удерживая мягкий, удерживающий тон: — Хоуп, Я знаю, какие новости вы получили. Пожалуйста, поговорите со мной. Расскажите, что сейчас происходит у вас внутри? Мы должны… — Я не буду разговаривать об этом, — ледяным, неестественно ровным тоном перебила его Хоуп. Она упрямо вздернула подбородок, а её пальцы еще сильнее впились в ткань платья. — И о том, что произошло в Толл-Оуксе, я тоже говорить не буду. Со мной всё в порядке. Абсолютно. У меня обычный стресс из-за отсутствия связи. Леон на задании, это штатная ситуация. Так что давайте займемся чем-то другим. Спросите меня о чем-то ещё… со мной всё хорошо, понятно? Доктор Айкен тяжело вздохнул. Он видел, как глубоко Хоуп забилась в свою скорлупу отрицания, и понимал, что этот гнойник необходимо вскрыть, пока он не уничтожил её изнутри. — Хоуп, послушайте меня, — мягко, но очень настойчиво произнес он, не отводя взгляда. — Отрицание - это естественный щит, но сейчас этот щит работает против вас. То, что вы делаете - это психологический блок. Вы пытаетесь обмануть собственный разум, но ваше тело, ваше сердце знает правду. Это важно, Хоуп. Вам нужно выпустить эту боль, нужно признать потерю, иначе… В этот момент внутри Хоуп словно что-то с треском лопнуло. Ледяное оцепенение, державшее её последние часы, мгновенно испарилось, уступив место бешеной, обжигающей ярости. Весь накопленный ужас, вся боль и бессилие хлынули наружу, превращаясь в чистую агрессию. — Вы понятия не имеете! — выкрикнула она, резко вскакивая с кресла. Теперь её руки тряслись от дикого адреналина. — Вы понятия не имеете, что значит терять сначала мать в этом чертовом аду Раккун-Сити, когда город просто стирают с земли вместе с людьми, а потом… потом проходить через этот же сценарий! Вы думаете, я позволю вам похоронить моего мужа?! Она тяжело, шумно дышала, её грудь вздымалась под темным платьем. Она сделала шаг назад, к стене, прижимая одну руку к большому животу, а вторую выставив перед собой. — Но знаете что? Он жив! Жив, понятно?! — её голос сорвался на безумный, отчаянный крик, а из глаз наконец-то хлынули горячие слезы. — Я дождусь его звонка, я заставлю Криса привезти его… Он приедет! Доктор Айкен, испугавшись за её физическое состояние и за плод, медленно, без резких движений поднялся со своего стула. Он попытался сделать шаг к ней, чтобы обойти стол, протягивая руки в успокаивающем жесте. — Хоуп, тише, успокойся… — Не подходите! — дико, пронзительно закричала Хоуп, вжимаясь спиной в стену кабинета. Её глаза были полны первобытного, загнанного ужаса, а губы судорожно дрожали. Она выставила вперед дрожащую ладонь, словно защищаясь от главного врага. — Подойдете ближе — я закричу! Не смейте ко мне прикасаться! Не смейте говорить, что его нет! Она стояла у стены, тяжело и рвано дыша, задыхаясь от собственных слез, абсолютно не в себе, запертая в ловушке между безумной надеждой и сокрушительной, уничтожающей её реальностью. Доктор Айкен мгновенно замер на месте, удерживая руки на виду и ладонями вперед. Он не сделал больше ни единого шага, демонстрируя Хоуп безопасность и отсутствие какой-либо угрозы. Опытный психотерапевт понимал: продолжать давление сейчас, когда она находится в состоянии острого психоза и сильного аффекта, смертельно опасно для неё и для плода. Её нервная система была перегружена до