Неживые

Прошла неделя. Кира не выходила на связь с кланом. Это было легко — лучшему бойцу позволяли исчезать на несколько дней, думали, что она на личной охоте. Чёрная кровь стучала в висках, когда она сидела на корточках на краю крыши, всматриваясь вниз, в людскую толпу. Она искала белые волосы. Нашла случайно. Не в толпе — на соседней крыше. Ника сидела, свесив ноги в пропасть, и смотрела прямо на неё со странной улыбкой. — Ты знала, что я здесь, — сказала Кира, подходя ближе. Каждый шаг отдавался глухим стуком в груди. — Чую твою кровь за два квартала, — призналась вампирша. На ней не было боевой формы. Джинсы, простая серая футболка, открывающая татуировку черепа — Я сдержала слово. Нет оружия. Кира усмехнулась, обнажая кошачьи клыки. Красные волосы трепал ветер. — А я своё не давала. — Но пришла без клинка. Оборотница замерла. Ника была права. Её пальцы привычно потянулись к бедру — пусто. Только туго перекатывающиеся мышцы под тонкой тканью майки. Мелкие шрамы на рёбрах зачесались от чужого взгляда. — Я просто гуляла, — соврала Кира. — На крышах. В два часа ночи. — Люблю высоту. Ника похлопала по бетону рядом с собой. Приглашение. Кира колебалось несколько секунд — зверь внутри рычал, предупреждал об опасности, — а потом села. Не близко. Но и не так далеко, как следовало бы. — Я смотрела твоё досье, — вдруг сказала Ника. — У меня его нет. Я не существую официально. — У меня есть свои люди. Ты Кира Стил, сирота. Клан нашёл тебя в лесу в тринадцать лет — ты уже тогда убила троих взрослых вампиров. Голыми руками. В четырнадцать стала лучшей. Не стареешь. Чёрная кровь — редчайшая мутация даже среди элурантропов. Тигрица-одиночка по натуре, но клану предана до смерти. — Я могу тебя убить,—спокойно сказала Кира— Ты безоружна. — А ты без когтей. — Я всегда с когтями. В доказательство её пальцы сжались, и из-под ногтей выскользнули длинные чёрные лезвия — жёсткие, острые, оставляющие царапины на бетоне. В обращённом виде они становились шире, страшнее. Но сейчас Кира не обращалась. Держала себя в узде. Ника не отпрянула. Наоборот — взяла руку Киры в свои, бледные и прохладные, и поднесла к своему горлу. — Ударь, — прошептала она. — Здесь сонная артерия. Семь секунд — и я мертва. — Ты ненормальная. — Я уже двести лет убиваю твоих сородичей. Я видела такие вещи, от которых старые матерые волки выли по ночам. А потом пришла ты, — Ника чуть сжала пальцы, ощущая чёрное железо когтей на своей коже, — маленькая рыжая девочка со шрамом на щеке. И я не смогла. В первый раз не смогла. Кира резко выдернула руку. Когти втянулись обратно. — Ты старше меня в десять раз, — глухо сказала она. — В двенадцать, если быть точной. Я помню девятнадцатый век. Ты даже не представляешь, как это утомительно — жить вечно без причины. А потом появляется кто-то, кто пахнет грозой и звёздами, и ты забываешь про всё. Вампирша откинулась назад, опираясь на руки. Волосы выпали из хвоста, рассыпались по плечам — белые, матовые, лунные. Кожа тоже была бледной, но не такой, как в образе. Сейчас Ника выглядела почти живой. Почти человеком. — Расскажи что-нибудь, — попросила Кира неожиданно для себя. — О времени. Когда ты была человеком. — Я не была им никогда, — Ника засмеялась — сухо, безрадостно. — Меня обратили в считай младенчестве. Я кормилась кровью раньше, чем молоком. Я не знаю, каково это — быть нормальной. Только охота, только бой, только Красный рассвет. До тебя. — Я тоже не знаю, — тихо сказала Кира. — В тринадцать лет меня уже учили рвать глотки. В четырнадцать я убила своего первого вампира. Старшего. Он был сильнее меня. Я выгрызла ему горло зубами, сидя у него на груди. Моя шерсть была красной. Не от природы — от крови. Они замолчали. Две девочки — одна в чужом теле вечной убийцы, вторая — с сердцем зверя в человеческой груди — сидели на краю крыши и смотрели на чужую жизнь внизу. Тёплую. Светящуюся окнами. Там кто-то ужинал, спал, целовался, ссорился. Там была жизнь, которую у обеих отняли задолго до того, как они научились говорить. — Хочешь сбежать? — вдруг спросила Ника. — Куда? — Неважно. Просто — сбежать. От кланов, от миссий, от крови, от сотен лет войны. На месяц. На день. На один чёртов час. Кира повернула голову. В алом свете рекламы с соседнего здания карие глаза снова начали наливаться красным — медленно, лениво, как распускающийся цветок. — У меня есть мотоцикл, — сказала она. — Внизу. Ника улыбнулась. По-настоящему. С клыками, со светящимися голубыми глазами, с этой невозможной, пугающей, прекрасной улыбкой вампира, который забыл, что должен ненавидеть. — Я люблю быструю езду, — прошептала она, вставая и протягивая руку. Кира не взяла её — рывком поднялась сама, так что хрустнули суставы. Но когда они спускались по пожарной лестнице, их пальцы случайно соприкоснулись, и никто не отдёрнул руку. Чёрный мотоцикл ждал в переулке. Старый, ободранный, мощный — как сама Кира. Она надела шлем, забросила ногу и оглянулась на вампиршу, которая стояла чуть поодаль, не зная, что делать. — Садись, — бросила Кира сквозь зубы. — И не вздумай царапать когтями мой бак. Ника запрыгнула сзади, обхватив руками талию оборотницы. Сквозь тонкую ткань футболки она чувствовала чужое тело — горячее, живое, с тугими мышцами и мелкими шрамами под пальцами. Кира дёрнулась. — Холодная, — пробормотала она. — Я вампир. — Знаю. Мотор взревел. Они летели по ночному городу, разрезая свет фонарей, обгоняя редкие машины. Ветер трепал выбившиеся из-под шлема красные пряди. Ника прижалась щекой к чужой спине, закрыв светящиеся глаза, и впервые за двести лет позволила себе просто — ничего не делать. Не охотиться. Не убивать. Не вербовать. Чужие когти держали руль, чужая кровь пахла электричеством, и где-то под всем этим — под броней, шрамами и чёрной шерстью — билось сердце, которое почему-то стучало в унисон с её мёртвым. Они петляли по улицам, пока не выехали за город. Там, на пустынном шоссе, где над головой висело звёздное полотно без единой тучки, Кира остановилась. Спрыгнула, сняла шлем, тряхнула волосами. — Ты что-то хотела, — сказала она. — Час. У тебя есть час. Что дальше? Ника медленно слезла с мотоцикла. Её татуировка тускло блестела в свете фар. Белые волосы рассыпались по плечам — до лопаток, как и всегда. Глаза были обычными, серыми. Уставшими. — Расскажи мне, — попросила она. — Как это — быть живой. Настоящей. Со зверем внутри. Я хочу понять. — Это больно, — ответила Кира после паузы. — Постоянно. Голод. Ярость. Иногда я вижу красное и не могу остановиться. Мне снится, что я рву кого-то зубами, и просыпаюсь со вкусом металла во рту. — Мне снится тишина, — сказала Ника. — Вечная мёртвая тишина. И я одна в ней. Тысячу лет. Миллион. Они стояли друг напротив друга, разделённые двумя шагами и пропастью в двенадцать веков. — А сейчас? — спросила Кира. — Сейчас я тебя слышу. Вампирша сделала шаг. Ещё один. И когда расстояние исчезло, она осторожно, спрашивая разрешения каждым движением, коснулась щеки оборотницы — той самой, со шрамом от вампирских когтей. — Кто это сделал? — спросила Ника. — Не помню. Я убила его сразу. Но шрам остался. — Потому что тебя ранил кто-то древний. Я могу убрать. Если хочешь. — Не надо, — Кира перехватила её руку. — Это часть меня. — Всё в тебе — часть, которую я хочу запомнить, — прошептала Ника. Это не было признанием. Не было клятвой или обещанием. Это был просто факт — такой же твёрдый, как чёрная кровь Киры, и такой же хрупкий, как красные слёзы Ники. Где-то