Глава 3. Мир против Гейл
26 мая 2026 г., 18:00
— Разве у уборщиков тоже не бывает обеденных перерывов, мистер Чамин?
Столовая Международной школы Швакорн была куда больше, чем казалась снаружи; высокие стеклянные панели окружали пространство, открывая ясный вид на территорию — настолько ясный, что можно было разглядеть даже высокие деревья в сельскохозяйственной зоне школы, за которой присматривала моя поэтесса Кави. Обед подавался в формате шведского стола, давая бойцовым петухам — нет, ученикам — полную свободу накладывать себе столько еды, сколько им захочется; и если ежедневное меню, составленное лицензированным диетологом, не соответствовало их вкусу, у входа всегда были лавки, где можно было купить то, что им нравится.
Я сидела напротив Чамина, окружённая этими шумными «петухами»; они ели острую лапшу быстрого приготовления, купленную в одной из лавок, совершенно не заботясь о питательности — казалось, вкус для них важнее здоровья печени и почек. Моя тарелка была наполнена салатом, чесночной курицей, которая была сегодняшним блюдом дня, и гарниром из винограда без косточек и арбуза на десерт.
— Обеденные перерывы у них есть, — ответил он, и в уголке его рта виднелся след чили-соуса. — Но не такие, как у нас. Они ходят по очереди — сменяются с другими уборщиками, — так что кто-то всегда остаётся на дежурстве.
— Вот как?
Это объясняло, почему я ни разу не видела в столовой никого в форме уборщика.
— Сколько вам лет, мисс Гейлин? — спросил Чамин; к счастью, он, похоже, не заподозрил ничего странного в моём внезапном интересе к обслуживающему персоналу.
— Двадцать восемь.
— Понятно, — кивнул он. — Мы ровесники. Может, тогда перейдём на менее формальный стиль речи? Раз уж нам работать вместе, так будет проще чувствовать себя комфортнее.
Этот простолюдин пытался поставить себя со мной на одну ступень. Я выпрямилась, изящно промокнув уголок губ безупречно чистой белой салфеткой. Что ж, я, в конце концов, великодушная аристократка, щедрая к слугам и людям низшего сословия; если он желает насладиться большей долей моей доброты, я вполне могу это ему позволить. Неформальная речь, значит?
Я опустила взгляд на виноград рядом с арбузом, и мои мысли перескочили к этой неформальной речи, о которой говорил Чамин, и к многочисленным тайским сериалам, которые я смотрела; как же там разговаривают в неформальной обстановке? Ах да. Как только нужные слова всплыли в памяти, я заговорила.
— Без проблем, сучка, — произнесла я ровно. — Давай станем поближе.
Звяк.
Металлическая вилка выскользнула из руки Чамина и ударилась о край стаканчика с лапшой, прежде чем упасть на ярко-красный стол, оставив за собой след чили-соуса, словно подпись; его рот остался открытым в изумлении, будто он не мог поверить тому, что только что услышал. Почему он так поражён? Впрочем, это можно понять: он, вероятно, никогда не встречал аристократку, столь приземлённую; благородная красавица, добрая и без всякого притворства — где ещё он мог бы встретить такую, если не в теледраме?
— Мисс Гейлин, я думаю…
— Я наелась, сучка. Увидимся позже. — Я взяла три виноградины со своей тарелки и поднялась во весь рост. — Увидимся в классе после обеда.
Это было не слишком по-дамски, не так ли? Но если именно такого уровня неформальности хотел Чамин, тогда такая добросердечная женщина, как я, без колебаний могла ему это предоставить.