предела, и любая попытка насильно пробить защиту вызвала бы лишь новую волну опасной для беременности паники. — Хорошо, Хоуп. Я стою на месте. Я не подхожу, — тихо, очень мягко и размеренно заговорил Айкен, намеренно понижая тембр голоса, чтобы его интонации действовали как заземление. — Посмотри на меня. Сделай глубокий вдох. Я не буду спорить. Никто не собирается заставлять говорить о том, к чему вы сейчас не готовы. Всё хорошо… Хоуп продолжала тяжело, прерывисто дышать, прижимаясь спиной к стене. Её рука на животе судорожно сжалась, чувствуя, как внутри замерла маленькая Элли. Этот лишенный давления голос врача постепенно начал остужать её ярость, оставляя после себя лишь звенящее, свинцовое опустошение. Бешеный прилив адреналина ушел так же резко, как и начался. Силы снова покинули её. Айкен аккуратно сделал шаг назад, возвращаясь к своему стулу, чтобы дать ей больше личного пространства. — Мы не будем сегодня проводить сессию, Хоуп. — спокойно произнес он, мягко переводя тему и убирая фокус с её личной трагедии. — Давайте мы перенесем нашу встречу на другое время? Например, на следующую неделю. Хорошо? Хоуп медленно опустила дрожащую руку. Ярость уступила место глухому безразличию. Она посмотрела на доктора Айкена опустошенным, прозрачным взглядом, и на её губах снова появилась та самая горькая, отрешенная усмешка. Отрицание окончательно зацементировало её разум, выстроив глухую, непробиваемую стену. Она просто выключила из своей головы и Толл-Оукс, и слова Криса, и этот кабинет. — Знаете что, доктор… — её голос прозвучал удивительно сухо, тихо и ровно, словно минуту назад она не кричала в безумной истерике. Она поправила на плечах помятый кардиган, разгладила складки темного платья на животе и сделала шаг к выходу. — По-моему нам нужно поставить встречи на паузу. Она остановилась у двери, на секунду взявшись за прохладную металлическую ручку, но не оборачиваясь. — У меня и так дел полно. Мне нужно подготовить детскую, разобрать вещи Леона после его командировки… У меня куча работы в отделе, которую никто за меня не сделает. Я не хочу копаться во всем. Не сейчас. Мне это не нужно. Не дожидаясь ответа, Хоуп решительно толкнула дверь, вышла из кабинета и быстрыми шагами направилась по коридору к выходу из клиники. Доктор Айкен остался стоять посреди кабинета. Когда стеклянная дверь на ресепшене глухо закрылась, извещая об её уходе, он тяжело, шумно выдохнул и бессильно опустился в свое кресло, потирая воспаленные глаза. Он чувствовал колоссальное профессиональное бессилие. Хоуп Кеннеди была сложным пациентом не потому, что её случай был медицински самым запутанным, а потому, что она с упрямством, унаследованным, годами отказывалась по-настоящему работать со своими травмами. Она всегда предпочитала глушить боль Раккун-Сити сухим анализом, жестким самоконтролем и работой, а теперь, столкнувшись с новой, сокрушительной потерей, её психика просто заблокировала реальность, выбрав путь полного отрицания. Айкен понимал, что сейчас она уходит в глубокую, опасную темноту, и ей как никогда нужна была жесткая, профессиональная помощь. Но насильно удержать её он не мог. Ему оставалось только надеяться, что Клер Редфилд, которая должна была приехать к вечеру, окажется достаточно сильной, чтобы удержать Хоуп от окончательного падения в бездну.