далеко выла сирена — полиция искала пропавших людей. Их работа ждала. Кланы ждали. Кровь и смерть ждали всегда. Но сейчас, на пустынной дороге под звёздами, две вечные девочки просто стояли, держась за руки, и учились дышать одним воздухом. Тем, в котором не было войны. Прошёл месяц. Они встречались раз в три-четыре дня — всегда в разных местах, всегда под покровом ночи. Кира приезжала на мотоцикле, Ника появлялась из темноты с той бесшумной грацией, которая делала её смертью во плоти. Никто из кланов не знал. Никто не догадывался. В отрядах девушки по-прежнему сражались — иногда даже на одной территории, но теперь магия этих столкновений исчезла. Они делали вид, что бьют друг друга, наносили лёгкие раны, расходились. Напарники ворчали, но списывали это на невезение. Сегодня они сидели в заброшенном кинотеатре. Кира притащила старый матрас на балкон второго яруса, Ника нашла пакет с донорской кровью в ближайшей больнице — не убивать же человека только ради того, чтобы перекусить перед свиданием. — Я убью тебя одной фразой, — сказала Ника, развалившись на матрасе и глядя в дырявый потолок, где сквозь дыры виднелись звёзды. — Попробуй, — Кира сидела рядом, поджав ноги, и чистила свой любимый клинок. Красные волосы были стянуты в привычный высокий хвост, открывая шею — и Ника смотрела туда чаще, чем следовало. — Я скучала по тебе. Три дня. Серьёзно. Это бред. Я вампир, я не должна скучать, я должна выслеживать и пить кровь, а вместо этого я… вспоминала, как ты морщишь нос, когда смеёшься. Кира замерла. На лезвии отразился её карий глаз — самый обычный цвет, без красного свечения. — Я тоже, —тихо призналась она после паузы— Вчера на задании меня чуть не пристрелили. Я думала не о том, как уйти от пули. Я думала, что не успею тебе сказать. — Что сказать? Тигрица подняла голову. Её широкие кошачьи клыки чуть прикусили губу — нервная привычка, которую Ника заметила ещё в их первую встречу у стены. — Что ты первая, кто не хочет меня убить или использовать. В клане меня уважают, потому что я сильная. Враги боятся. А ты… ты просто смотришь. — На что? — Не знаю. На дуру с красными волосами и клыками. Ника перекатилась на бок, опираясь на локоть. Белые волосы рассыпались по матрасу, как луна, упавшая на землю. Сейчас, в темноте кинотеатра, её кожа не казалась бледной — просто светлой, тёплой почти. — Я смотрю на того, кто выжил, — сказала вампирша. — Встань. Кира непонимающе моргнула, но поднялась. Ника тоже встала. Они были почти одного роста — Кира чуть ниже, 165 против 170, но это не имело значения, когда их разделял один шаг. — Подойди. — Зачем? — Я хочу проверить одну вещь. Кира шагнула. Сердце колотилось где-то в горле. Ника протянула руку и легонько — почти невесомо — коснулась её щеки. Там, где шрам от вампирских когтей. Провела пальцами по неровной коже. — Я могу сделать тебе больно одним движением, — прошептала вампирша. — Вонзить когти, разорвать артерию. И всё. — Но не сделаешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что тогда ты останешься одна снова, — спокойно ответила Кира. Карие глаза смотрели прямо в серые. — А ты, Ника Роуг, ненавидишь одиночество. Даже если не признаёшься в этом. Вампирша выдохнула — судорожно, как человек. Замерла на секунду. А потом резко схватила Киру за воротник куртки и притянула к себе. Поцелуй был неловким, жёстким, почти агрессивным — как будто каждая из них боялась, что другая исчезнет. Клыки царапнули губы, чья-то кровь — чёрная или тёмно-красная — выступила на коже. Кира зарычала — тихо, гортанно, по-звериному, не в обращении, а просто от избытка чувств, которые не умела называть. Когда они оторвались друг от друга, обе тяжело дышали. У Ники глаза уже горели голубым, у Киры — алым. — Ну что, — выдохнула Кира, слизывая каплю чужой крови с разбитой губы, — это и была проверка? — Да, — хрипло ответила вампирша. — Я выяснила, что хотела. — И что же? Ника улыбнулась — мягко, по-человечески, с такой тоской, что у Киры сжалось сердце. — Что я хочу делать это снова. И снова. И пока не наступит конец света, если он вообще наступит. Они сели обратно на матрас — уже ближе, чем раньше. Кира положила голову на плечо Ники, и вампирша не отодвинулась, хотя это было странно — чувствовать чужое тепло, чужой пульс, чужую жизнь под щекой. — У нас нет будущего, — сказала Кира в пустоту. — Твой клан убьёт тебя, если узнает. Мой — меня. Мы не можем сбежать, потому что везде есть и те, и другие. — Знаю, — Ника запустила пальцы в красные волосы, пропуская пряди сквозь них. — Но у нас есть сейчас. Этой ночью. Может, следующей. И пока есть хотя бы это — я не уйду. Кира закрыла глаза. Внутри, где-то под рёбрами, зверь — всегда готовый к драке, всегда настороженный — странно затих. Свернулся клубком и заснул. — Спой мне, — попросила она вдруг. — Ты старая. Должна знать какие-то древние песни. Ника тихо засмеялась — грудным, тёплым звуком, от которого у Киры защекотало в животе. — Я знаю песни девятнадцатого века. Будешь слушать про то, как кузнецы ковали подковы? — Буду. - с интересом ответила младшая. И вампирша запела — низким, чуть хрипловатым голосом, выводя старую мелодию на языке, которого уже никто не помнил. Кира слушала, не открывая глаз, и чувствовала, как её чёрная кровь течёт медленнее, спокойнее, как уходит напряжение из мышц, как мелкие шрамы на корпусе перестают напоминать о прошлых боях. В заброшенном кинотеатре, под звёздным небом, две девочки-оружия учились быть просто девочками. Одна с красными волосами и шрамом на щеке. Другая — с белыми, как лунный свет, и клыками, которые не хотели кусать. За стеной, в городе, кто-то умирал. Кто-то плакал. Кто-то рождался. Война не заканчивалась ни на секунду. Но здесь, на продавленном матрасе, её не существовало. И это было главное. Прошло ещё две недели. Их встречи стали чаще — почти каждый день. Кира врала клану, что выслеживает особо опасного вампира, Ника — своим, что вербует нового перспективного донора. Никто не проверял. Лучшим бойцам доверяли. Сегодня они сидели на крыше той самой высотки, с которой началось их странное перемирие. Кира принесла пакет с кровью из больницы — украла, чувствуя себя при этом глупо, потому что раньше она воровала только оружие. Ника притащила термос с горячим кипятком, который пила исключительно из вежливости — вампиры не чувствовали вкуса, но ей нравилось смотреть, как Кира дует на кружку и обжигается. — Ты сегодня грустная, — заметила оборотница, делая глоток. Красные волосы распущены, чтобы ветер играл с ними, шрам на щеке почти незаметен в лунном свете. — Я не грустная, — отмахнулась Ника. — Я задумчивая. — О чём? — О том, что рано или поздно это кончится. Кира поставила кружку на бетонный парапет. Карие глаза — пока ещё карие — внимательно смотрели на вампиршу. — Почему обязательно кончится? — Потому что мы — это мы. Ты убиваешь моих. Я убиваю твоих. Это не может длиться вечно. В какой-то момент кто-то из кланов прознает, и тогда… — Тогда будем решать проблемы по мере их поступления, — твёрдо сказала Кира. — Я не умею думать о будущем. Я умею драться сегодня. Ника усмехнулась, поправляя резинку на хвосте. Белые волосы скользнули сквозь пальцы, как вода. — Ты удивительно практична для шестнадцатилетней. — А ты удивительно сентиментальна для двухсотлетней. Вампирша засмеялась — искренне, запрокинув голову, обнажая бледную шею. Теперь Кира смотрела на эту шею дольше, чем следовало. Не потому, что хотела укусить. Нет, совсем не поэтому.