Великая Гейл / The Great Gail (тайская gl-новелла)

      Мой день рождения приходится на Лойкратонг*.       У меня сохранилось смутное воспоминание о том, как я впервые услышала легенду о Ганге, когда мне было три года. Богиня воды, охраняющая реки — у сиамцев есть традиция пускать по воде мусор — нет, не мусор, а изящные изделия из оболочек банановых листьев, называемые кратонгами — в день Лойкратонг, чтобы принести ей извинения. Эта легенда завораживала меня даже тогда, когда я была трёхлетним ребёнком. Поэтому я принялась искать старый календарь и обнаружила, что в год моего рождения день Лойкратонг пришёлся ровно на мой день рождения. Всё сошлось идеально, ясно, как отполированный кристалл. Я, Гейлин Оделл, была избрана Гангой.       — Где Кави, бабушка?       Что касается Кави, моей младшей сестры, которая младше меня на пять лет — я не помню точную дату её рождения, но почти уверена, что это был не день Лойкратонг. Надеюсь, она не держит на это зла. Потому что даже если её не выбрала напрямую богиня реки, она всё равно остаётся младшей сестрой избранной.       — Она ушла на работу, — ответила бабушка, развалившись на диване в гостиной и не отрывая взгляда от телевизора.       — А мама?       — Она тоже ушла на работу. Они вышли вместе.       Бабушка Канок — мать моей матери, моя родная бабушка — была одной из основательниц Международной школы Швакорн, настоящим первопроходцем, и наша семья не была бы сегодня нелепо богатой, если бы не её дальновидность и инициативность.       Я видела её, когда была младше, но мы никогда не были близки; в тот день, когда отец увёз меня из Сиама, она даже не приехала в аэропорт, чтобы проводить меня. Она была блестящей женщиной, но довольно суровой, её глаза — спокойные и непроницаемые, словно каменные плиты; поскольку мы никогда не были близки, я знала о ней немногое — лишь то, что она предпочитает пресную пищу, любит гадать, а не ходить в храмы, и обожает смотреть подростковые музыкальные шоу айдолов.       — Что ты смотришь, бабушка?       Я остановилась посреди роскошной гостиной, за дорогим диваном, на котором лежала бабушка, не сводя глаз с огромного телевизионного экрана.       — Новости. Утром почти ничего не показывают, приходится ждать вечера, чтобы начались шоу айдолов, — сказала она, приподнимаясь и бросая на меня взгляд. — Всё ещё говоришь странно, да? Ты уже несколько дней как вернулась в Таиланд, Гейл. Может, вызвать врача, чтобы он тебя осмотрел? Хотя подожди, уже поздно. Доктор Четасик уже приходил осмотреть твою маму. Он уже ушёл.       — В этом нет необходимости; я чувствую себя достаточно хорошо.       Бабушка ушла с административной работы в школе много лет назад; теперь она проводила свои закатные годы как обеспеченная одинокая женщина, и единственными оставшимися связями для неё были её дочь и внучки. Мой дед умер от рака желудка ещё до моего рождения — возможно, поэтому она предпочитала пресную пищу. Я слышала от Кави, что бабушка одержима популярной тайской бойз-бэнд группой, и именно поэтому в этом огромном доме так часто гремел громкий T-pop — любой, кто услышал бы это, ни за что не поверил бы, что музыка доносится от моей бабушки.       — Ну надо же, кто проснулся! Дум, иди сюда, мальчик.       Возможно, потому что по телевизору в тот момент не было айдолов, бабушка переключила своё внимание на Дума — огромного добермана, который тяжело вошёл в гостиную. Он принадлежал Кави; сейчас ему было около пяти лет, он был взрослым, красивым и величественным, и всё же Кави назвала его Дум.       — Разве она не взяла Дума сегодня в школу?       Кави окончила известный тайский университет, хотя и не обладавший международным престижем; она изучала науку, специализируясь на ботанике, и теперь работала преподавателем сельского хозяйства в Международной школе Швакорн, и каждое утро уходила на работу вместе с мамой.       