Неживые

Они сбежали через три дня. Не потому, что кто-то узнал. Просто Кира проснулась посреди ночи с чётким пониманием: если не сейчас, то никогда. Она сидела на своей койке в казарме клана, смотрела на спящих рядом бойцов и чувствовала, что её место не здесь. Никогда здесь не было. Просто раньше ей некуда было идти. Она оставила записку. Не для клана — для тех немногих, кому не всё равно. Три слова: «Я жива. Не ищите». Потом тигрица бесшумно выскользнула в окно, спустилась по пожарной лестнице и завела мотоцикл. Чёрный зверь взревел, и она полетела сквозь ночь туда, где на краю города ждала Ника. Вампирша стояла у старого склада с двумя большими рюкзаками. На ней была чёрная куртка с высоким воротником, волосы собраны в тугой хвост, на поясе — глок. Глаза обычные, серые, но когда тигрица вырулила из-за угла, в них вспыхнуло что-то тёплое. — Ты пришла, — сказала Ника. — А ты сомневалась? — До последней секунды. Кира заглушила двигатель, спрыгнула с мотоцикла. Шлем бросила в кучу мусора — больше не нужен. Красные волосы растрепались, взгляд блестел в свете единственного фонаря. — Я не умею говорить долгих прощаний, — сказала тигрица. — Я вообще не умею говорить красиво. Поэтому просто — я здесь. И я никуда не уйду. Даже если ты меня прогонишь. Ника рассмеялась — коротко, нервно, по-человечески. — Прогнать тебя? Это всё равно что прогнать ураган. Бесполезно и смертельно опасно для имущества. Они загрузили рюкзаки в мотоцикл. Два спальника, запас консервов, пакеты с кровью для Ники, аптечка, карты, наличные — четыреста лет жизни вампира и шестнадцать лет жизни элурантропа уместились в два мешка. — Куда едем? — спросила Кира, надевая новую куртку — кожаную, Ника привезла ей вчера, сказала, что старая слишком приметная. — На север, — ответила вампирша, пристёгивая рюкзак к багажнику. — Там, в горах, у меня дом. Старая лесопилка, переоборудованная. Никто не знает, даже свои. — Дом, — повторила тигрица, пробуя слово на вкус. У неё никогда не было дома. Только казармы, склады, временные убежища. — Звучит… странно. — Привыкнешь. Ника села сзади, обхватив тигрицу за талию. Сквозь тонкую кожу куртки она чувствовала чужое тепло — живое, быстрое, такое ненадёжное. Вампирша на секунду прижалась щекой к спине Киры, закрыла глаза. — Ты боишься? — спросила тигрица, не оборачиваясь. — Да. — Чего? — Что проснусь. И окажется, что это был сон. Кира тронула с места. Ветер ударил в лицо, и она улыбнулась — широко, обнажая кошачьи клыки. — Не сон, — крикнула она, перекрывая рёв мотора. — Самая настоящая жизнь. Просто у нас обеих её не было раньше. Они выехали за город, когда небо только начинало сереть. Ника вжалась в спину тигрицы, пряча глаза от первых лучей — свет не убивал, но резал, как тысячи иголок. — Терпи, — бросила Кира. — Скоро лес. Там тень. — Я терплю, — прошептала вампирша. — Я всё стерплю. Ради тебя. Лес встретил их запахом мокрой коры и прелой листвы. Кира сбавила скорость, въезжая на разбитую грунтовку. Дорога петляла между вековых сосен, где-то вдалеке кричала птица. — Как ты нашла это место? — спросила тигрица, объезжая поваленное дерево. — Случайно. Сто лет назад гналась за одним элурантропом, забрела в глушь, наткнулась на лесопилку. Его убила, а дом запомнила. Вернулась через пятьдесят лет, купила у местных. Никто не спрашивал документы. Лес — он терпеливый. — И ты всё это время хранила его для нас? — Не для нас, — поправила Ника. — Для себя. На случай, если однажды захочется тишины. Но когда появилась ты… — Я появилась два месяца назад. — А ощущение — будто два века ждала. Дом оказался именно таким, как описывала Ника — старый, деревянный, вросший в землю, но крепкий. Кира обошла его вокруг, проверила окна, двери, чердак. Привычка. Очень нужная. — Чисто, — заключила она. — Никто не входил. — Я знаю. У меня сигнализация. — В лесу? — Вампирская. Соседские вампиры давно предупреждены, что эта территория моя. Никто не сунется. Они занесли вещи внутрь. Кира остановилась в дверях, оглядывая главную комнату — печь, грубый деревянный стол, два старых кресла, книжный шкаф во всю стену. — Здесь