Великая Гейл / The Great Gail (тайская gl-новелла)

      Возможно, потому что я вдруг оказалась в хорошем настроении без всякой видимой причины, я действительно снизошла до того, чтобы присесть в этом маленьком доме так, как вежливо предложила девочка, которая здесь жила. Нет, этот дом принадлежал мне. Маран и её дочь были всего лишь жильцами.       — О… — пробормотала девочка, почесав голову сквозь свой пудрово-голубой платок и не сводя с меня глаз, пока я устраивалась на диване в гостиной. — Мама Маран сказала, что нужно пригласить вас просто из вежливости… Она сказала, что гости всё равно обычно не заходят внутрь.       Я нахмурилась, слегка наклонив голову.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Ничего! — быстро выпалила она, натянуто улыбнувшись. Видно было, что она растеряна. — Ой, точно! Вода — мама Маран сказала, что я должна предложить вам воду. Я сейчас принесу.       — Спасибо.       Внутри дом оказался приятнее, чем я ожидала. Впрочем, и снаружи он выглядел вполне достойно. Небольшой современный одноэтажный дом с большими окнами по периметру, из-за которых пространство казалось светлым и открытым. Снаружи аккуратно стояли горшки с растениями. Я не была уверена, были ли они здесь всегда или Кави расставила их как своеобразное приветствие, когда Маран переехала.       На кофейном столике перед диваном лежали листы бумаги и коробка с разбросанными мелками — очевидно, девочка рисовала до того, как я постучала в дверь.       — Мне ещё закуски принести? — неуверенно спросила она, протягивая мне стакан воды, почти доверху наполненный. Похоже, это был её вариант гостеприимства.       — Не нужно, — я махнула рукой. — Я как раз принесла это для тебя. Угощайся.       — Спасибо!! — просияла она сразу.       Я выпрямилась, отпивая воду и наблюдая, как она устраивается на полу. Она сложила руки и вежливо поклонилась в знак благодарности, затем достала из пакета свёрток в банановом листе. Первым десертом, который она развернула, был кусочек каном чан — слоёного желе насыщенного синего цвета из цветков клитории.       Её лицо совсем не было похоже на лицо Маран. Она, должно быть, пошла в отца. Зато мягкий и спокойный голос напоминал голос Кави. Вероятно, по характеру она тоже была тихой. Если голос Кави напоминал тёплый ванильный хлеб, то голос этого ребёнка был скорее как мягкие сливочные булочки — нежный и успокаивающий.       Её глаза с моновеком изгибались, как тайская гласная, когда она улыбалась. Кожа была светлой, но с лёгким загаром ребёнка, который любит бывать на солнце. Если бы мне не сказали, что оба её родителя из Чиангмая, я бы предположила в ней китайские или восточноазиатские корни. Но Маран…       Маран выглядела так, словно была создана, чтобы воплощать саму тайскую красоту — как небесная танцовщица на настенной росписи, слишком совершенная, чтобы принадлежать этому миру. Живое произведение искусства.       — Как тебя зовут? — спросила я, немного смягчившись и завязав разговор. Я наблюдала, как она аккуратно отделяет слои каном чан и ест их по одному, как и положено.       — Я уже знаю, как вас зовут! Вы мисс Гейлин, да? Мама Маран сказала. Она сказала, что вы самая высокая во всём доме!       Я невольно улыбнулась с гордостью.       — Ты хочешь сказать — самая важная, верно?       — Нет! Она имела в виду именно рост.       О…       Я притворно прокашлялась и скрыла неловкость, сделав ещё глоток воды, прежде чем продолжить:       — В любом случае, я всё ещё не знаю, как тебя зовут.       — Меня зовут Доккэу, — сказала девочка. — Мне пять лет, я в последнем классе детского сада. В следующем году пойду в первый класс.       