С тех пор как я вернулась в Таиланд, я каждый день видела, как она брала Дума с собой на работу; однажды она сказала мне, что он охраняет школьный огород, и потому было странно, что сегодня она не взяла его с собой.       — Она сказала, что сегодня утром он не проснулся, не захотела его будить и оставила его здесь; велела передать тебе — если он проснётся, приведи его в школу, — сказала бабушка, беря поводок со стола и пристёгивая его к Думу; затем она протянула его мне так, будто поручала мне задание. — Вот. Иди. Твоя мама, наверное, уже ждёт.       Я приняла поводок в замешательстве; прекрасный доберман тут же завилял хвостом, ткнувшись мордой в мою левую ногу, словно мог почувствовать металлический стержень внутри.       — Мама ждёт меня? — спросила я.       — Да.       — Почему она ждёт меня?       — Господи ты боже, — пробормотала бабушка, прищурившись на меня, раздражённо. — Ты всё ещё без работы? Твоя мама пытается устроить тебя в школу. Я слышала, у тебя есть степень магистра, не так ли? Что ты изучала?       Я на мгновение замолчала, услышав этот вопрос; меня не оскорбляло то, что бабушка не знала, что я изучала — она и так никогда по-настоящему ничего обо мне не знала, — куда больше меня раздражала сама необходимость отвечать. Моя правая рука рефлекторно сжала поводок Дума, прежде чем я заставила себя ответить.       — Я изучала… исполнительское искусство.       — Что? — голос бабушки резко повысился. — Что это вообще такое? Театр, что ли?       Моему мозгу потребовалась секунда, чтобы снова переключиться на тайский; Дум всё продолжал тыкаться носом в мою левую ногу, не желая останавливаться.       — Что-то вроде этого. И бакалавриат, и магистратура у меня по музыке, — ответила я и прикусила нижнюю губу, сама того не заметив, так сильно, что даже не почувствовала боли. — Гитара… я играю на гитаре.       Или, скорее, играла.       — А, — небрежно отозвалась бабушка, отмахнувшись рукой. — Ну, это нормально. Может, будешь преподавать западную музыку или что-то в этом роде. А теперь иди, поторопись. Твоя мама, наверное, уже ждёт и вот-вот взорвётся. Вы с этой собакой оба оглохнете. И зонт возьми — по прогнозу будет дождь.       Просидев в пробке почти тридцать минут, мы с Думом оказались здесь…       «Международная школа Швакорн».       Это была одна из более крупных международных школ, не в самом центре столицы, но всё же окружённая городской суетой; я сидела на заднем сиденье серебристого внедорожника Hyundai, рядом со мной сидел величественный доберман с прямой спиной и гордой осанкой, однако даже его благородный вид не мог сравниться и с долей моего.       — Мы приехали, мисс.       Машина плавно остановилась на территории школы, на парковочном месте, предназначенном для членов совета директоров; бабушка оказалась права — собирался дождь: небо полностью затянуло тучами, и солнцезащитные очки мне больше не были нужны, поэтому я сняла их и слегка приподняла подбородок, уверенно сжимая поводок Дума.       — Почему вы до сих пор не открыли дверь? — спросила я. — Почему вы медлите?       Камкхао — самый новый из запасных водителей в нашем доме — на мгновение побледнел, ошеломлённый моим тоном, после чего поспешно ответил:       — А-да, конечно, мэм!       Он поспешно выскочил с водительского места, чтобы открыть мне дверь. Очевидно, мама и бабушка не слишком хорошо обучили персонал; у нас дома были ещё два водителя, Тхит и Сала, и ни один из них никогда не открывал мне дверь, и мама с бабушкой ни разу ничего об этом не сказали. Из троих Камкхао казался самым безнадёжным — вероятно, потому что всё ещё находился на испытательном сроке.       — Пойдём, — сказала я, повернувшись к благородному зверю рядом со мной. — Веди, Дум. Я не знаю дороги.       Возможно, он был не таким уж бесполезным псом: он оказался на удивление сообразительным — с лёгкостью провёл меня по территории кампуса, словно в полной мере понимал человеческую речь.       