Я отнесла свой поднос обратно, размышляя, не пройтись ли по сельскохозяйственной зоне; возможно, свежий воздух помог бы прояснить мысли. Согласно моим умным часам, надетым рядом с браслетом из чистого золота, у меня оставалось десять минут до конца обеденного перерыва. Я надела солнечные очки и направилась вперёд; вскоре я заметила знакомый силуэт под одним из больших тенистых деревьев: Дум лениво лежал, а перед ним стояла металлическая миска с водой. В тот момент, когда он уловил мой запах, он вскочил, яростно виляя хвостом от возбуждения, и залаял, словно объявляя своему хозяину о прибытии почётной гостьи. Странно, но Кави нигде не было видно. Возможно, она была занята в теплице? Но затем мой взгляд зацепился за нечто неожиданное — шестиугольную беседку, спрятанную на краю сада под деревьями; если бы я не присмотрелась, я бы не заметила Кави, сидящую внутри, а рядом с ней женщину в форме уборщицы.
Маран.
У меня перехватило дыхание. Вот и снова. Каждый раз, когда я видела женщину с этим мягким, ароматным голосом, мой разум и чувства словно отключались; я даже не заметила, как Дум тыкнулся мне в руку, требуя внимания. Две женщины были поглощены разговором, настолько сосредоточенные друг на друге, что не заметили меня; они сидели слишком близко, слишком. Это было неприлично. У Маран на коленях лежал ланчбокс; должно быть, это был её обеденный перерыв. О чём они говорили? Я не слышала.
Лёгкий ветер прошёлся по листве; я положила руку на голову Дума, чтобы успокоить его. Наконец, когда ветер утих, их разговор начал доноситься до меня.
— Не переживай об этом, Маран, — голос Кави, с лёгким оттенком ванили, стал отчётливее. — Нет причин беспокоиться. Мама и я с радостью поможем. Правда. Я даже рада, что мы сможем чаще видеть тебя и маленькую Доккэу.
Мои руки сжались в кулаки, сама того не заметив; щеки пылали без всякой видимой причины, по крайней мере, такой, которую я могла бы объяснить, особенно когда Маран подняла руку и мягко погладила Кави по голове с тёплой улыбкой.
— Спасибо, мисс Кави.
Голова священна. Как смеет служанка, уборщица, вот так гладить по голове мою сестру? Моё сердце билось так сильно, что тап суанг на мне почти двигался в такт; жар на лице поднялся до самых ушей. Я была в ярости. Да, именно так. Я была в ярости. Разве не так?
Со времён бакалавриата и до магистратуры я всегда была лучшей в распознавании музыкальных нот и определении высоты звука; но эмоции? Это не было моей сильной стороной. Вероятно, я унаследовала это от отца, который и сам никогда не понимал собственных чувств; для него существовало лишь два состояния: хорошее настроение и плохое настроение — он не мог различить, где гнев, где раздражение, а где ревность. К слову о ревности… Такая женщина благородного происхождения, как я, у которой есть всё, никогда не испытывала этого чувства; у меня не было причин завидовать кому бы то ни было, тем более собственной сестре.
Так что нет, я не ревновала. Нисколько. Я просто… была недовольна тем, что какая-то жалкая служанка осмелилась коснуться головы моей сестры. Вот и всё.
***
После того как я задремала в кабинете искусства Чамина раза три или четыре, я наконец поняла, что такое настоящая свобода в тот момент, когда прозвенел последний звонок. У меня была привычка спать после обеда по тридцать минут, но сегодня я, должно быть, проспала дольше; тем не менее Чамин не сделал мне ни одного замечания, даже когда я клевала носом, пока он объяснял этим бойцовым петухам теорию цвета. — Гейл, — сказал он, обращаясь ко мне по прозвищу вместо полного имени с тех пор как мы договорились говорить неформально, — я слышал в административном отделе, что ты изучала музыку. Бакалавриат и магистратура, верно? Он убирал книги по теории цвета, которыми пользовался на занятии, стоя ко мне спиной и расставляя их по полкам, и даже не