Искупление

      Спустя день, поздним вечером, Мартина несло на крышу.       Та самая крыша, где он обычно курил, глядя на город, который никогда не был дружелюбен, стараясь отвлечься от проблем, от вязкой тишины, которая заполняла комнату внизу, заставляла думать о том, о чём думать не хотелось. Здесь, наверху, ветер разгонял мысли, можно было просто стоять и смотреть, как огни города мигают. Здесь было почти спокойно, Мартина преследовали не тени, а собственные решения и ошибки.       И это было впервые, когда он задумал сбросить с крыши что-то кроме бычка.       Не то чтобы эта мысль пришла внезапно, она подкрадывалась давно, месяцами, годами, расплывчатая. Но раньше она была просто словом: может быть, если станет совсем трудно, теперь же она стала чем-то большим, чем просто слова. Стоял у парапета, сжимая в пальцах сигарету, и смотрел вниз, на асфальт, который с этой высоты казался мягким вопреки любой логике. Мысли в голове путались, перебивали друг друга, собственный мозг отказывался его слышать.       Мартин не знал, что ненавидел больше: себя за то, что не смог промолчать, за то, что ударил туда, куда было больнее всего, за то, что вообще ввязался в эту историю, в которой изначально не было правильного выхода.       Джеймса, за то, что заставил почувствовать, за то, что посмотрел на него так, что захотелось стать лучше, хотя стать лучше было невозможно.       Хён У, за то, что тот превратил его жизнь в бесконечный бег, в долговую яму, в ожидание удара, который рано или поздно придёт.       Или жизнь в целом, за то, что она вообще случилась, за то, что он в ней родился, за то, что не дала ни единого шанса быть кем-то другим.        Незнание было самым страшным, ненависть разлита везде, пропитала его насквозь, была его способом существовать, и от неё нельзя было избавиться.       Прошлой ночью ему открыто намекнули. Не словами даже, взглядом, паузой, особым молчанием, которое говорит громче любых фраз. Мы дадим тебе немного времени, ровно столько, сколько нужно, чтобы ты сам понял, что бежать некуда. Бесконечное ожидание, высасывало силы медленно, заставляя просыпаться по ночам в холодном поту и вслушиваться в тишину, ожидая шагов, которые могут не раздаться никогда или раздаться в любую минуту.       Теперь всё было разрушено. План, который он выстраивал с такой тщательностью, использовать Джеймса как щит, спрятаться за его фамилией, за его деньгами, за его связями, за тем фактом, что семья Чжао не позволит тронуть того, кто находится под их защитой. И их какая-то начавшаяся близость, которую он отрицал даже в мыслях, тоже была разрушена. И теперь он даже не знал, что делать, не знал, за что хвататься. Не знал, есть ли смысл вообще за что-то хвататься, если все нитки уже оборваны.       Мысли о том, что совсем скоро за ним придут навевали другие. Мысли о том, что можно закончить всё самому, быстро и без жестокости или, по крайней мере, без той жестокости, которую обещали ему другие: без выбитых зубов, без сломанных рёбер, без долгой, мучительной агонии в подвале, где никто не услышит. Просто шаг и тишина, настоящая, окончательная, после которой не нужно ни о чём думать.       Он затянулся в последний раз, глубоко, до жжения в лёгких, до того, что голова закружилась, и щелчком отправил бычок в полёт. Тот перевернулся несколько раз в воздухе, сверкнул оранжевым огоньком, угасающим на лету, и исчез в темноте будто его и не было вовсе. Мартин смотрел ему вслед, провожая взглядом последнюю частичку себя. Мартин сделал шаг ближе к выступу, теперь он стоял у самого края, пальцы ног касались парапета, и ветер хлестал в лицо, будто пытался отговорить. Он всматривался в то, что было внизу: асфальт расчерченный линиями, припаркованные машины, которые с этой высоты казались игрушечными, фонари.       Будет не особо круто, если его тело заденет какую-то из машин, хозяин потом будет судиться со страховой, возиться с бумажками, менять помятый капот, а ещё дворники будут отмывать асфальт.Мартин думал об этом с какой-то странной, почти хозяйственной озабоченностью: как уйти чисто, не наследить. Хотелось уйти, не принося другим излишних проблем, последнее, что он мог сделать для мира это не испортить чужой день.       Ветер дул сильнее, толкая в спину, будто теперь торопил, и Мартин чуть подался вперёд, балансируя на грани, чувствуя, как гравий под подошвами крошится и скатывается вниз. В голове было пусто, то особое, благословенное опустошение, когда мыслей больше нет, осталось только тело которое само знает что делать. Он закрыл глаза, и сделал шаг, который был последним.       И вдруг, из раздумий, стопом, из успокаивающей пустоты, его вырвал один звук, уведомление на телефоне.       Он замер, не успев даже понять, остановился сам, без участия сознания, рука потянулась к карману сама, экран горел в темноте, одно сообщение, от Джеймса.

