Гейлин Оделл
22 мая 2026 г., 20:00
— Дорогая, автобус уже здесь!
Пронзительный гудок обжёг, как горькая цедра лайма…
Острая цедра лайма, втираемая в отполированную плитку пола. Настолько острая, что я невольно сморщила нос. Снова тот же сон. Я медленно открыла глаза, несколько раз моргнув, прежде чем чувства вернулись и напомнили мне, где я.
Мои руки, сложенные на груди, опустились по бокам. Я вяло приподняла голову. Краем глаза я заметила пожилую женщину гораздо старше моей матери, которая отчаянно махала в сторону дороги.
— Автобус уже здесь, дорогая! Ты так мирно храпела, что я не хотела тебя будить. Но я забеспокоилась! Не хотелось, чтобы ты опоздала на работу. Это же твой автобус, верно?
Моя левая бровь дёрнулась от слов этой женщины среднего возраста в форме горничной.
— О чём вы говорите? Я не храплю.
Леди благородного воспитания вроде меня, практически выросшая на золотом пьедестале, никогда не стала бы храпеть. Это было бы совершенно неприлично.
Я надела свои любимые дизайнерские солнцезащитные очки стоимостью почти тридцать тысяч бат. Женщина передо мной мгновенно окрасилась в холодный тёмный оттенок. Она на мгновение растерялась, затем рассмеялась и небрежно махнула рукой.
— Ой, не смущайся, дорогая. Должно быть, тебе снилось что-то сладкое — так храпела! Наверное, мало спала, да? Где ты работаешь, на фабрике?
На фабрике?
Я подняла руку, поправляя очки выше на переносице. Логотип на дужке ярко блеснул — но, очевидно, эта старуха не имела ни малейшего представления, сколько они стоят. Так же, как, вероятно, не знала цену моего топа на одно плечо. Топа, на который ни одна домработница не осмелилась бы даже взглянуть.
Кстати…
Кожа на моём правом плече жгла. Я повернулась посмотреть — и, конечно же, она стала розоватой. Солнечный ожог. Я проверила часы. Без десяти восемь. Неужели солнце в Бангкоке всегда такое беспощадное по утрам?
— Благодарю за то, что разбудили меня, хотя я не просила. Благодарю.
Я сложила ладони вместе, направив пальцы вверх, и слегка поклонилась — традиционный жест приветствия и уважения, как и подобает воспитанной женщине. В этот момент я заметила символ на правой стороне её чёрной формы — острый, похожий на копьё знак, который я узнала, с крошечными буквами под ним: «Международная школа Швакорн».
Значит, она работает там. Это имеет смысл. Впрочем, я не придала этому большого значения. Поблагодарив, я поднялась с лавки на автобусной остановке. Половина людей, ожидавших со мной, поспешила в подъехавший автобус. Другая половина бросилась занять место, которое я только что освободила.
Жители Сиама в наши дни жили в неистовом ритме. Я шла медленно, грациозно — каблуки стоимостью в сотни тысяч постукивали по потрескавшемуся тротуару, резко контрастируя с торопливыми толпами этого шумного города.
Снова тот же сон.
В последнее время мне снится один и тот же сон снова и снова — будь то полноценный ночной сон или короткая дремота. Всегда одно и то же воспоминание: когда мне было пять лет, когда мои родители развелись и меня увезли из земли Сиама.
Я бесцельно прогуливалась, сохраняя изящную осанку, но вскоре телефон в моей сумке настойчиво завибрировал. Я достала его и ответила.
— Доброе утро, мама.
— Где тебя носит, Гейл?
Услышав это, я оглядела улицу вокруг себя, размышляя, как ответить.
— На автобусной остановке.
— Что ты делаешь на автобусной остановке? — резко спросила она, голос звучал раздражённо и укоризненно. — Сейчас только восемь утра! Во сколько ты вообще встала?
— В пять часов.
— В пять утра, да?
Честно говоря, акцент матери никогда не звучал как у человека, родившегося и выросшего в Бангкоке. Её семья была с юга — если точнее, из Сонгкхлы. Это была богатая семья, переехавшая в Бангкок десятилетия назад, чтобы вести образовательный бизнес. Основным предприятием была международная школа, а также несколько учебных центров, разбросанных по торговым центрам. Даже спустя столько лет в столице и у матери, и у бабушки всё ещё сохранялся лёгкий южный оттенок речи. Я слышала, как некоторые местные называют его «медным говором».