Здесь школьная форма представляла собой белую рубашку с длинным рукавом, красную клетчатую юбку и соответствующий красный галстук — красный, как бойцовый петух; по другую сторону здания я заметила малышей из детского сада — как их там называют? детсадовцы… верно? — на них были бледно-жёлтые юбки, словно у маленьких цыплят, ковыляющих туда-сюда.       Эта дорогая международная школа с заоблачной платой за обучение выглядела в моих глазах как роскошный курятник. Краснопёрые петухи сновали по школьным коридорам; бесчисленные взгляды скользили в мою сторону, и некоторые ученики перешёптывались, когда я проходила мимо. Все здесь говорили странной смесью тайского и английского; многие из этих «петухов» выглядели смешанной расы, как и я, а их рюкзаки сплошь были от ведущих дизайнерских брендов. При такой стоимости обучения это было вполне логично: любой, кто мог позволить себе учиться здесь, должен был находиться высоко на вершине социальной пирамиды. Но, разумеется, на самой вершине этой пирамиды стояла я — благородная дочь владелицы школы.       Скулёж…       Дум тихо заскулил, остановившись перед дверью класса; на табличке было написано: «Кингкэу Швакорн». Это был первый раз, когда я услышала, как он скулит, и этот звук почему-то напомнил мне оливки.       — Что это на тебе надето, Гейл? — донёсся изнутри голос мамы; она сидела за своим столом, очки покоились на переносице, в руке была ручка, которой она подписывала стопку документов.       — А что с этим не так?       — Ты серьёзно спрашиваешь? Это ожерелье — в нём можно суп подавать, и выглядит оно древним.       — Это называется тап суанг, мама. Сиамцы носят их ещё со времён Аюттхайи.       — Тап суанг? — переспросила моя мать, снимая очки и прищуриваясь, бросая на меня взгляд, в котором было множество оттенков критики. — И где ты вообще взяла эту вещь?       — Я заказала его, когда была в Швеции; оно из чистого золота, поэтому довольно тяжёлое — я опасаюсь, что оно может сломать мне шею, но, несмотря на это, ради его красоты я терплю; у меня есть ещё несколько подобных украшений, — сказала я, разворачиваясь и указывая на заколку в волосах. — Это тоже золото.       Мне нравилось носить волосы наполовину собранными — скрученными в округлый пучок на макушке, тогда как остальная часть свободно спадала вниз; это было вариацией старой сиамской причёски, при которой женщины собирали все волосы в высокий пучок. Я однажды попробовала традиционный вариант, но он оказался слишком тяжёлым и удушающим, поэтому я остановилась на компромиссе: наполовину собраны, наполовину распущены. Впрочем, это не имело значения: собраны они или распущены, моя голова оставалась величественной и более прекрасной, чем у кого-либо ещё.       — А эта рубашка — почему ты всё время носишь такие топы на одно плечо? Посмотри, у тебя уже обгорело плечо. Только одно.       Правда заключалась в том, что я носила их потому, что они напоминали мне сабай — ткань, подобную накидке, но если бы я сказала это вслух, моя мать сочла бы меня ещё более эксцентричной, чем уже считала.       — Разве это не выглядит красиво?       — Конечно, красиво, — пробормотала она со вздохом, поднимаясь из-за стола. — Пойдём. Я покажу тебе школу. Потом обсудим, чем ты на самом деле будешь здесь заниматься.       Значит, всё решено: мне действительно придётся здесь работать? Я думала, что возвращение в Таиланд означает, что я смогу проводить дни в праздной роскоши, живя избалованной жизнью дочери знатной семьи, как и должно было быть всегда; но, по-видимому, от меня ожидали работы — почему я не могу просто остаться дома и вырезать огурцы весь день?       Моя мать с неожиданной твёрдостью взяла поводок Дума, словно держала за руку собственного ребёнка, а не собачий поводок, и направилась из административного кабинета, ведя меня за собой. Мы не успели далеко уйти, как нам навстречу попалась очередная стая краснопёрых бойцовых петухов; все снова смотрели на меня.       — Твои ученики не перестают смотреть на меня с того самого момента, как я вышла из машины.       — А ты удивлена? Ты же так одета. Топ на одно плечо, этот… как его? Тап суанг? И ещё золотая заколка. Разумеется, все будут смотреть на тебя, как на какую-то диковинку.       Чепуха. Они смотрели, потому что я была красива, и потому что чувствовали исходящую от меня ауру благородства; если бы они не посмотрели сейчас, возможно, у них больше никогда не было бы такой возможности — сколько бы жизней они ни прожили вновь.       Хвост Дума не переставал вилять, пока мы спускались на первый этаж и проходили мимо медпункта; чем дальше мы уходили от стаи бойцовых петухов, тем более возбуждённым он становился, размахивая хвостом с безудержной энергией. Вскоре я поняла причину.       — Дум, малыш! Ты хорошо выспался?       Этот голос — её голос — имел для меня отчётливый запах: мягкое сочетание свежей выпечки и ванили; я никогда не говорила ей об этом, но она знала, что у меня синестезия и что я могу чувствовать запах звуков.       Кави была гораздо ниже меня, едва доходя до переносицы; у неё была короткая, небрежная стрижка в стиле «волчий каскад», доходящая до плеч, и она не носила никаких украшений, даже часов; это ей шло, она была спокойной, но легко раздражающейся. Её настоящее имя, Кави-эк, означало «мастер поэзии», но на деле она не могла написать ни одной стоящей строки.       Она была моей родной сестрой, но мы не росли вместе, и я не могла сказать, что люблю её по-настоящему; более того, я вообще не могла сказать, что люблю кого-либо в этом мире.       Мой отец? Он почти не разговаривал со мной; будучи главой бухгалтерской фирмы, он проводил больше времени с цифрами, чем с людьми.       Моя мать? Она ни разу не попыталась связаться со мной, пока я росла в Швеции. Возможно, Элина Бликс — моя шведская бывшая девушка. Мы сошлись, когда нам было шестнадцать, и расстались, когда нам было двадцать пять; для двух детей это были долгие отношения. Я не жалею об этом ни капли. Элина была той глупышкой, кто выбросил свой шанс стать спутницей благородной женщины.       Что было — то прошло. Некоторые вещи нельзя вернуть так же, как мою левую ногу, которая однажды была сломана и так и не зажила полностью; внутри неё до сих пор находится металлический стержень, поддерживающий кость, и она всё ещё резко ноет, когда я слишком долго стою или делаю резкое движение. Этот стержень был одной из причин, по которым я решила вернуться в Таиланд: холод в Швеции заставлял мою ногу постоянно пульсировать болью, тогда как тёплый климат здесь был просто легче для жизни.       — Отведи свою сестру посмотреть теплицу и сад, Кави.       — Что ты хочешь увидеть, дорогая сестра? Я всё тебе покажу, — глаза Кави загорелись. — Орхидеи? Хищные растения? У меня есть даже редкие экземпляры из-за границы!       Она называла меня «дорогая сестра» и каждый раз, когда видела меня, словно виляла воображаемым хвостом, как щенок, которому наконец позволили быть рядом со старшей сестрой после того как он вырос, так и не зная её; мы были как чужие люди, которым просто довелось иметь одну кровь. Даже если я не могла сказать, что люблю её, я всё же ловила себя на том, что испытываю к ней симпатию; по крайней мере, лицо Кави имело сходство с моим — цвет волос, большие круглые глаза, которые начинали сиять лишь тогда, когда она была среди растений или рядом с теми, кто ей был особенно близок.       — Ты сама посадила все эти лианы и цветы, Кави?       — Да. Всё в теплице — моё, и вон та грядка тоже, — она указала на участок средней величины рядом с теплицей. — А та, дальше, принадлежит ученикам. Мы используем её для уроков сельского хозяйства. Но что насчёт тебя, дорогая сестра? Куда ты хочешь попасть? Почему бы тебе не остаться в моей зоне? Мы могли бы вместе ухаживать за растениями.       Это грязная работа.       