«забери свою кофту.»

      Мартин смотрел на эти слова, без единого намёка на то, что между ними вообще что-то было. Просто возврат вещи, которая не имела значения, дешёвой, старой, дырявой. Просто предлог, чтобы написать или не предлог. Он стоял на краю крыши, сжимая телефон в руке, и ветер трепал его волосы, напоминая, что он всё ещё жив. Внизу ждал асфальт, твёрдый и равнодушный, а в руке телефон, в котором горели три слова, которые, может быть ничего не значили, а теперь значили всё.       Сидя на холодном бетоне, прижавшись спиной к шершавому парапету, Мартин вдруг понял, что его трясёт, страх пришёл не тогда, когда он стоял на краю. Там, на грани, страха не было, была только странная, почти благословенная пустота. Страх пришёл сейчас, когда он уже отошёл, закурил последнюю сигарету и попытался унять дрожь в пальцах, которая никак не проходила. Ему только сейчас стало страшно, от осознания того, что он только что чуть не совершил. Не от мыслей о смерти, от того, как близко он был. Ещё одна секунда, и не было бы ничего: ни этого холодного бетона, ни вонючей сигареты, ни сообщения на телефоне. Только сейчас он понял, насколько высоко он стоял, с этой высоты асфальт внизу казался мягким, насколько близок был к тому, что нельзя исправить или изменить.Он посмотрел на свои руки, они всё ещё дрожали, мелко и противно, как у наркомана в ломке, тело выбрасывало в кровь остатки адреналина, заставляя сердце биться где-то в горле, а лёгкие хватать воздух с жадностью.       И это бесило, унизительное, беспомощное осознание того, что его жизнь, его решение, его последний, единственный, принадлежащий только ему выбор был прерван Джеймсом. И это было настолько невыносимо, настолько несправедливо, настолько, что Мартин не знал, какое слово подобрать, Джеймс, сам того не зная, насколько вовремя он нажал на отправить, спас ему жизнь.       Мартин ненавидел эту зависимость. Ненавидел то, что какой-то человек, всего лишь человек, такой же сломанный, такой же грязный, как он сам, имел над ним такую власть. Джеймс был настолько влиятелен над его жизнью, над самой жизнью, в буквальном, физическом смысле. Мартин докурил сигарету до фильтра, обжёг пальцы, но не почувствовал, смотрел на телефон, который снова погас.

***

      Джеймс не помнил сам, как отправил это сообщение, пальцы двигались сами, быстрее, чем мозг успевал обработать сигнал, внутри щёлкнуло. Два дня прожитые, не находя выхода, два дня давя на рёбра изнутри, заставляя дышать чаще.       Отдавать эту кофту, он в целом не планировал этого делать. Кофта висела в его шкафу, среди идеально отглаженных рубашек, дорогих пиджаков, свитеров из чистого кашемира, как мусор, который случайно бросили в кучу лоска. Она была чёрной, выцветшей, с вытянутым воротом, воняла так он думал тогда. Пахла табаком, дешёвым мылом, чем-то горьким и неуловимым, Мартином, его запахом, который невозможно было спутать ни с чем другим, который был отвратительным и одновременно, он не мог себе в этом признаться, успокаивал.       Она была напоминанием, не той ссоры и их последнего разговора, напоминанием о чём-то другом. О моменте, когда Мартин, не спрашивая, не предлагая, бросил в него свою кофту и он, Джеймс, выросший среди стерильных запахов и идеально выглаженной одежды, надел её. Надел и не замёрз впервые за долгое время. Кофта стала символом того короткого, нелепого, почти случайного тепла, которое он позволил себе почувствовать и которое тут же отняли.       Но она мозолила глаз.       Джеймс открывал шкаф каждый день, чтобы достать рубашку, чтобы повесить пиджак, чтобы просто посмотреть на идеальный порядок, который был его единственным убежищем в хаосе этого мира, и каждый раз взгляд натыкался на это черное бесформенное пятно. Этот чёртов запах, он никуда не девался, даже когда кофта висела в закрытом шкафу, иногда ему казалось, что запах пропитал всю комнату, что он въелся в обои, в ковёр, в его собственную кожу, и никак не выветривался, не вымывался, настойчивый и едкий как сам Мартин.       