жили? — спросила она. — Здесь жил один старик. Лесник. Он умер, а я купила дом у его внуков за три золотых монеты девятнадцатого века. Они решили, что я сошла с ума. Может, и сошла. — Ты не сошла с ума, — тихо сказала Кира. — Ты просто устала. Мы обе устали. Ника подошла к ней сзади, осторожно положила подбородок на плечо. — Добро пожаловать домой, маленькая тигрица. — Домой, — повторила Кира, и это слово больше не звучало странно. Оно звучало правильно. Они обустраивались несколько дней. Кира натаскала дров, наладила печь — клан научил выживать где угодно. Ника разобрала рюкзаки, развесила оружие на стене, достала старые фотографии в рамочках — каких-то людей, которых Кира не знала, но которые, очевидно, значили для вампирши очень много сто лет назад. — Кто это? — спросила тигрица, кивая на снимок, где молодая девушка с белыми волосами сидела на скамейке с пожилой женщиной. — Моя последняя человеческая семья, — ответила Ника. — Они не знали, кто я. Я жила с ними пять лет. Старалась быть обычной. А потом война добралась и туда. — Что случилось? — Их убили мои же. Другие вампиры. За то, что приютили меня. Предательницу крови, которая якшалась с людьми. Я тогда ушла из Красного рассвета на десять лет. Скиталась. А потом вернулась — потому что месть была единственным, что я умела. Кира подошла, взяла рамку из рук Ники, поставила обратно на полку. — Теперь ты умеешь больше, — сказала она. — Мы обе. — Например? — Например, топить печь. Готовить консервы. Не убивать друг друга за завтраком. Ника усмехнулась — грустно, но тепло. — И спать на одной кровати, не боясь, что одна убьёт другую во сне. — Я не убиваю во сне, — обиженно сказала тигрица. — Только когда бодрствую. Вампирша рассмеялась — звонко, громко, так, что в печи отозвались дрова. — Я люблю тебя, — сказала она, вытирая выступившую от смеха красную слезу. — Боже, как же я тебя люблю. Кира смотрела на неё — на белые волосы, разметавшиеся по плечам, на серые глаза, на длинные клыки, мелькнувшие в улыбке, — и чувствовала, как внутри, глубоко, там, где пряталась вся её звериная суть, что-то оттаивает. Что-то, что она считала замёрзшим навсегда. — Я тоже, — сказала она. — Наверное, я тоже люблю. Просто... у меня нет других доказательств, кроме того, что я здесь. И никуда не уйду. — Мне хватит, — прошептала Ника, прижимая тигрицу к себе. — Мне хватит тебя. Просто тебя. Горячей, живой, с красными волосами и шрамом, который я целую каждый вечер, когда ты засыпаешь. — Я не замечала, — удивилась Кира. — Потому что я целую, когда ты уже спишь. Так легче. Не надо ничего объяснять. В тишине лесопилки, где пахло старой древесиной и сушёными травами, две девочки, которые умели только убивать, учились обнимать друг друга. Нежно. Долго. Так, как будто завтра может не наступить. Но оно наступало. Каждый чёртов день. И они встречали его вместе. Тишина в лесу была другой. Не той, которую Кира знала по ночным засадам — напряжённой, готовой взорваться выстрелом. Здесь тишина была плотной, как мёд, тёплой, как шерсть, в которой можно утонуть. Они прожили на лесопилке уже неделю, когда Кира впервые поймала себя на мысли, что не помнит, какой сегодня день. Раньше каждый час был расписан — охота, бой, отчёт, снова охота. Теперь время текло иначе: от завтрака до прогулки, от прогулки до разговора, от разговора до ночи, когда Ника обнимала её сзади и утыкалась носом в макушку. — Ты скучаешь? — спросила вампирша однажды вечером. Они сидели на крыльце, и Кира чистила свой клинок — привычка, от которой не могла избавиться. Красные волосы свисали на лицо, падали на лезвие, и с каждым движением ножа отлетали в сторону. — По чему? — По боям. По клану. По тому, чтобы быть лучшей. Кира задумалась. В карих глазах отражались сумерки. — Знаешь, я думала, что буду. Скучать. А сейчас… зачем мне быть лучшей, если не с кем соревноваться? Ты не соревнуешься. Ты просто… рядом. — Просто рядом? — Ника притворно нахмурилась. — Я, между прочим, лучший боец своего клана. И вообще меня боялись даже старшие. — А меня бояться до сих пор, — Кира отложила клинок и повернулась к