***

Хоуп ехала в такси, прижавшись лбом к прохладному стеклу. За окном проносился всё тот же равнодушный, залитый солнцем летний город. Ей казалось, что она находится внутри глухой стеклянной капсулы: звуки доносились как из-под воды, а внутри её собственного тела, прямо под сердцем, глухо и тяжело ворочался страх. Когда машина затормозила у её дома, Хоуп механически расплатилась и вышла. На плохо слушающихся ногах она подошла к массивной двери, протянула дрожащую руку к электронной панели замка и… замерла. Набор цифр, который она вводила ежедневно просто испарился из её головы. Память выдавала лишь звенящую, белую пустоту. Хоуп лихорадочно ткнула пальцем в экран и замок издал противный, дребезжащий писк ошибки. Она попробовала другую комбинацию — снова отказ. Паника, дремавшая под коркой лекарственного тумана, мгновенно взвилась внутри нее ядовитым пламенем. — Да давай же! Открывайся! — сорвавшись на хриплый, удушливый крик, Хоуп с размаху, изо всей силы треснула кулаком по светящейся панели ключа. Острая боль прошила руку до самого локтя, заставив её зашипеть. И этот физический стимул вдруг протрезвил её, пальцы сами, на мышечной памяти, быстро и безошибочно выбили правильный код. Замок щелкнул, открывая дверь. Внутри дома царила мертвая, звенящая прохлада. Едва переступив порог, Хоуп запнулась о стопку каких-то бумаг, лежащих прямо на полу у коврика. Это были неоплаченные счета и утренняя почта, которую почтальон по привычке просунул в щель. Хоуп с тихим ругательством раздраженно пнула их ногой, разбрасывая конверты по прихожей, и пошла вперед. На ходу она сорвала с плеч грязный кардиган, бросив его прямо на пол коридора, и направилась прямиком в туда, где находился рабочий кабинет Леона. Она толкнула дверь. Здесь всё оставалось точно таким же, как в день его отъезда. В комнате пахло дорогим табаком, кожей и едва уловимым ароматом его парфюма. Кабинет Кеннеди был отражением его характера: тяжелый письменный стол из темного дерева, аккуратная стопка рапортов DSO, строгие книжные полки, на которых аналитическая литература соседствовала с парой книг. Хоуп подошла к столу. Её дыхание стало рваным, а зрачки расширились. Ей нужно было что-то найти. Что-то, что доказало бы, что он жив, что он здесь, что вся эта ядерная пыль Толл-Оукса — лишь страшный сон. Она начала лихорадочно выдвигать ящики стола. Сначала аккуратно, но с каждой секундой её движения становились всё более дикими, хаотичными. Она перебирала документы, хватала его записные книжки, открывала папки с архивными делами, переворачивала бумаги… Но внутри росло удушающее, страшное понимание: она не знает, что ищет. Никакая бумага, никакой отчет не могли вернуть его в эту комнату. Осознание собственного бессилия ударило в голову неконтролируемой яростью. Отрицание, которое до этого защищало её, превратилось в разрушительный шквал. — Да хоть что-нибудь… Дай мне знак! — закричала она, и этот крик, полный первобытной, животной боли, отразился от стен кабинета. Хоуп вцепилась руками в тяжелую настольную лампу и с силой швырнула её на пол, стекло разлетелось со звоном. Следом полетел органайзер с ручками, тяжелое пресс-папье, папки с документами. Она начала крушить и разносить его аккуратный стол с какой-то безумной, яростной силой. На пол с глухим стуком полетели книги, полетели памятные награды, листы бумаги взмыли в воздух, рассыпаясь по ковру белой метелью. Она хватала всё, до чего могла дотянуться, тяжело дыша, захлебываясь слезами, которые снова хлынули из глаз, ослепляя её. Платье натянулось на большом животе, но Хоуп не замечала ничего. Ей нужен был ответ. Ей нужно было, чтобы эта тишина дома прекратила её пытать. Она крушила его пространство, упрямо и отчаянно требуя от пустой комнаты чуда, которое никто не мог ей дать.