Джеймс встал со своего кожаного стула, одним движением, таким, что стул отлетел назад и с глухим. Он почти бегом, пересёк комнату, распахнул дверцу шкафа и вытащил кофту, он сжимал её в руке, пальцы дрожали, он чувствовал эту дрожь, но не мог её остановить, не мог приказать себе успокоиться, потому что тело больше не слушалось. Джеймс вышел из комнаты, прошёл по коридору, спустился по лестнице в прачечную, засунул кофту в стиральную машину, запихнул, не разворачивая, не расправляя, рука сама выбрала самую большую мощность вращения барабана, которую он никогда не использовал, потому что боялся, что она испортит дорогие ткани. Но сейчас ему было плевать на ткани, хотелось одного: стереть этот запах, эту грязь, эту память о прикосновении чужого тела, которое почему-то согревало его.       Джеймс нажал кнопку пуска, и барабан начал вращаться, сначала медленно, потом быстрее, быстрее, быстрее. Он смотрел на этот круговорот и думал: поможет ли это вывести грязь из Мартина? Мартин был этой чернотой, был ею пропитан насквозь, и всё равно Джеймс пытался, стоял перед работающей машиной, слушал её гул, ждал чуда, которое не случится, и ненавидел себя за эту глупую, бесполезную надежду. Он не ожидал от себя этого, его кулак влетел в стиральную машину, удар пришёлся по крышке, по холодному металлу, который даже не дрогнул, боль отозвалась в костяшках. А Джеймс стоял и смотрел на свою руку, покрасневшую, пульсирующую, с уже проступающим на костяшках синяком, и не понимал, зачем он это сделал.       Он взял телефон, рука дрожала после удара. Вернуть кофту, значит отрезать последнюю нить, а без неё он останется совсем один. Джеймс не знал, готов ли, знал только, что больше не может видеть эту кофту в своём шкафу, не может вдыхать её запах, проходя мимо, не может ловить себя на мысли, что иногда, по ночам, когда не спится, он открывает дверцу и просто проводит пальцами по этой выцветшей, дырявой ткани.       «забери свою кофту.» — его пальцы набрали эти слова, не глядя, не задумываясь,       Она была единственным доказательством того, что Мартин существует, что он не придумал его, эти несколько дней, с закусочной, с парком, с его разбитым лицом и его циничным смехом, были реальными. Джеймс опустил телефон, убрал его в карман штанов, он медленно сполз по стенке прачечной на холодный кафельный пол, сел, прижавшись спиной к стиральной машине, которая всё ещё гудела. Но он знал одно: кофта будет выстирана, чистая, без запаха Мартина, без той грязи, которая была единственным, что делало его настоящим.

***

      Они встретились возле закусочной.       Мартин впервые не опоздал, стоял у входа, прислонившись плечом к облупившейся стене, засунув руки глубоко в карманы, и ждал. Впервые за всё время их странных, рваных отношений он пришёл первым, словно боялся, что если опоздает хотя бы на минуту, то Джеймс уйдёт, исчезнет навсегда, и не будет даже шанса сказать то, что сказать нельзя. Мартин ждал этой встречи больше, чем нужно, больше чем позволяла его гордость.       Джеймс подошёл спустя несколько минут, каждый шаг давался через силу, как будто он всё ещё сомневался, правильное ли решение принял, когда набрал те три слова на холодном кафеле. В его руках был небольшой пакет, однотонный, из магазина, где вещи стоят, больше, чем Мартин заработал за всю жизнь. Внутри лежала та самая, ненавистная ему кофта, Джеймс сложил её, когда она высохла, пальцы дрожали, когда он заворачивал края.       Мартин исчез, вымылся, ушёл в канализацию вместе с пеной и грязной водой, это было правильно.       Лицо его было пустым, безразличным, за которым он прятал всё, что не хотел показывать: усталость, боль, страх, надежду. Джеймс знал это лицо, правда сейчас оно было другим, маска стала тоньше, прозрачнее, и сквозь неё проступало что-то, что Джеймс мог почувствовать, но не мог описать словами. Глаза Мартина, в том, как они смотрели не на Джеймса, а сквозь него, куда-то внутрь, в собственную темноту, перед ним стоял тот, кто уже всё решил, это всё пугало больше, чем прошлый звериный взгляд.       Он протянул ему пакет.       — Постиранная, — сказал Джеймс, и голос его прозвучал холодно, как он и хотел.       