В её манере было что-то необычное. Наблюдая за её движениями, я не могла точно определить — она не была шумной, но и назвать её скромной тоже было нельзя. Я бывала на Прайд-парадах в Швеции, и её жесты напоминали мне тех счастливых, раскрепощённых людей — то, как она естественно взмахивала руками, или как постоянно заправляла волосы за ухо.       — Где твоя мама?       — Мама пошла на рынок. Она покупает продукты, чтобы приготовить ужин для вас, леди.       Мои руки сами собой сжались в кулаки. На рынок? Скорее всего, она пошла к Бунронгу.       — Ну и как тебе этот дом? — я натянуто улыбнулась, продолжая разговор. — Тебе нравится? Или тебе что-то ещё нужно?       — Мне очень нравится. Он намного лучше нашей старой съёмной комнаты. Только шторы в моей спальне немного… потрёпанные.       — Шторы… что?       — Потрёпанные.       — Потрёпанные… как будто варёные?       — Нет, я имею в виду… — её липкие от синего каном чан пальцы описывали в воздухе жесты. — Ой, точно. Я хотела сказать — порванные.       Я приподняла брови, произнеся: «А, понимаю», начиная улавливать смысл.       — Это слово из северного диалекта? Значит, леди Маран тоже на нём говорит, верно?       Похоже, её совсем не смутило то, как я назвала её мать, возможно, она уже привыкла слышать такое обращение. Интересно, задавалась ли она когда-нибудь вопросом, почему больше никто не называет её мать «леди Маран».       — Может, но мама не любит говорить на нём при других. Она говорит, что папе это не нравилось.       — А когда мама работает, как сегодня, с кем ты обычно остаёшься?       — С тех пор как мы переехали в Бангкок, по выходным, если мама работает днём, я остаюсь с Тумтамом. Он живёт в комнате рядом с нашей.       Меня внезапно кольнуло беспокойство. Я быстро спросила:       — Тумтам — это мужчина или женщина?       — Он говорит, что он гей.       А…       Это многое объясняло — некоторые её манеры, вероятно, она переняла от того, кто за ней присматривает. Всё выглядело вполне логично. Как раз когда Доккэу потянулась за следующим свёртком в банановом листе, дверь распахнулась. Внутрь хлынул свет, и на пороге появилась она. Моё сердце пропустило удар как в тот первый день, когда я увидела её и подумала о богине Меккале. Под действием чего бы то ни было или в полном здравии — неважно. Красота Маран всегда была чем-то запредельным, почти нечеловеческим, как и говорили.       — Доккэу, — Маран вошла, неся пакет с контейнерами еды. Её брови нахмурились, когда она увидела меня. — Мисс Гейлин.       В её взгляде мелькнула настороженность матери. Я поднялась с дивана, попрощалась с Доккэу и вышла наружу. Маран поставила еду для дочери, затем последовала за мной.       — Если вам что-то было нужно, мисс, почему вы просто не позвали Мукду? Она внутри.       Я почти не слышала её слов, наполовину потому, что была слишком очарована мягким, опьяняющим тембром её голоса, а наполовину потому, что пыталась унять бешено колотящееся сердце.       — Уже почти три, а вы только сейчас приносите дочери обед, леди Маран?       В глазах Маран читалось упрямство человека, который не привык поддаваться давлению, хотя она была достаточно изящна и проницательна, чтобы скрывать это за маской смирения. Но мягкость в её руках — и в левой, и в правой, с шрамами — я верила, что она настоящая… Она действительно была доброй.       — В выходные Доккэу просыпается поздно, не раньше десяти, поэтому обедает примерно в это время.       — Понятно, — пожала плечами я.       — Спасибо за заботу, — сказала она с вежливой, мягкой улыбкой. — Но я знаю, как воспитывать свою дочь, и справляюсь сама. Вам не нужно играть роль благодетельницы — ни для меня, ни для моего ребёнка.       