обернулся, чтобы увидеть мою реакцию. Честно говоря, я и сама не была уверена, какое у меня сейчас выражение лица. — Верно. Я взглянула на кончики пальцев левой руки, на мозоли, образовавшиеся от игры тысяч мелодий; та часть моей жизни осталась в прошлом, но её следы по-прежнему оставались, вписанные в настоящее. — Гитара, значит? — он пытался поддержать разговор, но я не хотела продолжать смотреть на собственные пальцы. — А ты, Чамин? — сменила я тему. — Какого чёрта ты окончил? Он слегка вздрогнул, явно не ожидая такого вопроса; на этот раз он отвернулся от полок и посмотрел на меня с неловким выражением. — Тебе не нужно так говорить. Просто говори нормально. — Я и говорю нормально. Разве не ты хотел отказаться от формальностей? — Я имел в виду… не обязательно доходить до таких ругательств, — сказал он, подходя к своему столу, чтобы собрать вещи. — Просто используй свой обычный тон, как когда называешь себя Гейл. И зови меня Минт. Без вежливых окончаний — вот и всё. — А… Это уже было проще. Я никогда не чувствовала себя комфортно, говоря неформально — это всегда было похоже на попытку говорить на четвёртом языке, которым я на самом деле не владею. — Я получил бакалавра по праву, — наконец ответил он на мой прежний вопрос, укладывая вещи в сумку. — А затем магистратуру по изобразительному искусству. Поэтому я и стал преподавателем искусства. Это многое объясняло — например, почему он слишком хорошо разбирался в юридических вопросах для человека, который просто учит школьников рисовать яблоки. Не то чтобы меня особенно интересовала биография какого-то простолюдина; я слушала из вежливости, а затем опустила голову обратно на парту, намереваясь снова вздремнуть. Честно говоря, в этой комнате было достаточно места, возможно, мне стоит попросить Камкхао привезти сюда кушетку из золотого тика, чтобы отдыхать на ней. — У меня сегодня есть дела, так что я уйду пораньше. Сможешь присмотреть за кабинетом? — Смогу. — Некоторые ученики придут, чтобы продолжить работу над проектами. Держи кабинет открытым до шести, потом закрой. Хватит уже этих указаний. Я глубоко вдохнула, наполняя лёгкие запахом полированного дерева, и кивнула один раз, показывая, что поняла; когда Чамин ушёл, я впервые за день ощутила покой. Хотя, возможно, «покой» — не совсем подходящее слово: я всё ещё была раздражена, всё ещё испытывала горечь из-за того, что произошло за обедом. Я потянулась к маленькому портативному радио, которое принесла с собой, и поставила его на стол; выдвинула антенну и начала крутить настройку. В основном попадались рекламы удобрений или агенты, продающие квартиры в городе; на некоторых станциях играла музыка. Я продолжала переключать частоты, пробиваясь сквозь шум и случайные голоса, но ничего не привлекало моего внимания, и в конце концов я оставила его на станции с традиционной тайской музыкой — той самой, где инструменты звучат так, словно пропитаны дымом свечей и ароматом королевских сладостей. — Похоже, я не в ту комнату зашла, — снова этот голос. Эти проклятые петухи действительно не знают своего места… Я подняла голову. Наконец-то я вспомнила, с чем ассоциируется у меня голос этой ученицы. — Не думала, что вам нравится такая музыка, мисс Гейл. Слишком древняя. Хотя, наверное, вам подходит. Он напоминал сироп из черники, растекающийся по мороженому. Группа учеников, вошедших в кабинет, была той же самой, что и до обеда; если я правильно помнила, у них был групповой проект, который нужно было закончить, и Чамин пригрозил завалить всю команду, если они его не сдадут. — А по-моему, мило звучит, — сказала одна из подруг Фрейи, заглядывая внутрь. — Похоже на то, что моя прабабушка слушала. Она потянулась к моему радио, но я отодвинула его прежде, чем её пальцы успели коснуться его. «Петухи» тихо захихикали, явно довольные своей выходкой; невоспитанные