Великая Гейл / The Great Gail (тайская gl-новелла)

      За все мои двадцать восемь лет жизни это был первый раз, когда моя благородная спина… коснулась настолько дешёвого матраса.       — Дорогая сестра!       Этот проклятый брауни с каннабисом был уже достаточно низкого уровня, но это подобие матраса было во сто крат хуже — отвратительно, непростительно. Жёсткий, как камень. Шершавый, как наждачная бумага. И холодный, как лист стали.       — Дорогая сестра, как ты себя чувствуешь? Давай, приподнимайся и выпей воды — у тебя губы потрескались и пересохли.       Потрескавшиеся губы тоже?…       Я молча выругалась снова и снова. Мои веки медленно приоткрылись, с трудом собирая мысли. Где я? В больнице? Вряд ли, я всё ещё отчётливо слышала дождь снаружи, смешанный с уютным запахом свежей ванильной выпечки и голосом Кави. Значит, с того момента, как я увидела богиню Меккалу и потеряла сознание, прошло не так уж много времени.       Но подождите.       Меккала держала трезубец.       Меккала.       Меккала.       — …Где она?       Мой голос прозвучал хрипло и сухо. Я открыла глаза и увидела, что лежу на спине в белой комнате; потолок лениво кружился, и даже дешёвая акварель с изображением неба на стене вращалась перед глазами.       — Кого ты имеешь в виду, дорогая сестра? Маму? Она вышла поговорить с кем-то о резервном генераторе. Но она вызвала для тебя врача — он уже в пути, — сбивчиво объяснила Кави, затем налила воды из кувшина в стакан и подала его мне. — Медсестра сказала, что тебе нужно пить много воды. Давай, сделай глоток. Тебе стало яснее в голове? Попробуй сесть.       Я не знала, что раздражает меня больше: то, что Меккала исчезла, или то, что моя мать поставила вопросы генератора выше здоровья своей старшей дочери. А может, мне следовало злиться на эту отвратительную акварель в кабинете медсестры — настолько дешёвую, настолько уродливую; почему я должна была проснуться и увидеть именно это?       — Где медсестра, Кави?       Поскольку расспросы о Меккале и её трезубце ни к чему не приводили, я решила спросить о ком-то более реальном.       — Один ученик упал с лестницы, когда погас свет, поэтому медсестра пошла проверить, как он, — объяснила Кави, наливая воду почти до краёв и протягивая мне стакан. — Я слышала, что удар молнии был таким сильным, что взорвал трансформатор неподалёку. Поэтому в школе отключилось электричество. К счастью, у нас есть резервный генератор, так что полной темноты хотя бы нет.       У нас в школе всего одна медсестра?       Когда я закончу с распоряжением заменить эти безвкусные картины, стоит сказать матери, чтобы она наняла ещё медперсонал.       — Простите, — раздался голос, когда дверь медпункта открылась.       Я взяла платок, который протянула мне Кави, и вытерла губы, всё ещё влажные после того, как я залпом выпила воду, затем повернулась к вошедшей.       В комнату вошла высокая, собранная женщина — элегантная, хотя и не столь поразительная, как я; на ней была белая блузка и тёмно-коричневые брюки того же оттенка, что и её длинные волосы, спадавшие до середины спины. Её левое плечо было влажным, вероятно, потому что выходило из-под зонта, пока она шла под дождём. Она оглядела комнату, явно ища медсестру, но её взгляд остановился на мне и Кави.       — О, — сказала Кави, узнавая её, и в её голосе прозвучала нотка знакомости. — Врач пришёл, дорогая сестра.       Я приподняла бровь, глядя на женщину, которая подошла ближе, неся сумку среднего размера; это и есть врач?       — Здравствуйте, мисс Гейлин, — сказала она, садясь по другую сторону кровати, напротив Кави. — Как вы себя сейчас чувствуете?       Моя бровь едва заметно дёрнулась от удивления, когда Кави слегка отодвинула стул от кровати — подальше от врача; даже её выражение лица выдавало лёгкое раздражение, которое она пыталась скрыть, переведя взгляд на кувшин с водой на столе рядом со мной и полностью избегая зрительного контакта с врачом.       — У меня пересохло в горле, — ответила я, поднимая руку и осторожно касаясь шеи; я только что выпила воды, и всё же уже снова чувствовала жажду. — И… немного кружится голова. Это похоже на опьянение, но не такое тяжёлое.       