Слова, которые он не мог произнести, не мог даже обдумать, потому что если он их обдумает, то поймёт главное: он был неправ, оба были неправы. Горячились, как мальчишки, которым нечего терять, но терять было что, он пытался задержать внутри себя эти мысли, запереть их на ключ. Они скреблись изнутри, требуя выхода, требуя правды, требуя: скажи ему, скажи, что жалеешь, скажи, что не хотел, скажи.       Мартин кивнул головой в знак благодарности, уже отчаялся. Просить прощения, умолять, чтобы иметь шанс на завтра, не приходило в голову, потому что Мартин не умел просить. Его жизнь была одним сплошным боем, и если проигрыш был неизбежен, он предпочитал уходить с поднятой головой, не оглядываясь, не прощаясь. И извиняться он тоже не умел, потому что не было никого, кто, по его мнению, заслуживал бы этого искренне. Обычно, если он и произносил что-то похожее на извинение, это был просто способ закончить спор, закрыть тему, заставить человека замолчать. Но был человек, который стоял прямо перед ним, с пакетом в руках, с постиранной кофтой, которая теперь пахла не им. Джеймс, который имел право требовать извинений, но не требовал.       Мартин открыл рот, и понял, что язык не слушается, проглотил слова, которые крутились на языке.       — Карма существует, — сказал он наконец. — Грехи переходят из рук в руки, от отца к сыну, от убийцы к свидетелю, от монстра к тому, кто просто родился. — Он замолчал, сделав паузу, Джеймс не дышал, боясь пошевелиться, боясь прервать этот момент, боясь, что если он сделает хоть одно движение, то Мартин замолчит навсегда и уйдёт. — Но не ты был рукой, что запустила этот механизм, — закончил Мартин.       Мартин извинился кривыми, неловкими, неправильными словами, но единственными, на которые он был способен, просто, правда, которую он должен был сказать в тот вечер, но не сказал, потому что был мудаком, потому что ему было больно, потому что он не умел проигрывать.       — Бывай, — добавил он, как последний вздох перед тем, как закрыть дверь.       Извиняться он не умел, на большее он был не способен, не мог упасть на колени, не мог разрыдаться, не мог сказать прости, и это было больше, чем Джеймс ожидал.       Мартин взял пакет из рук Джеймса, их пальцы встретились на секунду, и Джеймс почувствовал, как горячие руки Мартина коснулись его собственных. Такие же, как в тот раз, в закусочной, когда Мартин схватил его за голову и прижался лбом к его лбу, и Джеймс впервые в жизни почувствовал тепло, настоящее. Пальцы дрогнули у обоих, и Джеймс не был уверен, что это случайность.       Мартин развернулся и ушёл, не оглянулся, не сделал того шага, который мог бы всё изменить. Он просто ушёл, своей привычной, немного шаркающей походкой, в которой теперь не было прежней уверенности, только усталость и какая-то странная. Джеймс смотрел ему в спину, не отводил взгляд, не моргал, даже дышать перестал, боясь. И снова этот человек делал с ним что-то невозможное, заставлял смотреть в его удаляющийся затылок, в его ссутуленные плечи, в его руки, сжимающие пакет с постиранной кофтой. Походка Мартина, как он сказал бывай, было тяжёлой, как гранитная плита на могиле. Словно если он уйдёт сейчас, за этот угол, растворится в темноте, то Джеймс больше никогда не сможет его увидеть.       Джеймс наступил на горло собственной гордости, которая не позволяла ему просить, не позволяла ему отступать, не позволяла ему признавать, что он нуждается в ком-то. Он сделал шаг, один, короткий и крикнул:       — Мартин!       Он закричал что есть силы, не думая о том, кто услышит, кто обернётся, кто подумает, что он сошёл с ума. Мартин развернулся, медленно, повернулся всем телом, пакет с кофтой он прижимал к груди, неосознанно. Свет фонаря упал на его лицо бледное, избитое, с заживающими синяками, с разбитой губой, которая ещё не затянулась до конца, с глазами, которые вдруг стали огромными.       И сердце Джеймса упало в пятки.       Он вновь не мог поверить, не мог доверять собственным глазам, может быть, это была галлюцинация, Джеймс был готов поклясться чем угодно, но он увидел, увидел как заслезились глаза Мартина.       