простолюдины. Впрочем, это всего лишь дети — я не приняла это на свой счёт. — Хватит дурачиться, — резко сказала я. — Если вы не хотите заканчивать работу, я закрою кабинет. Больше вы не сможете им пользоваться. — О, мисс Гейл, — протянула Фрейя, растягивая моё имя так, будто это часть песни. — Неужели не можете выдержать небольшую шутку? Я как раз собиралась нормально представиться. — Мне это неинтересно. Все эти «петухи» одинаковы; мне не нужно знать, кого как зовут. Но Фрейя, похоже, не собиралась меня слушать; она повернулась к своей компании и слегка подтолкнула высокого темнокожего парня рядом с собой. Именно тогда я заметила, что среди них есть кто-то новый — ученица, которую я раньше не видела; она выглядела более тайкой, чем остальные. — Нуппхон, почему бы тебе не представить нас мисс Гейл? Мне лень самой это делать. — Я не хочу. — Я дам тебе сто бат. — Ладно. Должно быть… она была самым низким звеном в этой группе. Я прищурилась, разглядывая девушку, которую вытолкнули вперёд, чтобы она встала передо мной; внимательно изучила её с головы до ног. Она была заметно ниже Фрейи, ниже даже той китайской девушки, которая до сих пор не переставала поглядывать на моё радио. Присмотревшись внимательнее, я заметила бледные пятна на её аккуратной белой школьной рубашке — вероятно, акварель, и маленький след ожога на манжете рукава, скорее всего от утюга. Странно: в частной международной школе с такой платой за обучение, что она способна разорить обычную семью среднего класса, может ли ученик выглядеть настолько… бедно? Она представила всех, как велела Фрейя, её голос звучал ровно и безжизненно, словно она просто хотела поскорее с этим покончить; так я узнала, что высокого парня зовут Найджел, а другую западного вида девушку — не Фрейю — зовут Эсти. Эти двое были самыми тихими в группе. Китайскую девушку, которая не сводила глаз с моего радио, звали Ли Пинг. Все они учились в двенадцатом классе. Восемнадцать лет. — Ты близка с этой компанией? — спросила я. Я не смогла удержаться от этого вопроса; чем дольше я смотрела на девушку по имени Нуппхон, тем более чужой она казалась среди них. — Нет, — Нуппхон покачала головой; на мгновение лицо Фрейи потемнело от недовольства, но это исчезло так же быстро, как и появилось, уступив место тому самому игривому блеску в её глазах. — Если вы не близки, зачем тогда держаться с ними? — Из-за денег, — ответила она, поворачиваясь к Фрейе и протягивая руку. — Я всех представила. Сто бат. Фрейя тихо рассмеялась; сначала я подумала, что это просто их внутренняя шутка, но когда увидела, как она действительно достаёт банкноту в сто бат и отдаёт её, я поняла, что эти «петухи» вовсе не обычные. Эту Нуппхон травят? Мысль мелькнула у меня в голове, но мне было недостаточно важно, чтобы озвучить её. — Кстати, — сказала Фрейя, наклоняя голову в мою сторону, — я видела вас на участке мисс Кави во время обеда. Вы что, шпионили за ней и мисс Маран? — Нет, — поспешно выпалила я, чувствуя, как кончики пальцев будто коснулись чего-то обжигающего. — Я просто играла с собакой. Я не собиралась подглядывать. Должно быть, я выбрала не ту тактику или, возможно, моя чрезмерно защитная реакция выдала меня; губы Фрейи изогнулись в усмешке. — Вы стояли там целых десять минут. Не говорите, что это было не специально. — … Что ж, она была права; я действительно стояла достаточно долго, чтобы моя левая нога затекла, но я почти ничего не услышала из разговора Кави и Маран — я была слишком далеко, а ветер всё время уносил их голоса. — Вы знали, — продолжила Фрейя, — что отец Найджела владеет рынком? Мы там постоянно слышим, о чём люди говорят. О Маран. И что с того? Мне было совершенно безразлично, что болтают простолюдины и торговцы на рынке. — И что они говорили? Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела себя остановить; улыбка Фрейи стала шире, и она начала прохаживаться, словно карточный шулер, уверенный в своей победе и смакующий медленную пытку противника. — Почему вас интересует мисс Маран? Вы её лично знаете? Или… — она наклонилась ближе, понизив голос, — du gillar henne. [*du gillar henne = вы её любите] Мои глаза широко распахнулись от звука родного языка; лицо вспыхнуло жаром от странной смеси ярости и стыда. — Откуда ты знаешь шведский? — У Фрейи отец финн, — с усмешкой сказала Ли Пинг, явно гордясь способностями подруги. — Поэтому она немного учила. Хотя, по-моему, у неё лучше с финским, чем со шведским, да, Фрейя? — Ага, — подтвердила Фрейя, не сводя с меня взгляда. — Ну что, я угадала, мисс Гейл? — Нет, — я поднялась со своего места, и сердце билось так сильно, что казалось, кровь вот-вот закипит. — Просто скажи, что эти… нет, эти горожане на рынке говорили об этой уборщице. — О-о, теперь вы избегаете её имени, да? — протянула Фрейя. — Почему, мисс Гейл? Стыдно? Я с громким стуком ударила ладонью по столу; ни один из учеников не вздрогнул — они лишь продолжали смотреть на меня с самодовольными улыбками, словно бросая вызов моей попытке утвердить власть, которой у меня на самом деле не было. — У меня нет никакого желания продолжать этот разговор. Если вы собираетесь работать над своим проектом, то займитесь этим. Прежде чем я передумаю и закрою кабинет. — Да ладно вам, мисс Гейл. Неужели не выдержите немного поддразнивания? — Фрейя снова рассмеялась тем же ленивым тоном. — Знаете что, мисс Маран, наверное, сейчас в библиотеке по соседству, как обычно, вытирает пыль. Почему бы вам не пойти и не спросить её самой, правда ли это? — Я не пойду. — Ответ вырвался быстрее, чем я успела подумать; я отвела взгляд. — Я иду в уборную. Ведите себя прилично, пока меня нет. Библиотека корпуса А находилась прямо рядом с кабинетом искусства — туда было всего несколько шагов; как только я открыла дверь, меня окутал запах бумаги. У входа сидел библиотекарь в очках и читал книгу; он мельком посмотрел на меня, затем снова уткнулся в чтение, даже не удосужившись поприветствовать. Как вообще мама обучала школьный персонал? Почему все они такие невоспитанные? За столом для чтения сидела всего одна девушка, погружённая в книгу; я пробежалась взглядом по полкам, и вскоре моё сердце будто упало на ковёр. Там, в дальнем углу, стояла женщина в форме уборщицы, повернувшись ко мне спиной, и вытирала пыль. Одного лишь вида тонкого изгиба её шеи, выглядывающего между жёстким воротником и ниспадающими чёрными волосами, было достаточно, чтобы я снова почувствовала это странное ощущение — голод, почти жажду, желание снова ощутить аромат её голоса, несмотря на то, что я знала: это неправильно. Совершенно неправильно. Я подошла ближе. Маран была примерно на десять сантиметров ниже меня — не то чтобы низкая по тайским меркам, скорее уверенно высокая. — Мисс Гейлин, — сказала она, опуская метёлку для пыли к поясу; в её голосе звучало удивление. — Что-то случилось? Она пахла небесно. Даже шёпотом её голос был опьяняющим — настолько сладким и ароматным, что мог разорвать остатки моего рассудка. Совсем как в тот день. В тот день, когда я потеряла всякую власть над собой из-за каннабиса. В первый день нашей встречи. Я тяжело сглотнула, подавляя каждый дикий порыв, каждую запретную мысль. — Голова священна… — холодно прошептала я, или попыталась. — Мне неприятно видеть, как служанка низкого ранга позволяет себе такую вольность по отношению к моей сестре. Её глаза были такими же мягкими, как и голос; ресницы длинные, изящно изогнутые; губы полные, но сухие и потрескавшиеся. Капля пота блеснула у неё на лбу и скользнула вниз по линии лица к шее. Мой взгляд — всего на мгновение — задержался на бледном шраме вдоль тыльной стороны её правой руки, но этого было достаточно, чтобы во мне возник