— Да, в пять утра. Полагаю, я ещё не совсем привыкла. Наверное, всё ещё не отошла от смены часовых поясов. Я проснулась раньше обычного.
Я вернулась в Таиланд всего три дня назад. Первые два дня я в основном лежала в постели, глядя в потолок, пытаясь привыкнуть к небу, где есть и солнце, и луна. В Швеции обычно было только солнце — оно не желало заходить. Я ела только то, что горничная приносила мне в комнату. С тех пор как вернулась, я ни разу не ела вместе с семьёй. Сегодня был первый день, когда я встала в пять, решив не тратить ещё одно утро на разглядывание потолка. Я приняла ванну, оделась и вышла прогуляться, чтобы исследовать этот Бангкок. И всё же каким-то образом я задремала на автобусной остановке, пока горничная школы, которой за шестьдесят, не разбудила меня.
— На какой остановке ты сейчас? Ты заблудилась? Нам послать Камкхао за тобой?
— Я не сбилась с пути, мама. Я почти у дома; нет нужды посылать водителя.
Даже если бы она это сделала, дорога через этот ужасный утренний трафик заняла бы более двух часов.
— Тогда когда ты вернёшься? Мы с Кави ждём, чтобы позавтракать с тобой. Поторопись — мой врач придёт домой на осмотр в десять.
— Вам с Кави стоит начать завтрак, мама. Я не голодна.
Кави — сокращение от Кави-эк — была моей единственной сестрой. В последний раз, когда я её видела, ей было три месяца, и она всё ещё лежала на руках у матери. Мы никогда не разговаривали. Никогда не играли в прятки. Мои родители развелись и отец забрал меня в Швецию прежде, чем у нас появился шанс.
— Ты уверена, что не хочешь поесть? Вернись хотя бы посмотреть. Домработница приготовила твоё любимое массаман-карри.
Я нахмурилась, подняв руку, чтобы поправить очки.
— Массаман-карри на завтрак, мама? Это… весьма необычно. Это блюдо для вечера, а не для утра, не так ли?
Мать не ответила на мой кулинарный вопрос. Вместо этого она тяжело вздохнула, словно несла на себе тяжесть всего мира.
— Так в чём дело, Гейл? Ты провела последние двадцать с лишним лет в Швеции или потерялась в эпохе Аюттхаи? Честно, послушай, как ты говоришь — так старомодно! Можешь, пожалуйста, говорить как нормальный человек? Твой отец тебя ничему не научил?
— Отец не говорит по-тайски, мама.
С тех пор как я переехала в Швецию в пять лет, шведский естественно стал моим первым языком. Я редко общалась с матерью или кем-либо ещё в Таиланде. Мой тайский ослаб — всё, что я знала теперь, в основном пришло из просмотра сериалов. Очевидно, это был не лучший метод, что подтверждали постоянные жалобы матери с тех пор, как я вернулась.
— Значит, ты правда не вернёшься поесть? Ладно. Мы с Кави поедим. Только обязательно найди себе что-нибудь поесть. Просто заплати картой.
Моя рука скользнула к кошельку в кармане брюк. Внутри была дополнительная кредитная карта, которую дала мне мать — карта элитного уровня, доступная только по приглашению тем, кто обладает значительным состоянием.
— Благодарю тебя, мама, — сказала я с безупречной улыбкой. — Я откланяюсь.
И завершила звонок.
Справа ко мне потянулся дым — ароматный и знакомый. Я повернулась и увидела уличную тележку с жареными свиными шашлычками. Продавец примерно моего возраста, но на несколько социальных классов ниже, переворачивал десятки шпажек над раскалёнными углями.
Прекрасно.
Здесь так легко найти еду.
— Выбирайте, мисс. Шесть бат за штуку. Есть ещё клейкий рис — десять бат за упаковку.
Его голос пах обугленной корой дерева. Небольшая неврологическая особенность заставляла меня воспринимать звуки и запахи вместе — синестезия, так это называется. Когда я слышу определённые звуки, я ощущаю запахи. Но не каждый звук имеет запах. Некоторые — да. Некоторые — нет. Некоторые пахнут сладко. Другие — отвратительно. Это неизлечимо. В целом это не мешало моей жизни. Я жила с этим с рождения и никогда не считала это проблемой. Ну, может быть, один раз… Но мне не нравится об этом думать.