Оставшаяся в теле дымка делала мои мысли скользкими; я не была уверена, имело ли смысл то, что я говорила, достаточно ли ясно я описывала свои симптомы, потому что казалось, будто тысяча мыслей одновременно всплывает в моей голове, исчезает в мгновение ока и тут же появляется снова.       Голос врача был сладким, но пустым; я не улавливала в нём ни эмоционального оттенка, ни тепла. Я попыталась сосредоточиться на её лице, но оно казалось искажённым — чёртов брауни; однако я всё же могла сказать, что она красива, вероятно, старше меня лет на пять–семь, а небольшой промежуток между передними зубами придавал ей мягкое очарование, уравновешивая резкую властность её взгляда.       — С тех пор как вы пришли в себя, вы что-нибудь пили? — спросила врач, чьего имени я всё ещё не знала, доставая из сумки стетоскоп.       — Она уже пила, — быстро ответила Кави.       — Понятно, — кивнула врач, сохраняя внешнее спокойствие, хотя раздражение в её глазах полностью скрыть не удалось. — Честно говоря, если пациент в сознании и способен говорить, родственникам вполне можно подождать снаружи. Дальше я справлюсь сама.       — Она моя сестра, — резко ответила Кави. — С какой стати мне уходить?       — Я не говорила, что вы не можете остаться. Оставайтесь, если хотите. Я просто предположила, что у вас могут быть более важные дела.       У меня было ощущение, будто меня втянули в дебатный турнир или в поединок муай-тай — при полном отсутствии способности хоть как-то за этим поспевать.       — Здесь посторонний — это вы. Возможно, вам и стоит подождать снаружи.       — Успокойся, Кави, — быстро сказала я, и мой голос дрогнул. — Если врач уйдёт, кто тогда будет меня осматривать?       Это, похоже, привело её в чувство.       — Ах… точно, — пробормотала она, затем скрестила руки на груди и откинулась на стуле, надувшись, как ребёнок; я никогда прежде не видела её такой. Кави и врач перебрасывались колкостями, словно Дум, грызущий ножку стула; было очевидно, что между ними есть какое-то напряжение или, по крайней мере, взаимное раздражение такой силы, что Кави едва могла на неё смотреть.       Врач провела со мной базовый осмотр, расспросила о моём анамнезе и уточнила, что произошло перед тем, как я потеряла сознание; половину медицинских терминов я никогда прежде не слышала на тайском, поэтому часть разговора мы вели на английском. И затем последовал главный вопрос…       — Вы употребляли что-нибудь необычное перед этим эпизодом? Какие-либо вещества или наркотики?       Попалась.       Я тяжело вздохнула, почти смирившись, от этого было не уйти; глаза жгло невыносимо, они, вероятно, налились кровью из-за лопнувших сосудов — побочный эффект каннабиса, — и любой хоть сколько-нибудь компетентный врач сразу бы это заметил.       Кави всплеснула руками, как взбешённая наседка, и заговорила громче, чем пищащий цыплёнок, размахивающий крыльями:       — Что это за вопрос вообще? Моя сестра никогда не притронется к наркотикам! Если вы собираетесь задавать такие неуместные вопросы, то, возможно, вам стоит просто...       — Я съела брауни с каннабисом.       Моё полугрешное признание мгновенно заставило Кави замолчать. Её медово-карие глаза, такого же оттенка, как и мои, широко раскрылись от недоверия, и она уставилась на меня так, словно не могла поверить услышанному.       — Дорогая сестра, откуда у тебя вообще взялся брауни с травой?!       Я откинула голову назад, глядя в стерильно-белый потолок; интересно, как там сейчас обстоят дела у японской экономики… нет, не время для этого — затуманенный травой разум продолжал подбрасывать случайные мысли, уводя и без того хрупкое ощущение реальности ещё глубже в пропасть.       — Тот брауни, который ты мне дала, был с добавлением каннабиса. Я поняла это только после того, как съела его целиком. К счастью, кусочек был небольшим.       Глаза Кави, большие и невинные, раскрылись ещё шире, а лицо побледнело; я смотрела на свою младшую сестру, ощущая полное оцепенение — её глаза и правда были огромными, словно утиные яйца.       — Н-но…       Она переводила взгляд с меня на врача и обратно, и в её выражении не было ни тени смущения — лишь чистое чувство вины и глубокая тревога. Врач слегка кивнула и пробормотала почти неслышно за шумом дождя:       — Каннабис… в школьной среде…       — Я не приносила его в школу! — выпалила Кави. — Мне его дал ученик.       — Успокойся, Кави, я уже знаю. Ты с самого начала сказала, что его дал тебе ученик.       — Дорогая сестра… — пробормотала Кави, и её уши словно опустились, как у щенка, которого отчитали; она потянулась к моей холодной руке и сжала её обеими своими. — Я найду этого ученика и разберусь с этим как можно быстрее. Мне так жаль, дорогая сестра.       Брауни был запечатан в пластиковую упаковку, что объясняло, почему Кави не почувствовала его запах; если бы почувствовала, она бы сразу всё поняла — с её знаниями в ботанике она не могла бы не распознать наличие каннабиса. Жаль, что я не обладала такими знаниями; и уж точно у меня не было той памяти, которая позволила бы мне понять, что он пах точно так же, как те печенья, которые я ела в Амстердаме.       Я закрыла глаза, позволяя звуку дождя смешаться в моей памяти с едва уловимым, напоминающим базилик ароматом брауни.       — В будущем, пожалуйста, будьте осторожнее с чем-либо, что может содержать каннабис, — посоветовала врач, убирая инструменты в сумку. — Пейте больше воды. Если есть электролиты, это ещё лучше — они помогут восполнить то, что вы потеряли из-за рвоты. Примите обезболивающее, если будет болеть голова, и отдохните пару дней. Но если симптомы не улучшатся в течение нескольких часов, лучше обратиться к врачу в больницу.       — …к другому врачу, — пробормотала Кави себе под нос, всё ещё настроенная выиграть эту изматывающую борьбу.       Я открыла глаза и повернулась к врачу, хотя всё вокруг по-прежнему оставалось искажённым.       — Как вас зовут, доктор?       Она слегка удивилась тому, что я обратилась к ней столь формально, назвав её «доктор», но, похоже, это её не особо задело — она уже знала, что мой тайский далёк от обычного, особенно после того, как нам пришлось перейти на английский.       — Меня зовут Четасик.       — Простите, как вы сказали?       — Четасик. Че-та-сик.       — А…       Это вообще тайское имя? Никогда такого не слышала.       — У вас есть какие-нибудь вопросы или беспокойства, мисс Гейлин?       — Нет, — ответила я честно; если бы я задала ей какой-нибудь случайный вопрос, вроде того, помирился ли принц Гарри с остальной королевской семьёй, она, скорее всего, не смогла бы ответить и просто решила бы, что я под кайфом.       А я и была.       Я, вероятно, была очень сильно под кайфом. Это правда.       — В таком случае я пойду, — сказала доктор Четасик, поднимаясь. — Увидимся на следующем плановом осмотре вашей матери, мисс Кави-эк.       Её взгляд скользнул в сторону моей сестры с выражением, которое я не смогла прочитать, затем она повернулась ко мне.       — Берегите себя, мисс Гейлин.       — Не стоит этого ждать, — резко ответила Кави, поднимаясь; она была наполовину шведкой, как и я, но всё же ниже доктора Четасик, которая была чистокровной тайкой. — Потому что я уже попросила маму сменить врача.       — Я слышала, что вы просили об этом уже несколько раз, но каким-то образом я всё ещё числюсь её лечащим врачом. Возможно, вы недостаточно старались.       — …       — Постарайтесь чуть лучше, мисс Кави, — добавила она с улыбкой. — Я за вас болею.       — Доктор!       О-о… значит, она личный врач мамы — та самая, которая осматривала её сегодня утром. Кави так сильно хотела от неё избавиться? Но почему? Насколько я могла судить, она была вполне вежливой, профессиональной и даже достойной; она выглядела именно тем человеком, который идеально подходит на роль врача для кого-то столь высокого происхождения, как моя мать.       Хаос, вызванный тем злосчастным брауни с легальным каннабисом, закончился тем, что мама разрешила мне остаться дома и отдыхать ещё три дня; возможность бездельничать в доме была приятной, особенно с Камкхао, нашим безнадёжно некомпетентным шофёром, который буквально носился со мной, исполняя любые прихоти. Я лежала в постели, слушая T-pop, который бабушка всегда включала на всю громкость; уровень звука был неизменно оглушительным настолько, что даже подушки, прижатые к ушам, не помогали.       — Может, хотя бы раз послушаем классический тайский пипхат, бабушка? — спросила я.       