Постоянные величины

Понедельник в Амаранте начался не с пения птиц, а со скрежета лопат. Но Фея недооценила силу привычки: если у человека в крови течет театральный грим, он найдет способ превратить даже чистку навозных ям в трагедию эпических масштабов. Лилиан и Фея вышли на набережную Порто-Белло, ожидая увидеть угрюмых рабочих. Вместо этого они наткнулись на живую картину «Мученики Порта». Первый министр, чья серая мешковина теперь была картинно разодрана на плече (явно с помощью маникюрных ножниц), медленно возил тряпкой по гнилому борту шхуны. Каждое его движение сопровождалось таким тяжким вздохом, что казалось, будто он тащит на себе грехи всего человечества. — Видите это? — прошептал он, заметив Лилиан. — Эта слизь на моих ладонях... это не просто грязь. Это метафора того, как реальность разъедает наши неокрепшие души. Я чищу этот киль, но очищу ли я свою память от образа вашей жестокости? — Просто три сильнее, — сухо посоветовала Фея. Рядом юноша-бант, ныне юноша-в-серой-рогоже, пытался вычерпывать воду из трюма. Он делал это так медленно и ритмично, что это больше походило на ритуальный танец. — Взмах ковша — потерянная мечта, — декламировал он, обливаясь потом, который, надо отдать ему должное, он вытирал так, словно это были кровавые слезы. — О, посмотрите на этот трюм! Он так же темен и пуст, как моё будущее без кружевных манжет! Каждое ведро — это глава моей неоконченной повести о труде и унижении! Вокруг «рабочих» толпились художники. У них не было красок, но они остервенело царапали углем по серой бумаге, запечатлевая «Красоту в уродстве». — Посмотрите, какой изгиб спины у этого грузчика! — восхищалась дама в тюрбане, которая теперь носила серый чепец, подозрительно напоминающий корону из пепла. — Это же «Торжество плоти над материей». Мы не просто чистим порт, мы создаем новый стиль — Грязный Романтизм! Лилиан остановилась у кучи ржавых цепей. — Они не работают, Фея. Они репетируют работу. — Я вижу, — Фея стиснула пальцы, и в воздухе запахло грозой. — Они превратили серый цвет в «Цвет Великой Скорби», а мозоли — в «Клеймо Отверженных». Они даже ржавчину шипперят с морской солью! Король Альфонсо в этот момент как раз пытался поднять ящик с рыбой. Он поднял его на три сантиметра, замер, посмотрел в небо и медленно опустился на колени, прижимая ящик к груди, как мертвого младенца. — О, небеса! За что мне эта ноша?! — возопил он. — Рыба... она так холодна... так безмолвна... как моё сердце в это серое утро! — Альфонсо, это просто треска, — Лилиан подошла и без усилий забрала ящик. — И если она пролежит здесь еще час, она начнет вонять так, что никакая драма не спасет. — «Вонять»... — выдохнул король, записывая что-то на клочке серой бумаги. — Какое острое слово. «Запах тлена как реквием по амбициям». Потрясающе! Фея повернулась к Лилиан. Её глаза светились недобрым огнем. — Мы не можем их победить, Лили. Они адаптируются. Любое наше действие для них — новый «вот это поворот» в сюжете. Если я сейчас превращу их в свиней, они будут хрюкать о «глубинном падении человеческого достоинства в бездну животной страсти». — Есть только один выход, — Лилиан посмотрела на горизонт. — Нам нужно перестать быть их зрителями. Драма существует только тогда, когда на неё смотрят. День заканчивалась тем, что две женщины молча развернулись и ушли вглубь порта, оставив за спиной «хор страдающих портовых рабочих», которые тут же начали обсуждать, был ли этот уход «Финальным разочарованием» или «Тайным обещанием скорого возвращения». Амарант продолжал гнить, но делал это с таким безупречным изяществом, что даже крысы в порту начали подозрительно картинно дохнуть в лучах заходящего солнца.