***

Тяжелый военно-транспортный вертолёт CH-47 «Чинук» с эмблемами BSAA на фюзеляже завалился на левое крыло, заходя на посадку в пригороде Толл-Оукса. Сквозь иллюминатор Крис Редфилд видел, во что превратился этот некогда тихий, аккуратный американский городок. С высоты птичьего полета земля казалась располосованной огромным, обугленным хирургическим шрамом. След от термоядерного удара, нанесенного по приказу оборонного ведомства, уже рассеялся, но над эпицентром всё еще стояло плотное, зловещее марево. Земля дымилась. Тысячи тонн бетонной крошки, испарившихся автомобилей и человеческих тел превратились в однородную серую пыль, покрывшую всё вокруг толстым, хрустящим слоем. Внутри десантного отсека ревели спаренные турбины. Крис сидел неподвижно, широко расставив ноги в массивных армейских ботинках и положив руки на колени. Его лицо казалось высеченным из камня. Вся та растерянность, вся неловкость, которую он испытывал несколько часов назад в своей душной квартире перед плачущей Хоуп, полностью исчезла. Включился профессиональный режим безжалостный к собственным эмоциям. На нем был полный комплект штурмовой экипировки: тяжелый бронежилет с подсумками, рация, закрепленная на плече, и верный автомат, зажатый между коленями. Рядом с ним сидели бойцы его элитного подразделения. Они молча проверяли оружие, затягивали ремни разгрузочных жилетов и крепили на шлемы тепловизоры и дозиметры. Каждый из них понимал, куда они летят. Это была не спасательная операция. Спасать здесь было некого. Это была зачистка, сбор данных и поиск улик в зоне абсолютного отчуждения. Вертолёт сильно тряхнуло, когда колеса коснулись временной посадочной площадки. Винты начали медленно сбавлять обороты, поднимая в воздух тучи серой, радиоактивной пыли. Рампа с тяжелым гидравлическим скрежетом опустилась, и в десантный отсек ворвался запах, который Крис не перепутал бы ни с чем на свете. Запах Раккун-Сити. Смесь выжженной органики, озона, химикатов и пороховой гари. — Пошли, пошли! Шевелись! — гаркнул Крис, первым поднимаясь со своего места и выходя на расколотый асфальт. Штаб поисковой операции BSAA и правительственных сил был развернут в спешном порядке прямо уцелевшей окраине кампуса Университета Плюща. Несколько массивных армейских палаток грязно-зеленого цвета, мобильные КУНГ-и со спутниковыми антеннами, дизельные генераторы, надрывно тарахтящие на заднем плане, и бесконечные ряды бронетехники. Повсюду сновали люди в тяжелых костюмах химзащиты, оперативники в строгих тактических костюмах и медики. Весь этот лагерь напоминал растревоженный муравейник, зажатый между уцелевшими вековыми дубами парка и мертвой зоной. Прямо за первыми палатками начинался ад. Главный корпус университета, где читал свою лекцию президент Бенфорд, превратился в колоссальную, полуразрушенную бетонную коробку. Левое крыло здания полностью обрушилось, обнажив искореженную арматуру, похожую на ребра огромного доисторического ящера. Стены были покрыты густой черной копотью, а из выбитых оконных проемов всё еще лениво струился едкий сизый дым. Крис уверенно шел через лагерь, на ходу отдавая приказы своим парням: — Марк, разворачивай узел связи во втором секторе. Пирс, бери третью группу и перекрывай южный периметр подземных коммуникаций. Ни один зараженный объект не должен покинуть зону, если там вообще что-то уцелело. Работаем в закрытом контуре. Вопросы? — Нет, командир! — слаженно отозвался отряд. Редфилд кивнул и остановился у края командной палатки. Навстречу ему, тяжело ступая по битому кирпичу, двигалась группа бойцов авангарда. Они только что вернулись из самого эпицентра из разрушенного лекционного зала университета. Их защитные костюмы были покрыты слоем копоти, а на плечах висели тяжелые сумки для сбора биоматериалов. Крис выделил взглядом одного из оперативников. Это был крепкий парень, сержант из подразделения, прикомандированного к штабу. Он шел чуть медленнее остальных, опустив голову. Крис молча сделал несколько шагов в его сторону, отделяясь от своей команды. Бойцы БСАА прошли мимо, направляясь к палаткам дезактивации, а Редфилд остановился прямо перед оперативником. Они стояли посреди хаоса военной базы, но между ними словно образовался вакуум. Крис не произнес ни слова. Он просто