Её мягкие слова почему-то ощущались как пощёчина. Я прочистила горло, глядя куда угодно, только не на её безупречное лицо — на деревья, траву, каменные дорожки, уда угодно, лишь бы не на неё.       — Вас долго не было. Вы действительно ходили на рынок или к Бунронгу?       Почему-то мой вопрос вызвал у Маран смех — мягкий, ароматный, почти заставивший меня отвлечься от деревьев.       — Похоже, вы наслушались местных сплетен, мисс Гейл.       И что тут смешного?       Я непроизвольно раздражённо цокнула языком, чувствуя, будто этот приторный голос насмехается надо мной.       — Значит, вам и правда нравятся такие «покровители», да? Я слышала, ваш бывший муж тоже был таким.       — И если так, то что? — Маран перестала смеяться, хотя лёгкая улыбка всё ещё оставалась на её губах. — Мои предпочтения никак не влияют на мою работу.       Жар прилил к лицу и ушам. Я никогда не умела разбираться в своих чувствах, но даже я поняла — это тот самый гнев, от которого кровь закипает, тот же, что я испытала в день, когда в последний раз взяла в руки гитару.       — Тайские сладости на столе — это я купила, — сказала я, сжав челюсть, чтобы голос звучал ровно. — Вам не нужно падать ниц в благодарности, — добавила я, выдавливая слова сквозь стиснутые губы, пока не стало больно. — Я всё равно люблю заниматься благотворительностью для прислуги.       В глазах Маран мелькнуло упрямство. Она медленно моргнула, её ресницы были длинными и изогнутыми, словно нарисованные кистью. Будь то возраст или её нынешнее положение, у неё была странная способность проглатывать собственный гнев.       — Спасибо, мисс Гейлин, — сказала она с той самой вежливой улыбкой, что никогда не доходит до глаз.       Бесит…       Потеря самообладания недостойна человека моего положения. Обычно я безоговорочно любила и восхищалась собой, но в тот момент ненавидела то, что была настолько поглощена мелочной злостью на служанку, что даже есть не могла.       За ужином всё внимание Маран было приковано к Кави — она открыто окружала её заботой. Мне она даже рис не подала — это пришлось сделать Мукде. Кави была не менее раздражающей, совершенно не замечая, что служанка увивается вокруг неё с определёнными намерениями.       После ужина я лежала на кровати. На изголовье стояло портативное радио, настроенное на программу с тайскими страшными историями. Мама говорила, что мне стоит тренировать слух, слушая тайские подкасты или радио, но я была слишком раздражена, чтобы интересоваться, когда в сюжете появится призрак. Каждый раз, закрывая глаза, я видела лицо Маран и слышала её слова, сказанные днём.       Я взяла телефон и впервые с момента возвращения в Таиланд подключилась к интернету. Открыв Google, я печатала по-тайски медленно, неуклюже, постоянно промахиваясь по клавишам.       «Как стать богатым папиком»       «Способы быть папиком»       «Папик, как быть»       Ничего полезного. Я листала сайты в надежде найти хоть что-то, как вдруг одно за другим начали всплывать уведомления.       Отец: [Hur mår du?]       Сообщение на шведском. Он спрашивал, как я. На секунду раздражение исчезло. Я тут же закрыла уведомление и выключила телефон, будто само тело приказало мне бежать. В последний миг, перед тем как экран погас, я заметила сообщение от кого-то из бывшей группы, но не успела прочитать.       Старое чувство вернулось. Та боль, как будто падаешь со второго этажа и ломаешь левую ногу пополам. Та тошнота, как в тот момент, когда звук гитары внезапно стал гнилым, мёртвым. Как это произошло?       Гейлин Оделл. Женщина благородного происхождения, игравшая на гитаре всю жизнь, вложившая в неё всё… Как она смогла просто швырнуть её на пол, оборвав все шесть струн разом?       