Я сняла солнцезащитные очки и изучила шашлычки на тележке. Я выбрала три. Я не была особенно голодна. На самом деле, я не чувствовала голода уже несколько месяцев. Что бы я ни ела, всё казалось пресным. Я держалась за слабую надежду, что эти дешёвые шашлычки смогут пробудить во мне аппетит.
— Один клейкий рис, пожалуйста, — добавила я, затем достала из кошелька кредитную карту и протянула её, пока он аккуратно упаковывал еду в пластиковый пакет.
Он уставился на карту в замешательстве. Разумеется. Такой простой уличный торговец, как он, вероятно, никогда не видел кредитную карту с лимитом, достаточным, чтобы купить дом.
— Эта карта здесь не сработает, мисс, — сказал он, и я едва не выронила очки. — Это лавка с шашлычками, а не пятизвёздочный ресторан. Вам нужно заплатить наличными.
— Боюсь, у меня нет при себе мелочи.
Он моргнул, озадаченный, словно пытался понять, что я только что сказала. Затем он указал на QR-код и доброжелательно произнёс:
— Можете оплатить по скану, если так удобнее.
Я прочистила горло и сделала вид, что не чувствую укола смущения, но всё равно держала подбородок высоко, как и подобает леди.
— У меня нет тайского банковского счёта, поскольку я недавно вернулась из Швеции.
— О, в таком случае… — он вытер пот со лба полотенцем, перекинутым через плечо, затем наклонился и достал небольшой блокнот из-под тележки, — можете просто записать в долг. Вот, напишите своё имя и сумму. Отдадите, когда появятся деньги.
Что…
Что это за абсурд?
Несмотря на полное замешательство, ручка, которую он сунул мне в руку, словно двигалась сама по себе. Я почти не задумываясь нацарапала своё имя и сумму.
«Gailyn, ๒๘ badt.»
[*๒๘ — это 28 бат в тайской валюте. Гейлин неправильно написала «Baht» как «Badt» из-за слабого владения письменным тайским и использовала тайскую цифру вместо арабской].
Продавец забрал блокнот и ручку, наклонился, чтобы перечитать написанное, словно проверяя. Его брови слегка нахмурились, затем разгладились, и он кивнул.
— Вы почти правильно написали тайские цифры, но слово «бат» написали с ошибкой. Вы странная иностранка.
— Я не иностранка, — возразила я, нахмурившись, принимая три шашлычка и клейкий рис. — Я наполовину. Моя мать сиамка. Мой отец швед.
— О… А чья ты вообще дочь? Просто чтобы знать, за кем бежать за деньгами, если ты вдруг исчезнешь.
Мгновенно я почувствовала, как моё лицо вспыхнуло жаром. Должно быть, оно покраснело — горело от оскорбления моего достоинства.
— Это всего лишь двадцать восемь бат. С чего бы мне убегать из-за этого? Вы думаете, я не в состоянии заплатить? Вы вообще знаете, что это за кредитная карта? Я могу прямо сейчас купить дом, если захочу.
Продавец медленно моргнул, держа ножницы в руке и обрезая обгоревшие края мяса, не отрывая от меня растерянного взгляда.
— Ладно, но серьёзно — чья вы дочь?
Я медленно вдохнула и выдохнула, чтобы не сорваться. Подняла подбородок и выпрямила спину. Этот простолюдин должен знать, с кем разговаривает.
— Моя мать — мадам Кингкэу, владелица международной...
— Что! Вы дочь мадам Кингкэу? — перебил он меня, прежде чем я успела закончить. Его улыбка растянулась, лицо озарилось удивлением. — Я и не знал, что у неё есть ещё одна дочь! Я думал, только маленькая мисс Кави. Она и мадам часто приходят к моей лавке — иногда я даже подвозил тележку прямо к входу в школу Швакорн!
Он продолжал болтать, словно мы были старыми друзьями. Сиамцы действительно невероятно быстро сближаются с незнакомцами.
«Я думал, что мисс Кави — её единственная дочь».
Этот комментарий заставил меня на мгновение замереть. Во мне шевельнулось что-то странное, тихое. Не подавляющее, но достаточно ощутимое, чтобы я машинально снова надела очки — на случай, если что-то в моих глазах меня выдаст. Неудивительно, что люди думают, будто Кави — единственная дочь мадам Кингкэу. Потому что иногда… даже я чувствовала так же.
