Постоянные величины

Среди этого театрализованного хаоса, где каждый грузчик падал в обморок от «невыносимой тяжести бытия», он выделялся так же сильно, как математическая формула в сборнике стихов. Человек сидел на перевернутом ведре у самой кромки причала. На нем была простая, добротная рубашка в синюю клетку, чистые штаны и крепкие кожаные ботинки. Он не вздыхал. Он не смотрел в небо с немым укором. Он просто... точил топор. Спокойно, размеренно, проводя бруском по стали с тихим, уютным звуком вжик-вжик. Лилиан замерла. После недели в Амаранте вид человека, который просто делает свое дело, не пытаясь при этом выглядеть как герой античной трагедии, казался пугающим. — Смотри, — шепнула она Фее. — Видишь его? Фея прищурилась. Её магическое чутье, настроенное на поиск скрытых смыслов и двойного дна, выдало тревожный сигнал. — Вижу. Слишком симметрично сидит. И рубашка... В этой стране никто не носит клетку. Это слишком упорядоченно. Либо он шпион, либо он — самый опасный безумец из всех, кого мы встречали. Придворные, кстати, обходили человека стороной. Для них он был «слепым пятном». В нем не было за что зацепиться — ни надрыва, ни химии, ни двусмысленных взглядов. Он был вызывающе, оскорбительно нормальным. — Добрый день, — произнесла Лилиан, подойдя ближе. Человек поднял голову. У него были обычные карие глаза. Не «полные вековой тоски», не «пылающие безумием», а просто карие. — День добрый, — ответил он, кивнув. Голос был ровным, без театральных низов. — Решили проверить, как продвигается работа в порту? Зря. Тут больше позируют, чем чинят. — Вы не местный? — Фея обошла его по кругу, словно осматривая подозрительный механизм. — Местный. Просто у меня дед был плотником, а не актером, — он снова принялся за топор. — Моя фамилия Стоун. Просто Стоун. Я здесь чиню мостки. Если их не починить, эти павлины в следующем акте переломают себе ноги, когда будут картинно прыгать в воду. — И вас не тянет... — Лилиан неопределенно взмахнула рукой в сторону короля, который в десяти метрах от них пытался элегантно страдать над кучей каната. — Ну, выразить свою внутреннюю суть через труд? Стоун на мгновение перестал точить и посмотрел на Лилиан как на душевнобольную. — Моя суть в том, чтобы мостки стояли прямо. Если они стоят криво — это плохая работа. Если прямо — хорошая. При чем здесь внутренности? Фея резко наклонилась к нему, почти касаясь его лица. — Кто ты на самом деле? Какой у тебя мотив? Кто тебя шипперит? Признавайся, ты — засланный агент из страны Рационализма? Или, может, ты ждешь своего «звездного часа», чтобы сорвать маску? Плотник медленно отложил брусок. — Дамы, вы, кажется, перегрелись на солнце. У меня нет мотива, кроме желания закончить работу до отлива. А «шипперит» — это, я так понимаю, какая-то новая болезнь? У нас в семье все здоровы были. Он снова вернулся к топору. В этом вжик-вжик была такая железобетонная уверенность в реальности бытия, что Фея почувствовала себя неуютно. В мире, где всё — вымысел, человек, верящий в сопротивление древесины, выглядел как самая изощренная провокация. — Он подозрителен, — прошептала Фея Лилиан, когда они отошли. — Он слишком нормален для этого места. Это либо высшая форма маскировки, либо... — Либо он — единственный якорь, который удерживает этот остров от того, чтобы он не улетел в небеса на собственных вздохах, — закончила Лилиан. Они оглянулись. Стоун встал, примерился и одним точным ударом вогнал сваю в дно. Без пафоса. Без монолога. Просто вогнал. В сером, безумном Амаранте это выглядело как акт открытого неповиновения. Находка оставляла тревожное послевкусие: иногда обычная синяя клетка может напугать сильнее, чем самый кровавый кинжал.