Запах звука гитары, который раньше был сладким, наполненным гордостью…       Как он превратился в зловоние разложение?..       Я оставила всё как есть — телефон, радио с программой про призраков, сообщение отца — и начала ходить по комнате кругами, надеясь, что движение успокоит меня. На двенадцатом круге взгляд зацепился за пылинку на раме картины.       Маран…       Дум гавкнул, когда я прошла мимо, направляясь к задней двери. На улице было прохладно для восьми вечера. Я шла так быстро, что к месту назначения подошла почти задыхаясь, слегка наклонившись вперёд, чтобы перевести дух перед маленьким домиком.       — Мисс Гейлин, — Маран открыла дверь почти сразу после стука. В её взгляде мелькнуло удивление и не самая большая радость видеть меня в такой час. — Что случилось?       Её голос, сладкий как мёд, мгновенно приглушил тревогу, будто недостающий кусочек пазла встал на место. Всё стало складываться. И в то же время, стоило её глазам встретиться с моими, сердце забилось ещё быстрее. Я никогда не пойму, как один человек может одновременно давать ощущение полной безопасности и ощущение, что ты стоишь на грани гибели. Словно только она решает — жить мне или нет.       — Ты плохо вытерла пыль у меня в комнате, — сказала я, выпрямившись, стараясь скрыть сбившееся дыхание. — Уберись заново.       — Вашу комнату? Это не я, это Мукда убирает. Я передам ей завтра.       Она уже собиралась закрыть дверь, но мои предательские руки резко подались вперёд, не давая ей это сделать.       — Нет. Сейчас.       Сердце колотилось так сильно, что ещё немного и часы на запястье начнут орать тревогу.       — О?.. Мисс Гейлин? — донёсся изнутри звонкий голос, тёплый, как свежий хлеб с маслом. Я успела заметить, как Доккэу идёт к нам, но прежде чем я смогла что-то сказать, Маран быстро вышла наружу и закрыла за собой дверь.       — Поняла, — наконец сказала она, нехотя. — Сейчас протру.       Похоже, она уже второй раз старалась не подпускать меня к своей дочери. Вполне естественно. Инстинкт матери. Если она мне ещё не доверяет, то и к ребёнку не подпустит. И всё же я невольно задумалась: если бы на моём месте была Кави, доверяла бы ей Маран больше? Настолько, чтобы позволить стать для девочки кем-то вроде второй матери?       Чем дольше я об этом думала, тем сильнее раздражалась. Я устроилась на диване у изножья кровати и наблюдала, как Маран работает — движения точные, быстрые, она протирала рамку картины тряпкой, смоченной дезинфицирующим средством.       — Вам нравится Кави, леди Маран? — спросила я, стараясь сохранить нейтральное выражение лица, хотя руки беспокойно терлись друг о друга.       — Она хороший человек.       — Я не об этом спросила. Я спросила, нравится ли она тебе.       Мои настойчивые вопросы, похоже, задели её. Она замерла, тряпка зависла над рамкой, и она повернулась ко мне.       — Почему Вы так решили?       — Потому что вы с ней заигрываете. И с этим сахарным папиком, Бунронгом. И, наверное, ещё с кучей богатых мужчин — ищешь, за кого бы выгодно выйти замуж.       Я не была глупой. Я гордилась тем, что меня невозможно обвести вокруг пальца. И всё же где-то внутри шептал другой голос: Чёрт… а почему не со мной? Если слухи говорят, что она соблазняет всех подряд, почему не меня тоже?       — Вы не первая, кто считает меня такой женщиной. И не последняя. Некоторые вообще говорят, что я продаюсь. Слышали такое?       — Продаётесь? — я нахмурилась. — Что продаёте? Я так не думала. Вы домработница, а не торговка. Я это понимаю. У меня, между прочим, магистратура есть.       Она тихо усмехнулась и чуть наклонила голову.       — У вас есть магистратура, но вы не знаете, что «продаваться» — это продавать своё тело?       — …куртизанка?       — Именно.       — Это правда? — надавила я. — Весь рынок говорит, что вы стали любовницей богатого мужчины после того, как вашего бывшего мужа посадили. Что вы гоняетесь за богатыми, неважно, женаты они или нет. Даже несмотря на то, что сами когда-то были законной женой, которой изменяли. С такими историями неудивительно, если вы действительно этим занимаетесь.       — Всё так, как вы слышали. — Она отвела взгляд с упрямым выражением, протёрла рамку в последний раз и двинулась к выходу. — Я закончила. Пойду.       — Подождите.       — Что ещё, мисс Гейлин?       Я не могла понять, почему она выглядела такой задетой. Даже раненой. Из-за разговоров о секс-работе? Почему? В этом не было ничего такого, чтобы почти расплакаться. В Швеции это считалось обычной работой. Если бы меня спросили, занимаюсь ли я этим, я бы просто ответила «нет». Моей семье хватает денег — мне вообще не нужно работать.       — Так вы делали это или нет? — я шагнула от дивана ближе к её хрупкой фигуре, хотя она была старше меня. — Не смейте лгать мне, леди Маран.       — Зачем? — спросила она, и в её тёмных глазах дрожали не пролитые слёзы. — Что бы я ни сказала, вы всё равно не поверите. Так зачем мне стараться?       — Вы живёте под моей крышей. У вас хватает дерзости лгать здесь?       Я не знала, почему Маран оказалась здесь и что именно для неё сделали мать или Кави. Но догадывалась, что нечто серьёзное, потому что стоило мне упомянуть их, как она сразу изменилась. Женщина поменьше ростом смахнула слёзы тыльной стороной руки и посмотрела на меня. В её взгляде была упрямая, почти вызывающая твёрдость. И я вдруг поймала себя на мысли: что же оставило шрам вдоль её правой руки?       — Некоторые пытались платить мне, — сказала она. — Но я никогда не продавала себя. Были разные… обычные. И другие — не совсем обычные.       Я чуть наклонила голову, почти потянулась стереть её слёзы, но вовремя остановилась. Вместо этого выхватила у неё тряпку, будто прикрывая неловкость.       — Что значит «не совсем обычные»?       — Ну… однажды ко мне обратились, хотели заплатить просто за то, чтобы я сидела, пока они стоят передо мной на коленях. Или чтобы я била их тростью. Как это называется… я забыла.       — Сабмиссивность… и мазохизм.       — Что?       — Первые — это люди, которым нравится подчиняться, быть в более низком положении. Вторые — те, кто получает удовольствие от боли. Это часть БДСМ.       Её красивые глаза распахнулись от удивления. Я невольно уставилась на изящную линию её шеи, где несколько прядей чёрных волос касались кожи. И тут до меня дошло — это не Швеция. Это Сиам. Я смутилась и поспешно добавила:       — Швеция — одна из самых либеральных стран в вопросах сексуальности. Знать такие вещи — совершенно нормально. Я просто образованный человек. У меня магистратура.       — А вы, мисс Гейлин? — спросила она. — Вы из таких?       Щёки внезапно обдало жаром. Это снова злость? Нет… не совсем. Под её взглядом будто стало трудно дышать. Я собралась и ответила, защищая своё достоинство:       — Женщина благородного происхождения не склоняет голову ни перед кем. Тем более перед простолюдинами вроде вас. Наоборот, если учитывать наше положение, это вам следовало бы стоять передо мной на коленях, а не возвышаться надо мной.       Слова прозвучали резче, чем я планировала. Но, странно, Маран не заплакала. Напротив, на её лице появилась едва заметная, довольная улыбка.       — Мисс Гейлин.       — Да?       — У меня что-то на губах? Вы уже довольно долго на них смотрите.       — …       Только тогда я очнулась и поняла, что всё это время смотрела на её нижнюю губу. Не замечая этого, я будто впитывала её взглядом как произведение искусства, более притягательное, чем любая статуя богини во французском музее. Словно околдованная чарами небесной нимфы, я не могла пошевелиться. Или… просто не хотела отводить взгляд.       Маран взяла мою руку в обе свои, и меня словно ударило током или чем-то гораздо сильнее, чем прежде. Она легко вытащила тряпку из моей ладони, будто забирая своё, и отпустила меня, оставив после себя тревожную мысль: лучше бы не отпускала.       — Так вы так злитесь из-за слухов, будто я «предлагала себя» этим щенкам, потому что ревнуете?       — Ревную? К чему? — мой голос споткнулся, как у ребёнка, который только учится говорить.       — Хороший вопрос. — Улыбка Маран была острой, уверенной, как у человека с выигрышной картой в руках. — К чему именно вы ревнуете?       — Я не ревную вас, леди Маран.       — Я и не говорила, что ревнуете.       Сердце колотилось так громко, что почти заглушало её мелодичный голос. Она смотрела прямо на меня — упрямо, с озорным блеском в глазах. И чем дольше длился этот взгляд, тем сильнее горели мои щёки. Но вдруг…       Она рассмеялась.       — Что здесь смешного, леди Маран?! — выпалила я, чувствуя, как меня накрывает смущение.       — Простите, — сказала она, всё ещё тихо смеясь. — Я просто вспомнила, как вы тогда упали в воду. Вы выглядели так мило.       — … Мило?       — Как мокрый щенок.       — Леди Маран! — голос сорвался. — Вы меня собакой называете?!       Она протянула руку. Я тут же замолчала, глаза расширились, тело застыло, позволяя ей приблизиться без малейшего сопротивления. На мгновение я словно забыла, как двигаться.       — У вас шпилька сейчас упадёт, — сказала Маран, вытаскивая её из моих волос.       Тонкий аромат, исходящий от её руки, едва не лишил меня рассудка так же, как и её голос. Я была опьянена этим сладким до беспокойства запахом, будто, потеряв его, я уже никогда не узнаю счастья.       Мне хотелось ещё.       Моя рука сама нашла её.       Мне хотелось снова вдохнуть этот запах.       И, не думая, я притянула её ладонь к своей щеке.       Я смотрела в её чёрные, как безлунное небо, глаза. Мы замерли так, не отрываясь друг от друга. Её рука, всё ещё сжатая вокруг шпильки, лежала у меня на щеке. И в этот момент я подумала: чувствует ли она, насколько горячей стала моя кожа? Видит ли, как расширились мои зрачки — от наваждения, от желания?       Смарт-часы на запястье предупреждающе пискнули. Пульс зашкаливал. Взгляд Маран скользнул к экрану, и уголки её губ дрогнули в улыбке — такой красивой, что становилось больно.       — У вас сердце так колотится, что лицо пылает, — мягко сказала она. — Смотрите, опять не упадите в обморок. — И добавила с той же улыбкой: — Может, присядете?       Будто моё тело больше не принадлежало мне. Оно слушалось её. Я опустилась на колени, забыв о своём положении, о гордости. Маран тихо рассмеялась. Я подняла голову, поймала тепло в её взгляде, а затем предательски отвела глаза ниже, когда её блузка слегка распахнулась, стоило ей наклониться.       — Знаете, когда я только переехала в Бангкок, я работала догситтером у богатых семей, — сказала она. Кончиком шпильки она приподняла мой подбородок, заставляя снова смотреть ей в глаза, будто прекрасно знала, куда я только что смотрела. — Скажете собаке «сидеть» — и она садится. Послушная. Прямо как вы сейчас.       — …       Опьяняющий запах её голоса. Тепло её ладони.       Жасмин. Пион. Ландыш.       Может, что-то одно. Может, всё сразу. Но в ту ночь, в темноте под одеялом, в тишине, я впервые за два года прикоснулась к себе. И хуже всего, когда моя левая рука была влажной, а ресницы дрожали от слёз, перед глазами стояло только лицо леди Маран.