молча, тяжело смотрел на парня сверху вниз. В его взгляде, скрытом под козырьком тактической кепки, читалось то, что он никогда бы не позволил себе показать гражданским или высшему руководству — глухая, леденящая душу тревога. Оперативник остановился. Он поднял на Криса усталые, воспаленные от дыма глаза. Понимая, кто перед ним стоит и чьим близким другом является Редфилд, сержант медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, поднял руку к своему тактическому подсумку на груди. Он расстегнул липучку, которая в тишине лагеря прозвучала как выстрел, и достал оттуда небольшой предмет. Это было стандартное правительственное удостоверение DSO. Плотный кожаный переплет, золотое тиснение с печатью Соединенных Штатов. Вот только левый угол книжки был грубо обгорел, а по всей поверхности, от обложки до внутренних страниц, расплылось густое, подсохшее пятно бурого, почти черного цвета. Человеческая кровь. Сержант молча протянул удостоверение Крису на раскрытой ладони. Редфилд не шевелился несколько секунд. Его правая рука, затянутая в тактическую перчатку без пальцев, едва заметно дрогнула. Он взял обгоревшую книжку. Тяжелая кожа была шершавой на ощупь от налипшего пепла. Крис раскрыл её. С ламинированной страницы на него смотрело знакомое, до безумия спокойное лицо. Уверенный взгляд, зачесанная набок светлая челка. Подпись снизу гласила: «Агент Леон С. Кеннеди. Особый отдел DSO». У Криса перехватило дыхание. Перед глазами на секунду вспыхнуло лицо Хоуп, её блуждающая, безумная улыбка, её слова: «Он жив, Крис… Он просто на задании… Позвони ему…» — Нашли в главном лекционном зале, сэр, — тихо, сиплым от копоти голосом произнес оперативник, убирая руку. — Вернее, в том, что от него осталось после обрушения перекрытий. Крис медленно закрыл удостоверение, спрятав окровавленное лицо друга от яркого полуденного солнца, и крепко сжал книжку в кулаке. Жесткий пластик врезался в ладонь сквозь перчатку. — А агент Кеннеди? — хрипло, стараясь удерживать голос в рамках ледяного профессионализма, спросил он. — Где сам Леон? Тело нашли? Оперативник тяжело сглотнул и покачал головой. Он оглянулся на дымящиеся руины университета, словно проверяя, не слушает ли их кто-то из посторонних. — Пока не нашли, капитан Редфилд. Там сейчас работает тяжелая техника, разбирают завалы вручную, где это возможно. Но… шансов мало. Эпицентр первичного взрыва пришелся как раз на центральную трибуну. Парень сделал паузу, собираясь с духом, а затем продолжил, понизив голос до шепота: — Но мы нашли тело президента Бенфорда. Точнее, то, что от него осталось после заражения и последующего обрушения. Крис резко нахмурился, его брови сошлись у переносицы: — И что с ним? — У него прострелена голова, сэр, — оперативник выдал эту информацию быстро, словно избавлялся от смертельно опасного груза. — Прямое попадание в черепную коробку с близкого расстояния. Пуля калибра 9-мм. Судя по всему, это то, что остановило его после мутации. Сейчас остатки… биологического материала эксгумируют и в условиях строжайшей секретности отправляют на экспертизу в Вашингтон. Специальная комиссия Сената и баллистики DSO будут выяснять, чья именно это пуля. Из чьего ствола был произведен выстрел. Крис почувствовал, как внутри него начинает закипать глухая, тяжелая ярость, смешанная с отвращением к правительственным интригам, которые завертелись вокруг этой трагедии еще до того, как остыли тела погибших. — На экспертизу, значит, — сквозь зубы процедил Редфилд, и его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. — Президент мертв, город уничтожен, а они уже ищут, на кого повесить крайнего. — Я не имею права комментировать это, капитан, — оперативник отвел взгляд. — Но удостоверение агента Кеннеди нашли буквально в двух метрах от останков президента. На нем… как вы видите, кровь. Мы прочесываем каждый сантиметр. Если агент Кеннеди уцелел или хотя бы смог выбраться из зала до ядерного удара, его следы должны быть в подземных тоннелях под кампусом. Но Симмонс торопит. Нам дали сорок восемь часов на полное закрытие архива улик. Крис ничего не ответил. Он повернулся спиной к оперативнику и уставился на черное пепелище Университета Плюща. В его голове выстраивалась страшная, мозаичная картина последних минут жизни