вампирше. — Но ты не боишься. — Нет, — легко согласилась Ника. — Потому что я видела, как ты спотыкаешься на ровном месте. И как ты давишься иногда кровь, когда сильно хочешь есть. И как ты разговариваешь сама с собой, когда думаешь, что я не слышу. Тигрица покраснела. Её кожа редко меняла цвет — слишком много крови и железа, — но сейчас даже кончики ушей стали розовыми. — Я не разговариваю. — Разговариваешь. Вчера ты спорила с печкой, что она плохо топится. — Она плохо топится! — Ты назвала её… не буду повторять при детях. — Каких детях? Здесь только мы! — Вот именно, — Ника улыбнулась той своей улыбкой — мягкой, без клыков, почти человеческой. — Только мы. И никому до нас нет дела. Они замолчали. В лесу кто-то ухнул — сова, наверное. Кира напряглась на секунду, но расслабилась, поняв, что опасности нет. Зверь внутри затихал быстрее, чем раньше. Ей даже не нужно было каждый раз проверять периметр перед сном. — Расскажи мне ещё что-нибудь, — попросила она. — О чём? — О тебе. До меня. Какая ты была. Ника откинулась на перила, запрокинув голову. Белые волосы почти касались земли. В темноте её кожа светилась — бледная, лунная, неживая и одновременно такая родная, что у Киры сжималось сердце. — Пустой, — наконец сказала вампирша. — Я была пустой. Тысяча боёв, сотни лиц, десятки имён. Я перестала запоминать их лет через пятьдесят после обращения. Все одинаковые. Все хотят одного — убить тебя или использовать. — А я? — Ты первая, кто захотел остаться. Ты не смотрела на меня как на оружие. Ты смотрела… — Ника запнулась, ища слово. — Как на человека. Хотя никто из нас не человек. — Мне плевать, — сказала Кира. — Я никогда не хотела быть человеком. Я хотела быть собой. И с тобой я могу. Тигрица встала, потянулась — хрустнули позвонки. Под тонкой футболкой проступили очертания тела: не накачанного, нет — скорее подобранного, сухого, как у зверя, который умеет экономить каждый грамм силы. Когти на секунду выскользнули из-под ногтей — чёрные, острые — и спрятались обратно. — Пойдём внутрь, — сказала она. — Холодает. — Ты замёрзла? — удивилась Ника. — Ты же горячая всегда. — Я не замёрзла. Я просто хочу, чтобы ты меня обняла. А на крыльце неудобно. Вампирша рассмеялась — низко, грудью — и поднялась. Внутри дома было темно, только печь отбрасывала оранжевые блики на стены. Они легли на широкую кровать, которую сколотили из старых досок и накрыли ворохом одеял. Ника обхватила младшую со спины, прижалась щекой к её затылку. Кира закрыла глаза. Чувствовала чужую прохладу сквозь ткань, чужое дыхание на шее, чужой пульс — редкий, медленный, нечеловеческий. И свой — частый, горячий, живой. — Не засыпай, — прошептала Ника. — Я хочу ещё поговорить. — О чём? — О том, что будет дальше. Мы не можем вечно прятаться в лесу. — Можем, — сонно возразила Кира. — Я умею прятаться. — Я тоже. Но рано или поздно нас найдут. Вопрос не в том, если. Вопрос в том, когда. Тигрица повернулась лицом к вампирше. В темноте её карие глаза казались чёрными, но когда она моргала, на секунду проступал алый отблеск — зверь смотрел изнутри. — Тогда будем готовы, —просто сказала она. — Ты и я против всех. Как в старые времена. — В старые времена мы были по разные стороны. — А теперь мы вместе. Это меняет правила. Ника долго молчала. Потом её пальцы скользнули по руке Киры, переплелись с её пальцами. — Ты правда веришь, что мы справимся? — спросила она еле слышно. — Я верю, что умру не одна, — ответила хищница. — Это единственное, во что я верила всегда. А теперь знаю, что и жить буду не одна. Вампирша выдохнула — шумно, с каким-то надрывом, словно держала этот выдох внутри целую вечность. — За это я тебя и люблю, — прошептала она. — За то, что ты не врёшь, даже когда правда страшная. — Я не умею врать. Коготь в горле — это моя правда. Знаю команды, приказы, определения. Всё остальное — слова, которые я едва знаю. Ника поцеловала её в кончик носа, в щеку, в уголок губ — легко, как ветер. — Тогда я буду учить тебя словам. Медленно. По одному за ночь. У нас впереди вечность. — Бесконечная вечность, — поправила Кира. — Ага. Самая лучшая. Они уснули