Мартин не умел плакать, Мартин скорее дал бы выбить себе зубы, чем позволил бы кому-то увидеть влагу на своих глазах, но капли блеснули, в глубине в этих тёмных глазах. Мгновение, и вот уже перед ним снова стоял привычный Мартин, с пустым лицом, с безразличным взглядом, с той маской, которую он носил так долго, что она приросла.       Но Джеймс увидел и больше не мог забыть.       Мартин чувствовал, когда уходил, как дрожит его губа, от того, что внутри разрывалось что-то, что он считал давно мёртвым. Как в глазах набираются слёзы, которые не были пролиты, когда его били ногами на полу грязной комнаты, когда Суа смотрела на него с ужасом и благодарностью, когда стоял на крыше и смотрел вниз, решая, шагнуть или нет. Мартин, который не верил ни в бога, ни в чёрта, ни в справедливость, ни в чудо, он, блять, впервые в этой жизни обратился к богу. Пусть он даст мне повод обернуться, повод остаться, повод не уходить в эту темноту, из которой нет возврата. Пусть он не даст мне умереть.       И когда он уловил этот звук, хрипящий, сорванный, почти нечеловеческий голос, который прокричал его имя, разорвав тишину вечера, Мартин не выдержал, капли солёных слёз, которые он сдерживал так долго, что уже забыл, каково это, медленно покатились по его острым скулам.       Они стояли друг напротив друга, Мартин подошёл ближе, медленный, почти неуверенный, как будто он боялся, что если подойдёт слишком быстро, то Джеймс исчезнет. Теперь он стоял вплотную, нависая над Джеймсом, что заставляло его сердце биться чаще, чем требовалось. Ресницы Мартина всё ещё были влажными, влажные, слипшиеся после слёз, которые Мартин так старательно прятал, были единственным напоминанием Джеймсу, что всё, что случилось несколько минут назад не было сном.       — Не ори, — профырчал Мартин, голос его был хриплым, сорванным, в этой привычной, колкой интонации, которая не требовала ответа и не терпела возражений, было что-то до боли знакомое. Это был его Мартин, который опаздывал, курил, язвил и смотрел на него так, будто Джеймс был не наследником. С живыми глазами, красными, воспалёнными, всё ещё мокрыми, но живыми. Джеймс улыбнулся, как идиот, широко, глупо, не сдерживаясь, не пытаясь спрятать эту улыбку за привычной маской холодного безразличия.       Они пошли вперёд, Мартин шёл рядом, на одном уровне, не отставая и не забегая вперёд, шли медленно, специально растягивали время, как растягивают последнюю сигарету, когда знают, что следующей уже не будет, и хотят продлить это мгновение. Джеймс смотрел под ноги, на трещины в асфальте, на гравий, который хрустел под подошвами.       Их руки болтающиеся вдоль тел, не знающие, куда деться, как найти своё место в этой новой, непривычной близости, соприкоснулись случайно.       Сначала кончиками пальцев: мизинец Джеймса скользнул по тыльной стороне ладони Мартина, едва касаясь, Джеймс замер, не отдёрнул руку, Мартин не отдёрнул свою. Они продолжали идти, делая вид, что ничего не произошло, что это просто случайность. Но сердце Джеймса колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как кровь приливает к щекам, хотя на улице было холодно, слишком холодно.       Потом, фаланги, пальцы переплелись чуть плотнее, уже не случайное касание, было началом чего-то, чего они боялись назвать.       Мартин резким, почти грубым движением обхватил его руку, маленькую, почти детскую в сравнении с его собственной, с мозолями и ссадинами, которые Джеймс чувствовал кожей, он сжал пальцы в плотный замок, не нежно, не осторожно. Джеймс почувствовал, как его пальцы утонули в этой большой, шершавой ладони и не захотел их вытаскивать.       Мартин сунул их обе руки, свою и Джеймса, сплетённые в этот плотный, почти агрессивный замок, в карман своей ветровки, он чувствовал, как      ткань кармана трется о тыльную сторону его ладони, как пальцы Мартина чуть сжимаются, когда ветер становится сильнее, как будто он проверял, всё ли ещё он здесь. Его пальцы, мозолистые и грубые, гладили тыльную сторону его ладони, неосознанно, почти рефлекторно, как будто успокаивали не Джеймса, а себя.       Мартин, который не умел говорить, не умел просить, не умел быть нежным, сейчас сделал это.       Сегодня он наконец смог проводить Джеймса до дома.