Я шла по тротуару, жуя шашлык, пока над головой путались провода. Насыщенный вкус помог приглушить горечь в груди. Но куда ни посмотри, на улицах Бангкока было трудно найти что-то приятное глазу.
Всё изменилось? Мои воспоминания о Бангкоке были редкими и размытыми. Мне было всего пять, когда меня увезли из Сиама — я была всего лишь детсадовкой в школе моей матери.
Я попыталась представить, какой была маленькая Гейлин тогда. Что мне нравилось делать? Вряд ли спорт — человек вроде меня, ненавидящий дискомфорт, не стал бы добровольно терпеть жару и пот. Прыгать через резинку, возможно? Нет, вряд ли. Я помнила, что у меня не было друзей, а такие игры не для одиночек, разве что натянуть резинку между двумя деревьями.
Ах да…
К тому моменту, как я доела первый шашлык, воспоминание вернулось. Я любила слушать музыку. Я любила запах коридора и звук радио. И как только я подумала о радио, в моей памяти всплыл ароматный звук — настолько яркий и прекрасный, возвышающийся над всем остальным. Я не могла вспомнить, что это было, но, должно быть, какая-то песня, которую я слышала в детстве из того старого радиоприёмника.
Что это была за песня?
И кто её пел?
Я не могла вспомнить ни единой детали. Только сладость звука. Счастье, которое накрывало меня, когда я его слышала.
Я хотела услышать это снова. Если бы я могла ещё раз погрузиться в этот прекрасный звук, возможно, смогла бы вернуть ту радость, что когда-то у меня была — сидя высоко на своём золотом троне.
Словно сами боги устроили это, как только эта мысль мелькнула в моей голове, слева появился небольшой магазин электроники. Я заглянула через стекло и увидела ряды радиоприёмников, больших и маленьких, аккуратно расставленных на полках.
Боги действительно знали моё сердце. Я убрала недоеденный шашлык в бумажный пакет и без колебаний вошла внутрь. Осмотревшись, я наконец выбрала небольшой кремовый радиоприёмник. Он был размером с ладонь — удобный, легко помещался в сумку.
Вот так просто я могла бы слушать радио в любое время. И если Бог, или Брахма, или любая высшая сила — сжалится надо мной, возможно, мне удастся снова услышать ту песню через это маленькое устройство.
Но когда я подошла к кассе, я столкнулась с той же проблемой…
— Если вы хотите оплатить кредитной картой, сумма должна быть не менее пятисот бат.
Не задумываясь, я цокнула языком от раздражения. Этот маленький радиоприёмник стоил чуть больше двухсот бат — меньше минимальной суммы. Мне пришлось бы наугад взять что-то ещё, чтобы набрать нужную сумму и покончить с этим неудобством. Но как только я собралась это сделать, кое-что привлекло моё внимание.
Краем глаза я заметила сцену в тихом углу магазина. Женщина стояла рядом с маленькой девочкой. Обе были повернуты спиной, так что их лиц я не видела. Но по их позе было ясно — мать и дочь. Женщина была в чёрной форме. Мои брови приподнялись, когда я поняла, что это та же форма, что и у женщины на автобусной остановке. Значит, она тоже горничная в международной школе Schwakorn. Если она работает в школе, значит, она подчинённая моей матери — её служанка. Мой взгляд опустился к ребёнку. Девочка была крошечной, в тёмно-синей школьной форме, не старше пяти лет. На голове аккуратно повязан голубой платок с цветочным узором.
— Вы можете сказать, что они собираются купить? — спросила я продавщицу. Магазин был большим, и я говорила обычным голосом, не шёпотом, так что мать с дочерью не могли меня услышать.
Продавщица взглянула в их сторону, затем ответила медленно, с пониманием:
— Они приходят почти каждый день уже две недели, смотрят кондиционеры. Но, кажется, ещё не выбрали.
Не выбрали или не могут позволить?
Моя бровь слегка изогнулась при этой мысли. Я положила кредитную карту на прилавок, кивнула в сторону матери и ребёнка и сказала продавщице с переполняющим меня чувством удовлетворения. Она подняла на меня взгляд, полный восхищения — как и должно быть. Я была благородной душой.
— Я куплю для них самый дорогой кондиционер в магазине. И оплачу установку. — Затем я подвинула кремовый радиоприёмник к кассе. — Теперь сумма достаточно высокая. Теперь я могу оплатить кредитной картой, не так ли?