Я любила музыку пипхат; звучание традиционных тайских инструментов несёт в себе едва уловимый аромат благовоний как запах, который остаётся после тайских дворцовых десертов, пропитанных дымом свечей. Но, похоже, бабушке это не нравилось.       — Ни за что. Никакого пипхата и прочей ерунды. Хочешь такое слушать — иди прокрадись на какую-нибудь местную церемонию посвящения или что-то в этом роде, — отмахнулась бабушка. — Я слушаю, как поёт мой сын. Мой сын — самый талантливый человек в мире.       В последнее время бабушка стала одержима одним молодым T-pop айдолом; я не могла вспомнить его имя, но она была от него без ума — любила его больше, чем собственных детей и даже внуков. Когда у него проходило мероприятие в торговом центре, она просила либо Тхита, либо Салу, наших постоянных водителей, отвезти её туда; к этому моменту я уже не удивилась бы, если бы она переписала завещание и оставила всё этому юноше.       Было ещё кое-что, что меня беспокоило: кислое тайское карри; да, и мама, и бабушка были буквально одержимы им. Они заставляли повара готовить его в кастрюле, достаточной, чтобы накормить целую деревню. В первый день оно было восхитительным, на второй — всё ещё отличным, на третий — терпимым, но к четвёртому дню я уже не могла не спросить, нет ли у нас чего-нибудь другого.       Наконец мои три дня отдыха подошли к концу; больше никакого T-pop, гремящего по всему дому, и больше никаких трёх приёмов пищи в день с одним и тем же кислым карри.       В пятницу я снова появилась в Международной школе Швакорн, и Камкхао вёз меня так же, как в самый первый день моего приезда; всё выглядело по-прежнему, за исключением краснопёрых бойцовых петухов, которые выглядели более довольными, чем обычно, вероятно потому, что на следующий день была суббота, и цыплята смогут свободно бегать и играть, сколько захотят.       — Мы приехали, дорогая сестра. Хочешь, я провожу тебя внутрь?       Кави вызвалась провести меня до кабинета искусства, потому что мама была занята, а у неё в этот момент не было занятий.       — Не беспокойся, Кави. Тебе лучше вернуться и проверить Дума, не так ли? Разве ты не оставила его в огороде?       — О, не переживай за него, дорогая сестра. Этот пёс умеет охранять огород — это его предназначение.       — Уверяю тебя, со мной всё в порядке, Кави, — настаивала я.       — Ты уверена? Ладно тогда. Я оставлю тебя здесь. Но если что-нибудь случится — если тебе снова станет плохо — ты должна сразу позвонить мне, хорошо?       Я улыбнулась ей и кивнула; я не была уверена, улыбнулась ли потому, что искренне находила её милой, или просто потому, что считала это необходимым из вежливости, в ответ на её добрую, чистосердечную заботу. Я знала, как вести себя правильно, знала, как преподнести себя как человека благородного происхождения, но никогда по-настоящему не понимала, что именно я чувствую… когда делаю это.       Золотая заколка, удерживавшая мой пучок, слегка сместилась, когда я поправила её; сегодня на мне был мой любимый тап суанг и мягкая розовая блуза с открытыми плечами. В тот момент, когда я открыла дверь класса, было так, будто передо мной развернулась невидимая красная дорожка, усыпанная лепестками роз, приглашая меня войти. И тогда я увидела…       — Доброе утро.       Учитель искусства оказался мужчиной.       Я приподняла бровь, окидывая его взглядом с головы до ног, затем отступила назад, сойдя со своей воображаемой красной дорожки, и подошла проверить табличку с именем у двери.       «Мистер Чамин».       Табличка была расписана закрученными мазками масла — белые и розовые цветы окружали в центре буро-красную планету. Венера. Должно быть, он действительно любил Венеру. Или, возможно, родился в пятницу.       — Вы, должно быть, мисс Гейлин?       Похоже, я стояла и слишком долго рассматривала рисунок на табличке; молодой учитель искусства вышел проверить, всё ли со мной в порядке. Я одарила его сдержанной улыбкой и вошла обратно в класс, протягивая ему руку.       — Да. Гейлин Оделл. Старшая дочь мадам Кингкэу.       — Понятно.       Он выглядел слегка озадаченным моим чрезмерно формальным представлением, но всё же пожал мне руку — его большая ладонь была покрыта масляной краской. Как негигиенично.       — Я Чамин, преподаватель искусства в корпусе A. Мадам Кингкэу сообщила мне, что вы будете помогать мне на занятиях.       Помогать?       Как смеет этот простолюдин использовать такое слово по отношению ко мне? Моя утончённая рука едва заметно дёрнулась в его ладони; надо отдать должное, Чамин был довольно привлекательным — примерно моего роста, не слишком высоким для мужчины, но и не низким. Что касается социального положения — об этом лучше не говорить.       Я уже собиралась поправить его формулировку о том, что я буду ассистентом, как резкий, язвительный голос разрезал воздух.       — Мисс Гейлин, — ученица высунула голову из-за занавеса, разделяющего комнату, — значит, вы сестра мисс Кави, та самая, из-за которой меня едва не отстранили.       Занавес распахнулся, открывая вторую половину помещения: хаос холстов, скульптур и разбросанных художественных принадлежностей; та сторона, где стояла я, напротив, имела лишь четыре длинных стола, аккуратно расставленных. Похоже, кабинет был разделён на две зоны — одну для теории, другую для практики, словно миниатюрная художественная фабрика.       — Не стоит так говорить, Фрейя, — сказал Чамин мягко, но с предупреждением в голосе. — Ты говоришь так, будто мисс Гейлин — обвиняемая. Хотя, если быть точным, разве не ты принесла в школу брауни с каннабисом?       Моя бровь дёрнулась при упоминании каннабиса, и мой взгляд невольно зацепился за девушку, скользя по ней с головы до ног; она была почти моего роста, с длинными светлыми волосами и бледной кожей, не тронутой солнцем, даже без пояснений было очевидно, что она тоже смешанного происхождения.       — Я не знала, что это брауни с травой, — сказала она, пожав плечами, и на её лице появилась хитрая улыбка. — Я не была в курсе. Разве вы сами не говорили, мистер Чамин, что в праве важен умысел? А у меня не было намерения приносить в школу брауни с каннабисом. Если бы я знала, я бы вообще его не принесла.       — Но ты ведь понимаешь, что это не первое твоё нарушение, верно? — ровно ответил он. — У тебя послужной список длиной с хвост воздушного змея. Из-за этого суду трудно поверить в твою невиновность. То, что ты отделалась общественными работами вместо отстранения, — это уже проявление большой мягкости со стороны дисциплинарного отдела школы.       Чамин, казалось, знал о праве слишком много для обычного преподавателя искусства; некоторые его слова были мне незнакомы, но не настолько, чтобы я не могла понять их смысл.       — Ну откуда я могла знать… — её красная школьная юбка, такая же, как у тех бойцовых петухов, взметнулась, когда она шагнула ближе. — Что именно драгоценная сестра мисс Кави съест этот брауни и свалится в обморок, как какая-нибудь драматичная королева?       — Фрейя, — на этот раз голос Чамина стал жёстче, — извинись перед мисс Гейлин. Сейчас же.       Она резко повернула голову к нему, с вызывающим выражением лица.       — За что извиняться?       — Фрейя.       — Я не буду извиняться.       — Если не извинишься, сразу отправишься в дисциплинарный отдел.       — Что здесь происходит?       Занавес снова отдёрнули, и показались три «бойцовых петуха» — высокий парень и две девушки, все с пятнами краски на щеках и одежде; впрочем, для этой международной школы это не было проблемой, ведь у каждого ученика был домашний персонал, который приводил всё в порядок.       — Я слышала, вы хотите, чтобы Фрейя извинилась, — Пинг, девушка с наиболее выраженной азиатской внешностью, слегка наклонила голову, и её широко раскрытые глаза выглядели наивными, хотя это было притворство. — За что извиняться? Перед кем? В чём Фрейя виновата, мистер Чамин?       Эти простолюдины-птицы действительно не знают своего места… Меня не удивляло, что у Фрейи есть своя компания; так бывает всегда: люди — существа социальные, а куры любят сбиваться в стаи.       Фрейя встретила мой взгляд без малейшего колебания; её глаза блеснули тем самым выражением, которое бывает у охотничьей собаки, когда она замечает новую игрушку. Это напомнило мне тот случай, когда в дом залетела бабочка, и Дум, наш доберман, сразу же бросился за ней; тот взгляд, которым он следил за её крыльями, был точно таким же, каким эта девушка сейчас смотрела на меня.       — Ты что, собака, что ли?       Чёрт. Эта мысль вырвалась вслух.       Но, к моему удивлению, она не вспыхнула и не набросилась на меня в ярости; напротив, Фрейя громко рассмеялась, совершенно беззаботно, словно я сказала что-то невероятно смешное, и её компания тут же подхватила смех, на мгновение заполнив им весь кабинет искусства.       — Да ладно вам, я просто подшутила, мисс Гейлин. Не слишком ли грубо называть меня собакой? — от смеха её лицо покраснело, и ей пришлось поднять руку, чтобы вытереть выступившие слёзы. — Простите, хорошо? Я ничего такого не имела в виду. Просто небольшое недоразумение. В следующий раз, мисс Гейлин, вам стоит… — в её глазах мелькнул странный отблеск, быстрый, но острый. — быть немного осторожнее.       Я не доверяла этому. Но я была достаточно зрелой, чтобы не позволить какой-то школьнице вывести себя из равновесия; женщина моего благородного положения должна проявлять милосердие даже к простолюдинам.       — Всё в порядке, — спокойно сказала я, подняв руку, чтобы остановить её. — Не нужно кланяться у моих ног.       А?       Все четверо учеников, и даже мистер Чамин, издали отчётливый вздох; должно быть, они были поражены тем, насколько великодушно я себя повела. В этот момент в дверь постучали, и почти сразу она открылась; мы все повернулись посмотреть. Внутрь вошла уборщица из этого корпуса, держа в руках швабру.       — Сейчас обеденный перерыв. Я пришла вымыть пол, Чамин.       И в тот же миг…       Будто сама богиня воды Ганга снизошла, чтобы вернуть меня в рай. Голос этой простолюдинки нёс в себе тот самый аромат, которого я жаждала все эти три дня — с того самого рокового момента в туалете, когда я потеряла сознание под действием проклятого брауни.       — Спасибо, Маран. Я не буду мешать. Пожалуйста, работайте спокойно.       — О, уже обед? — сказала одна из подруг Фрейи. — Давайте соберёмся и пойдём поесть. Закончим это позже, когда освободимся.       — Не забудьте — сдача послезавтра. Не сдадите — не получите оценку.       — Да, сэр. Поняли, сэр. Не нужно нас запугивать, мистер Чамин. Мы и так уже напуганы.       Они продолжали болтать, но я не слышала ни слова; не ощущала никаких запахов. Мой разум опустел, отрезанный от мира. Больше ничего не существовало — ни времени, ни пространства, ни даже меня самой.       Ничего, кроме неё.       Женщина в форме уборщицы выглядела значительно старше меня, возможно, лет на десять или больше; она была ниже меня ростом, но держалась с осанкой герцогини. Её чёрные волосы до плеч блестели, как шёлк, а глаза были тёмными, как бездонный колодец, но даже в этой глубине чувствовалась доброта — в каждом взгляде, в каждом слове, в каждом движении. Я была зачарована, полностью пленена её красотой, настолько, что замечала даже самые незначительные детали, вроде небольшого шрама вдоль тыльной стороны её правой руки. Как человек столь утончённый, столь собранный, столь поразительный мог оказаться уборщицей? В моих глазах это едва ли отличалось от рабства.       — Есть ещё что-то, что мне нужно сделать до конца перерыва, Чамин?       — Если это не составит труда, не могли бы вы вынести тот мусор? Он почти полный.       — Конечно.       Маран.       Я повторила её имя про себя, и в тот же миг ко мне вернулось воспоминание о моём первом дне в этой школе: тогда мама указала мне на уборщицу и сказала, что её зовут Маран — раньше она была богатой хозяйкой в Чиангмае, настолько богатой, что её называли «леди Маран», но затем её жизнь рухнула, она потеряла всё и пришла в упадок… пока не оказалась здесь, убирая полы.       Вот почему.       Она когда-то принадлежала к высшему обществу, и даже если это был лишь краткий период её жизни, он оставил свой след; и теперь, хоть она и была заключена в форму простой работницы, от неё по-прежнему исходили утончённость, сдержанность и тихое достоинство.       — Вам уже лучше? — спросила она, наконец обратив на меня взгляд и подарив улыбку, мягкую, как туман. — Мисс Гейлин.       Её голос был нежным и ароматным — пион.       Жасмин.       И ландыш.       — …       Маран была небесной девой, посланной Меккалой, чтобы спасти меня в тот день. И тот трезубец, который, как мне показалось, я увидела… был всего лишь её шваброй.