Одного только представления о том, как мои чистые и почти священные кончики пальцев покрываются грязью, было достаточно, чтобы мне захотелось тяжело вздохнуть, будто пытаясь избавиться от поднимающегося внутри отвращения. К счастью, мама вмешалась и спасла ситуацию.       — Сначала я сама её проведу и всё покажу. Нам нужно понять, на что она вообще способна.       Порыв горячего ветра принёс запах дождя; я подняла голову к небу и увидела, что облака сгустились — скоро пойдёт дождь, и этого не избежать.       Этот район находился на окраине города, менее хаотичный, чем центр; сельскохозяйственная зона Кави была спокойной, здесь росли не только кукуруза, бобы и прочие обычные культуры, но и возвышались большие деревья — слишком большие, чтобы просто вырасти в этих бетонных джунглях сами по себе, и, вероятно, Кави посадила их специально.       Она водила меня по территории, с гордостью показывая растения, которые вырастила, словно это были её дети; Дум преданно шёл рядом с ней, и, наблюдая за блеском в её глазах, я ощутила странное чувство. Казалось, у каждого было что-то или кто-то, кого можно любить: мама и Дум любили Кави, Кави любила свои растения.       А я…       Было ли в этом мире хоть что-то, достойное моей драгоценной любви, кроме меня самой?       — Я пойду, Кави, — сказала я с вежливой улыбкой, собираясь уйти, но она схватила меня за руку.       — Подожди, дорогая сестра. Ты ведь сегодня не завтракала, да? Я не знаю, куда ты ускользнула, но ты, должно быть, голодна. Только не падай у меня в обморок. Вот, возьми этот брауни. Один из учеников только что дал мне его на последнем уроке.       Она достала из кармана крошечный брауни — настолько маленький, что он едва походил на брауни, скорее всего, миниатюрный; я протянула руку и взяла его у неё.       — Спасибо.       Затем я последовала за мамой обратно к школьным зданиям; в Международной школе Швакорн было три основных учебных корпуса — корпус A, корпус B и корпус C, а также многофункциональное здание рядом с огромным открытым бассейном.       Я разворачивала брауни на ходу; мне не хотелось продолжать держать его в руках. На вкус он был странным; из-за его маленького размера я могла проглотить его за один укус, что я и сделала, несмотря на посредственный вкус. Кави сказала, что его дала ей ученица, поэтому я предположила, что он домашний — это объясняло странный привкус.       — Я слышала от твоего отца, что ты отлично играешь на гитаре, у тебя даже магистратура по ней есть, — внезапно сказала мама, не оборачиваясь. — Хочешь преподавать западную музыку? Или, может быть, быть наставником школьного оркестра...       — Я не желаю этого, — перебила я её, но тут же кашлянула и поправилась, осознав, что прозвучала слишком резко. — Я имею в виду… я не хочу, мама.       На этот раз она всё же оглянулась лишь на мгновение, словно пытаясь прочитать моё выражение. Что она увидела на моём прекрасном, почти неземном лице, когда вновь зашла речь о гитаре — инструменте, который я когда-то любила настолько, что на кончиках пальцев моей левой руки остались неизгладимые мозоли?       Отвращение? Обида? Тоска?       Что бы она ни увидела, это, должно быть, вызвало в ней жалость, потому что она без предупреждения сменила тему.       — Прошло уже три дня с тех пор, как ты вернулась. Тебе чего-нибудь не хватает, Гейл? Есть что-то, чего ты хочешь?       — А если я скажу, ты действительно дашь мне это?       — Сначала скажи. А там посмотрим.       Я задумчиво посмотрела в окно.       — Карету… — сказала я, наблюдая за главной дорогой за пределами школьной территории; небо было глухо-серым, тяжёлым от облаков. — Если мы больше не можем передвигаться по воде, тогда я хочу передвигаться в карете.       Мама на мгновение замолчала, словно пытаясь представить, о чём я говорю, а затем кивнула.       Это означало «да», верно?       