под вой ветра за окном. Печь потрескивала углями, где-то в лесу ухал филин, и две девочки, которые могли убить взглядом, спали спокойно — как никогда прежде. А на рассвете, когда первые лучи тронули стекла, Ника открыла глаза и увидела, что Кира смотрит на неё. Не спит. Просто смотрит — и улыбается. — Ты не спишь? — прошептала вампирша. — А ты думала, я пропущу рассвет? Мы же теперь свободные. Имеем право смотреть на что хотим. Ника улыбнулась в ответ, и в её серых глазах зажёгся голубой свет — тихий, не военный, какой бывает, когда вампир счастлив. — На что хочешь? — На тебя, например. — Я не рассвет. — Ты лучше, — сказала Кира. — Рассвет каждый день. А ты — одна. И это была самая длинная фраза, которую тигрица произнесла за последнюю неделю. Ника запомнила её навсегда. Они прожили на лесопилке почти три месяца, когда случилось то, чего обе боялись с первого дня. Кира возвращалась с охоты. В руках она несла пару кроликов — не для себя, мясо ей было нужно редко, звериный голод внутри питался кровью и сырым, как и положено. Но Ника иногда просила приготовить что-то просто ради запаха. «Я не чувствую вкуса, — говорила она, — но мне нравится смотреть, как ты ешь. Ты такая… живая». Хищница вышла из леса, когда солнце уже клонилось к закату. И сразу поняла — что-то не так. Дверь в дом приоткрыта. Следы на крыльце — не её, не Никины. Чужие. Когти выскользнули из пальцев раньше, чем она успела подумать. Кролики упали в траву. Кира двинулась к дому бесшумно, крадучись, каждый шаг — пружина. Сердце стучало где-то в горле, но руки не дрожали. Изнутри доносились голоса. — …предательница клана. Ты думала, мы не найдём эту дыру? — Нашли, — спокойно ответила Ника. Голос вампирши был ровным, холодным — таким, каким она разговаривала на допросах. — И что дальше? — Дальше Совет решит твою судьбу. А твою маленькую подружку мы прирежем на месте. Двух зайцев одним выстрелом. — Попробуйте, — усмехнулась Ника. — Только она не маленькая. И не подружка. Кира мягко толкнула дверь. Внутри стояли трое. Двое вампиров — она чуяла их запах за версту — и один элурантроп. Свой. Из её же клана. Она узнала его по осанке, по запаху, по тому, как он держал нож — по-кошачьи, лезвием от себя. — Кай, — сказала она, входя. Элурантроп вздрогнул и обернулся. Мужчина лет тридцати на вид, но на самом деле старше. Когда-то он учил её держать клинок. Сейчас смотрел так, буд то видел впервые. — Кира, — голос его дрогнул. — Ты жива. А мы думали… — Что я мертва? Или что меня похитили? Или что я предала клан? — она медленно шла вперёд. Когти блестели в полумраке. — Думать не вредно. Вредно не думать вообще, а потом приходить в мой дом с ножом. — Твой дом? — один из вампиров, высокий, с бритой головой, рассмеялся. — Среди элурантропов завелись собственники? Ника стояла у стены, прижатая к ней взглядами троих. На её левом предплечье, там, где обычно скрывал рукав, виднелась татуировка. Кира заметила, что вампирша держала руки свободно, без оружия. Но это не значило, что она беззащитна. Лучшие бойцы не нуждаются в пистолете, когда враг на расстоянии вытянутой руки. — Подойди ещё раз, — тихо сказала Кира вампиру. — И я покажу, почему в моём клане меня боялись даже старейшины. Элурантроп — Кай — сделал шаг вперёд, словно хотел остановить её. — Кира, мы пришли не убивать. Мы пришли забрать тебя домой. Клан скучает. Старейшины обещали прощение, если ты вернёшься добровольно. И если убьёшь эту тварь, — он кивнул на Нику. Хищница замерла. В карих глазах медленно разгоралось алое. — Ты назвал её тварью? — переспросила она. — Она вампир. — Она — моя. Тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом. Кай побледнел. Вампиры переглянулись. — Ты… ты с ней? — голос элурантропа сорвался на шёпот. — Ты спишь с врагом? — Я живу с ней, — поправила Кира. — Я ем с ней. Я просыпаюсь рядом с ней. И если кто-то из вас хотя бы пальцем до неё дотронется — я вырву ему горло зубами. Вы все знаете, я это хорошо умею. Вампир с бритой головой резко выхватил пистолет. Но не успел поднять — Ника оказалась рядом раньше, чем кто-то моргнул. Её пальцы сжали