Леона. Леон приехал туда как друг Адама Бенфорда. Он верил этому человеку. И когда президент мутировал, превратившись в безмозглую, жаждущую крови тварь, Леону пришлось сделать то, что он умел лучше всего — защитить остатки мира. Ему пришлось нажать на спусковой крючок, глядя в глаза человеку, которого он уважал. А затем… затем Симмонс отдал приказ об уничтожении города, чтобы замести следы своей собственной грязной игры. И Леон остался там. Запертый в бетонной ловушке, преданный собственной системой, ради которой пожертвовал всем… Крис опустил взгляд на зажатое в руке удостоверение. Кровь на коже уже подсохла, превратившись в темную, уродливую корку. «Чья пуля… Экспертиза…» — эти слова крутились в его голове, вызывая тошноту. Политикам в Вашингтоне было плевать на трагедию человека. Им нужен был козел отпущения. Если баллистики докажут, что Леон убил президента, Симмонс легко выставит Кеннеди предателем и террористом, совершившим покушение, а уничтожение Толл-Оукса назовет «вынужденной мерой по ликвидации последствий заговора». И тогда Хоуп… Хоуп останется не просто вдовой погибшего героя. Её жизнь превратят в ад. Её, беременную женщину, затаскают по допросам в Сенате, лишат всех пособий, а имя Леона навсегда смешают с грязью. Крис почувствовал, как его плечи наливаются свинцовой тяжестью. Ему нужно было найти Леона. Живого или мертвого. Найти до того, как ищейки Симмонса сфабрикуют дело. — Капитан Редфилд? — нерешительно позвал его оперативник, переступая с ноги на ногу. — Мне нужно зафиксировать передачу личной вещи агента Кеннеди в протокол досмотра. Вы… вы оставите её себе или мне внести её в общую опись для отправки в архив? Крис медленно обернулся. Его лицо было абсолютно непроницаемым, а взгляд — холодным и жестким, как сталь его автомата. Он аккуратно убрал окровавленное удостоверение Леона в глубокий внутренний карман своего разгрузочного жилета, прямо под бронепластину, поближе к сердцу. — Вноси в протокол, что улика утеряна в ходе разбора первичных завалов, — ровным, не терпящим возражений тоном произнес Крис. — Запиши на счет теплового воздействия. Сгорела. Понял меня, сержант? Парень на секунду округлил глаза, открыл было рот, чтобы возразить, но встретившись с тяжелым, давящим взглядом легендарного командира BSAA, понятливо сглотнул и вытянул руки по швам. — Так точно, капитан. Улика уничтожена термическим фактором в секторе «А». Вопросов нет. — Свободен. Возвращайся к своей группе, — отрезал Крис. Когда оперативник ушел, Крис остался один у края палатки. Он вытащил из кармана рацию, переключил её на закрытую частоту и вызвал свой штаб в режиме шифрования. — Клер, это Крис, — глухо произнес он в микрофон гарнитуры, прижимая палец к уху. — Ты с ней? Сквозь помехи и треск статики донесся усталый, встревоженный девичий голос его сестры: — Пока нет, Крис. Я только что приехала. Крис, что там у вас происходит? Есть новости? Крис закрыл глаза. На его лицо упала тень от пролетавшего над лагерем очередного вертолёта. Перед глазами стоял обгоревший кусок кожи с золотым тиснением и бурое пятно крови. Баллистическая экспертиза, которая должна была решить судьбу имени его друга, уже началась. А дома, в пустом доме, сходила с ума беременная женщина, которая упрямо верила в чудо. Он сжал зубы так, что заболели дёсна. Ему нужно было сказать сестре правду. Или хотя бы её часть. Но он понимал: если сейчас Хоуп узнает об этой баллистике, об окровавленном удостоверении и о том, что Леона подозревают в убийстве президента, её хрупкая психика разрушится окончательно. А вместе с ней погибнет и маленькая Элли — последняя живая часть Леона Кеннеди. — Новостей пока нет, Клер, — соврал Крис, и эта ложь мертвым грузом опустилась ему на душу. — Мы только начали разбор завалов в Университете Плюща. Здесь… здесь сплошной хаос. Будь с ней рядом. Никуда не отпускай её и не давайте ей включать новости. Контролируй каждый её шаг. Я свяжусь с тобой, как только смогу. Он отключил связь, не дожидаясь ответа сестры. Засунув руки в подсумки, Крис Редфилд сделал глубокий вдох, развернулся и быстрыми, решительными шагами направился к руинам главного корпуса, где под тоннами раскаленного бетона и пепла лежала правда, которую он был обязан вытащить наружу ради тех, кто остался ждать.