И словно по сигналу, буря, нависавшая весь день, наконец разразилась, как и предсказывала бабушка: дождь обрушился вниз так, будто его выбили из неба ударом; тысячи и тысячи капель прилипали к стеклу и стремительно стекали вниз под действием тяжести, как слёзы того, кто больше не мог их сдерживать. Дождь звучал так, как пах — напоминая листья базилика, те самые, которые тайские рестораны в Швеции часто используют как замену священному базилику, который там труднее достать; я глубоко вдохнула, уловив этот едва различимый запах звука, смешанный с землистым ароматом мокрой почвы.       Моя нога заныла.       Я посмотрела вниз на свою левую ногу, где внутри кости всё ещё находились металлические стержни; не слишком ли долго я сегодня была на ногах? Я стояла и ходила без остановки с самого утра.       — Есть ли в школе место, где ты особенно хотела бы работать?       Пока мы проходили мимо кабинета химии, я начала слегка прихрамывать из-за резкой боли в левой ноге; однако даже в этом состоянии я сохраняла свою изящную осанку, а мама даже не обернулась.       — Только, пожалуйста, не оставляй меня рядом с музыкальными кабинетами, — сказала я, бросая взгляд в окно, пока шла за ней. — Я хочу место потише. Я не хочу слышать громкие звуки. Я не выношу шума.       — Тогда это будет кабинет изобразительного искусства в корпусе A. Он самый тихий — прямо рядом с библиотекой, — ответила мама. — Отлично. Там сейчас только один преподаватель искусства. Ты можешь быть его ассистентом.       Я мгновенно нахмурилась.       — Такая, как я, с благородной кровью? Чьим ассистентом ты меня хочешь сделать? Чьей подчинённой?       — Ну а чего ты хочешь тогда? Стать главным преподавателем искусства? У тебя вообще есть какие-нибудь знания в живописи или рисунке?       — Нет.       Когда я приподняла подбородок и с достоинством приняла эту истину, мама кивком головы указала в дальний конец здания; по коридору уборщица смахивала пыль с декоративных табличек метёлкой из перьев, стоя к нам спиной, и её волосы до плеч показались мне странно знакомыми… я могла бы поклясться, что уже где-то видела её раньше, однако она продолжала спокойно работать, не отвлекаясь даже тогда, когда группа учеников случайно задела её, проходя мимо.       — Жизнь непредсказуема, Гейл. Видишь ту уборщицу? Её зовут Маран. Она из Чиангмая. Красивее ангела...       — Никто не красивее ангела, — резко перебила я. — Не преувеличивай, мама.       Потому что, помимо меня, избранницы богини реки, не существует человека, который был бы красивее ангела.       — Ну, как скажешь. Просто послушай. Раньше, в Чиангмае, она была неприлично богатой. Её называли «леди Маран», понимаешь? Как хозяйку дома. А теперь посмотри на неё: муж в тюрьме, она мать-одиночка, ей пришлось устроиться сюда уборщицей за какие-то десять тысяч бат в месяц. Не зазнавайся. Тебе стоит держать своё эго под контролем. То, что ты родилась в богатой семье, не делает тебя чем-то особенным по сравнению с другими.       — Я не зазнаюсь, мама, — ответила я.       — Тогда как ты называешь всё это представление?       Я задумалась, тщательно подбирая слова, словно переводя мысль в речь.       — Веду себя в соответствии со своим положением.       — О господи, — мама подняла руку ко лбу по непонятной причине или, возможно, причина была, просто я её не знала или не понимала. — Делай как хочешь, Гейл. Я слишком устала, чтобы с тобой спорить.       Она проводила меня к кабинету искусства; в этом крыле здания почти не было учеников, а в деревянной двери находилось небольшое стеклянное окошко на уровне глаз, через которое можно было заглянуть внутрь, однако, посмотрев туда, я увидела лишь ряды парт и полки с художественными принадлежностями.       Прежде чем мама успела открыть дверь, у неё зазвонил телефон; она обернулась, чтобы сказать мне подождать здесь, а затем поспешила отойти, чтобы принять звонок в более уединённом месте, вероятно, по какому-то важному деловому вопросу.       