вопрос: откуда он у неё? И почему мне вообще хотелось это знать? — О, вы имеете в виду обед? — сказала она. — Вы здесь недавно, мисс Гейлин, поэтому, возможно, не знаете. Но мисс Кави это нравится. Она сама часто просит меня погладить её по голове. — Это не так! — мой голос прозвучал громче, чем я хотела; я быстро понизила его, вспомнив, где мы находимся. — С этого момента вы больше не будете прикасаться к голове моей сестры. Маран вытерла пот со лба свободной рукой; моё сердце дёрнулось — на долю секунды я едва не потянулась стереть его за неё, но, к счастью, вовремя остановилась. Её тёмные глаза оставались прикованы ко мне, не моргая; улыбка исчезла с её лица. Она ничего не сказала, но в её взгляде появилась твёрдость, неподвижная, как у чёрной кошки, упрямо молчащей. Почему она не может просто знать своё место? Или, возможно, она всё ещё считает себя человеком высокого положения, когда-то достаточно богатой, чтобы её называли «леди»; возможно, этот образ слишком глубоко врезался в её самоощущение. Но теперь она пала, лишилась всего и оказалась в форме без всякого достоинства. — А если мисс Кави сама попросит меня? Мне всё равно нельзя будет? — Нельзя. Потому что я не разрешаю. — Понимаю, — кивнула Маран скорее для того, чтобы закончить разговор, чем признавая поражение. — Есть ли ещё что-то, мисс Гейлин? Я потёрла большой палец об указательный — беспокойно, возможно, нервно; её голос всё ещё звучал у меня в ушах, тот самый сладкий, знакомый тон, настолько знакомый, что я почти спросила, встречались ли мы раньше. Но я уже знала ответ. Я никогда в жизни не встречала никакой Маран. — Я слышала слух… Это правда? Маран замялась; капля пота скользнула по её волосам до плеч. И снова я почти потянулась стереть её, и снова сдержалась. — Вы только сейчас об этом услышали? — она сухо усмехнулась. — Но да… это правда. По мне пробежал холод; я ощущала странную дрожь — смесь страха и любопытства. Я вышла из библиотеки, не попрощавшись, унося с собой лишь аромат её голоса. Вернувшись в кабинет искусства, я направилась прямо к Фрейе, которая рисовала на холсте. — Скажи мне, — потребовала я, запыхавшись. — Скажи, в чём этот слух. В глазах этой гончей заискрилось торжество; она передала кисть Нуппхон, словно поводок. — Мисс Маран Кетсирин — бывшая наследница из Чиангмая. Её жизнь перевернулась, когда её «дойную корову», мужа, арестовали за торговлю наркотиками. Ей повезло — она избежала тюрьмы. Забрала дочь и сбежала в Бангкок. Но натура охотницы за деньгами не меняется. — … — Говорят, до того как стать уборщицей, она работала няней для собак в одной богатой семье в районе Сатхон. Её уволили после того, как она спала в хозяйской постели. Буквально. Её застала жена. Моё тело застыло; даже металлический стержень в левой ноге словно онемел. Что я могла сказать? Как это опровергнуть, если она сама признала, что это правда? — И другие уборщики в школе её тоже не любят, — наконец подала голос Эсти, обычно самая молчаливая. — Да, она красивая и держится достойно, но жестокая. Говорят, много лет назад, когда она узнала, что у её мужа есть любовница, она убила ту женщину своими руками. Но тогда её муж ещё не был разоблачён — у него были связи. Дело замяли. Высокий темнокожий парень добавил: — Никто не хочет быть рядом с ней. Поэтому она каждый день обедает одна в саду. Всегда с мисс Кави. Прямо как вы сегодня видели. — Лучше будьте осторожны, мисс Гейл, — сухо усмехнулась Фрейя, забирая кисть обратно у Нуппхон. — Если она такая безжалостная, недолго ей осталось до того, как она доберётся до самой большой кровати в вашем доме. Я тяжело сглотнула, горло пересохло, пальцы невольно сжались. Самая большая кровать в доме? Моя кровать была шириной в пять футов. У мамы и бабушки тоже. Только одна была шесть футов… у Кави. Самая большая кровать в доме принадлежит… Кави.