чужое запястье, выворачивая, и глухо хрустнули кости. Пистолет упал на пол. — Не надо, — спокойно сказала вампирша. — Я двести лет ждала, когда у меня появится что-то живое. Я не отдам это просто так. Второй вампир — женщина с короткими тёмными волосами — зашипела, обнажая клыки. Её глаза засветились синим. — Изменница. — Спасибо, я в курсе. — Совет убьёт тебя за это. — Пусть попробуют. -тКира встала рядом. Плечом к плечу. Красные волосы почти касались белых. Она чувствовала прохладу, исходящую от Ники, и собственный жар, поднимающийся изнутри. Зверь рвался наружу, но она держала его — пока. — Кай, — сказала она, глядя на элурантропа. — Ты был хорошим учителем. Я не хочу делать тебе больно. Уходи. И скажи старейшинам: Кира Стил мертва. Клана больше не существует для меня. Я нашла свою стаю в другом месте. Мужчина смотрел на неё долго, тяжело. В его глазах мелькнуло что-то — обида, горечь, может быть, зависть. — Ты была лучшей, — сказал он. — А теперь ты никто. — Нет, — ответила Кира, не отводя взгляда. — Теперь я кто-то. Впервые в жизни. Кай развернулся и вышел, не оглядываясь. Двое вампиров переглянулись, подняли с пола пистолет и последовали за ним. Женщина с короткими волосами задержалась в дверях, бросила через плечо: — Вы обе — мёртвые. Ты знаешь это, Кира. И ты, Ника. Совет не прощает предательства. Мы вернёмся. С отрядом. С лучшими. — Жду, — усмехнулась вампирша. — Мне всё равно скучно последние сто лет. Когда последняя тень исчезла в сумерках, Кира медленно, словно у неё сломали позвоночник, сползла по стене на пол. — Всё, — выдохнула она. — Теперь точно всё. Ника опустилась рядом. Обняла, прижала к себе, гладя по красным волосам. — Мы знали, что так будет. — Знали. Но думали, что будет больше времени. — Времени никогда не бывает больше, чем есть, — прошептала вампирша. — Я живу двести лет и каждый раз убеждаюсь: его либо мало, либо слишком много. С тобой — всегда мало. Кира подняла голову. В её глазах алое уже почти погасло, уступая место карему — усталому, но спокойному. — Что будем делать? — То, что умеем лучше всего, — Ника улыбнулась, и в её улыбке не было страха. Только холодная уверенность хищника, который знает, что на него охотятся — и наслаждается этим. — Готовиться к войне. И выиграть её. — Одни против всех? — Нас двое. Это больше, чем у большинства было. Кира помолчала секунду. Потом её губы изогнулись в улыбке — хищной, острой, с клыками. — Знаешь, мне никогда не нравилось быть частью клана. Слишком много правил. Слишком много приказов. А теперь я сама себе клан. — И я, — добавила Ника. — И ты, — подтвердила Кира. — Мы — клан из двух убийц. Звучит неплохо. Рука вампирши легла поверх руки Киры. Пальцы переплелись. Две капли крови — чёрная и тёмно-красная — выступили на месте соприкосновения, смешались, как в тот первый раз в подворотне. — Кровь не врёт, — тихо сказала Ника. — Никогда не врала, — ответила хищница. Снаружи лес шумел. Где-то далеко, в городе, уже знали, что две лучшие воительницы исчезли. Кланы готовили отряды. Совет собирался на совет. Но здесь, в доме на лесопилке, пахло деревом, золой и чем-то ещё — тем, что не имело названия. Кира поднялась первой. Отряхнула колени. Когти спрятались, оставив на ладонях тонкие белые полосы. — Идём, — сказала она. — Нужно ставить ловушки по периметру. — Прямо сейчас? — Сегодня ночью они не придут. Им нужно время. А у нас его — до утра. — Тогда, — Ника встала следом, потянулась, хрустнув шеей, — сначала поужинаем. Ты же принесла кроликов? — Бросила в траве. — Жаль зверьков. — Вампирша взяла её за руку и потянула к выходу. — Идём. А потом я покажу тебе, как делать взрывчатку из подручных средств. Тоже древнее вампирское искусство. — Серьёзно? — Нет. Но звучит внушительно. Кира засмеялась — громко, свободно, так, что эхо разнеслось по лесу. Ника смотрела на неё и думала, что за двести лет не слышала ничего прекраснее. Война ещё не началась. Но она уже проиграла — той, у которой были красные волосы и тело, созданное для убийства, но которое оказалось способным и на другое. На жизнь. На любовь. На то, чтобы стоять до конца.