Я прислонилась к стене, перенеся вес на правую ногу, чтобы дать левой отдохнуть; боль была невыносимой, и мой взгляд следил за дорожками дождевых капель, стекающих по окну в коридоре — возможно, дело было в мрачности неба или в звуке дождя, барабанящего по крыше. А может, дело было в…       Что это?       Теперь, когда у меня появилась возможность перевести дыхание и по-настоящему сосредоточиться, я осознала, что моё сердце уже некоторое время бьётся совершенно бесконтрольно; сначала я подумала, что это просто от слишком долгой ходьбы, но, стоя вот так неподвижно… всё стало гораздо яснее.       Моё сердцебиение было неровным. Голова кружилась. Пот стекал с моего лба к подбородку. А затем…       — Ты играла эту песню уже столько раз, Гейлин. Почему ты просто не можешь сыграть её ещё один раз?       Слуховые галлюцинации. В этом не было никаких сомнений.       — Ты хотя бы можешь приходить на репетиции? Ты тормозишь весь ансамбль. Неужели ты не можешь отделить свою личную жизнь от профессиональных обязательств?       — Мы уже не дети. Если ты не можешь держаться на уровне — просто уходи. Честно говоря, ты совсем не помогаешь нам двигаться вперёд.       Голоса были на шведском, кристально чёткие, словно говорящие стояли прямо передо мной; но там никого не было — только залитое дождём стекло коридорного окна. О нет… капли дождя двигались неправильно: одни стекали влево, другие вправо, некоторые даже поднимались вверх, вопреки гравитации.       Я облизнула пересохшие губы; я узнала это ощущение — однажды оно уже было со мной, во время поездки в Амстердам, когда я впервые попробовала печенье с каннабисом. Этот странный вкус брауни всё ещё держался на кончике моего языка; никаких сомнений — тот брауни, который я только что съела, был с примесью. Я вытерла пот со лба, но теперь уже не была уверена, был ли там вообще пот — или это тоже часть галлюцинации.       Какой там у Швеции столица, напомни? В голове было пусто. На мгновение я даже не могла вспомнить, сколько мне лет; зрение металось, словно я находилась на американских горках, и в течение трёх минут я наполовину шла, наполовину ползла к ближайшему туалету.       Я рухнула на унитаз, вцепившись в него для опоры; у меня даже не хватило присутствия духа закрыть дверь кабинки, и она осталась распахнутой настежь. Затем меня скрутило, и меня вырвало неконтролируемо; горло жгло, веки тоже, и стоило мне моргнуть, как слёзы хлынули по щекам от жгучей боли.       Звук дождя снаружи внезапно утонул в громе — настолько громком, что казалось, будто здание сейчас рухнет.       Треск!       Свет в туалете погас в одно мгновение; какая досада, вокруг была кромешная тьма. Но даже в темноте мои галлюцинации не прекратились: я видела цветы лотоса, термитники, пианино и…       — Вам нехорошо, мисс?       Чей это был голос?       До меня донёсся насыщенный аромат, словно меня опустили в сосуд, наполненный цветами; это было тонкое сочетание пионов, жасмина и ландыша. Сладкий настолько, что проникал в самые глубины моей души, тёплый и мягкий, как объятие богини; и несмотря на боль и мучение, терзающие моё тело под действием наркотика, что-то внутри меня переполнялось радостью, и волна эндорфинов захлестнула меня с такой силой, что слёзы страдания превратились в слёзы восторга.       — Вы можете встать, мисс?       Какой сладкий аромат у этого голоса…       Голос богини, держащей трезубец, сладкий, как только что сорванное яблоко из Эдема, и в то же время до боли знакомый, словно возвращение домой после десяти долгих лет разлуки.       Я собрала все оставшиеся силы, чтобы обернуться, и в тот самый миг, когда мой взгляд упал на стоящую передо мной фигуру, мои медово-карие глаза широко распахнулись; свет всё ещё не горел, но именно в этот момент вспышка молнии озарила туалет, на ослепительное мгновение высветив всё вокруг.       И в это мгновение я увидела её.       Меккала. Сама богиня: сияющая, с трезубцем в руке и с голосом, слишком божественным, чтобы его можно было выразить словами. *Лойкратонг — праздник пускания кратонгов по воде.