Великая Гейл / The Great Gail (тайская gl-новелла)

      Какой яркий сон — слишком яркий. Моя совесть, должно быть, совсем скатилась в канаву, если я засыпаю и вижу во сне, как занимаюсь любовью с Маран, ещё и называю её Госпожой без тени стыда.       Хотя… подожди…       Это был не сон.       Остатки сонливости исчезли в тот же момент, как вернулась большая часть ощущений. Я резко села, ощутив эту характерную невесомую пустоту, означающую, что я совершенно голая под одним лишь одеялом. Когда сознание догнало процентов на семьдесят, воспоминания о прошлой ночи нахлынули одно за другим.       — Преклонись, Гейлин.       Щёки вспыхнули, когда я закрыла лицо обеими руками. Образ того, как я опускаюсь на колени, складываю ладони и целую ноги Маран, вспыхнул так резко, что стало почти больно. Я думала, всё закончится одним поцелуем, но нет. Мы обе решили закрепить свои подписи под тем рабским контрактом, впервые отдавшись друг другу.       Одна лишь мысль об этом отзывалась трепетом где-то в животе. Запах жасмина, пиона и ландыша всё ещё держался на мне, словно был совсем свежим. Волна чистого удовлетворения прокатилась по телу при воспоминании о том, как меня прижимали вниз, как сердце колотилось так сильно, что лицо горело, каждый раз, когда я тянулась к ней, а она просто отвечала: «Нет».       Прошлой ночью она часами учила меня подчиняться, словно приручала собаку. Комната была пропитана жаром секса. Мягкая ладонь на моей голове и сладкий поцелуй, когда я вела себя правильно; резкий шлепок по ягодицам, когда нет. А когда всё закончилось, когда мы вышли из своих ролей, она сама позаботилась обо мне, прижимая тёплые ткани к каждому синяку, пока я лежала, едва дыша.       Господи, помоги мне, Гейлин.       Я потянулась к месту рядом со мной на кровати. Холодно. Она, должно быть, ушла задолго до рассвета, сразу после того, как всё закончилось и я уснула.       — Дорогая сестра! — внезапный голос у двери заставил меня вскочить с кровати, будто она была в огне. Сразу за этим последовал стук Кави. — Дорогая сестра, ты проснулась? Можно войти?       Я вскочила так быстро, словно кровать и правда загорелась, и метнулась к халату. Я чуть не вспотела от спешки и поспешила открыть дверь.       — Что случилось, Кави?       Моя сестра стояла с улыбкой, собираясь что-то сказать, но вдруг закрыла рот. Улыбка исчезла, сменившись неловкой паузой. Она резко моргнула, пытаясь собраться, прежде чем заговорить снова.       — М-мама говорит, завтрак готов. Ты опоздаешь на работу, — пробормотала она, натянуто улыбаясь. — У нас… варёные овощи — твои любимые. Я сама их вырастила. Так что… поторопись, ладно?       — Что с тобой, Кави? Почему ты разговариваешь как ребёнок?       Она нервно рассмеялась, почесала затылок и покачала головой.       — Ничего. Но, может... сегодня не надевай ничего с открытыми плечами, хорошо? Просто в этот раз. Прохладно, надень лучше водолазку.       Прохладно? При этих тридцати градусах жары? Озадаченная, я закрыла дверь и направилась в ванную. И тут увидела зеркало и всё поняла.       Засосы. Повсюду!       От основания шеи до изгиба груди алые отметины расцветали, словно опавшие лепестки роз. Я коснулась их кончиками пальцев. Кави, должно быть, всё видела. Мне не было стыдно — мы обе знали, что физическая близость не является чем-то постыдным, но я не могла не задуматься: неужели такая проницательная женщина, как она, уже догадалась, кто оставил эти следы?       — Наконец-то ты не в блузке на одно плечо, — сказала мама за завтраком. — Ты так часто носишь этот фасон, что плечо уже загорело. Давно пора было что-то поменять. Бедное плечо.       Я вежливо улыбнулась и положила себе немного тушёной бамии, не в силах объяснить, почему вдруг пристрастилась к водолазкам. Кави старалась отвлечь маму. Она мягко подхватила разговор, пытаясь увести её внимание.       — По-моему, ей всё идёт.       — Красивая, конечно. Но что это за золотая заколка и этот странный нагрудный орнамент — тап суанг? Сейчас такое уже никто не носит. И это ожерелье — что это, ремешок от сумки?       — Это ожерелье сангван, мама, — сказала я с безмятежной улыбкой. — Разве оно не красивое?       — Ох… ты меня сведёшь с ума.       В этот момент в комнату вошёл мой личный слуга Камкхао, держа стопку писем, которые только что забрал у ворот.       — О, Камкхао.       — Да, мисс Гейл, — бодро ответил он.       — Сегодня я поеду на работу сама.       Его лицо тут же вытянулось, совсем как у Дума, когда тот пугался.       — Я-я сделал что-то не так, мисс Гейл? Простите, если я плохо вёл машину...       — Ничего такого. Я просто хочу сегодня сама управлять своей каретой.       Он растерялся ещё больше. По правде говоря, я хотела ехать сама только потому, что планировала вечером забрать Доккэу. Маран, скорее всего, попросила об этом Кави, ведь та всегда ездит сама. Если я хотя бы раз поеду за рулём, возможно, Маран позволит мне самой забрать Доккэу.       Одно письмо выскользнуло из рук Камкхао. Я наклонилась, чтобы любезно поднять его — и заметила имя на конверте.       Кому: «Маран Кетсирин»       От: Тюрьма провинции Чиангмай       Ошибки быть не могло.       Я сильно прикусила нижнюю губу, возвращая письмо. Это было письмо от бывшего мужа Маран. Если присмотреться, можно заметить, что запах обладает удивительной способностью пробуждать воспоминания.       Я всегда знала, что могу чувствовать запах звуков. В детстве мне это не казалось странным. Даже когда я говорила маме и папе: «У этого звука такой приятный запах!», они лишь смеялись, списывая всё на детские фантазии. Лишь когда мне было около восьми лет и мы жили в Стокгольме, всё прояснилось. Я сильно простудилась, и няня отвела меня к педиатру. Я сказала ему, что у меня так заложен нос, что я не могу дышать, но при этом я чувствую запах музыки, которая играет в кабинете. Он задал мне ряд вопросов и в конце концов заключил, что у меня синестезия — перекрёстное соединение чувств. Когда я слышу звуки, я одновременно чувствую их запах. Это объясняло, почему я быстрее других детей схватывала музыкальные ноты. Впервые я взяла в руки гитару в десять лет. Кончики пальцев на левой руке горели от струн, но это того стоило, чтобы услышать похвалу от учителя музыки.       — У тебя дар, невероятно. Ты слышишь песню один раз и уже можешь сыграть её на слух. Я никогда не видел, чтобы ребёнок в таком возрасте мог так. У тебя блестящее будущее, без сомнений.       Педиатр сказал, что неудивительно, что я так хорошо различаю и запоминаю ноты. Пока большинство людей используют только слух, я задействую ещё и обоняние. Когда в процессе участвует больше одного чувства, мозг учится и запоминает с молниеносной скоростью. Среди пяти чувств — зрения, вкуса, обоняния, слуха и осязания — именно запахи человек запоминает лучше всего. Сигналы запаха напрямую поступают в лимбическую систему мозга — глубинную структуру, управляющую эмоциями, поведением и памятью.       Я могла мгновенно запоминать запах каждой ноты. Звук моей гитары пах ярко и свежо, слаще всего на свете, и был переплетён со всей той похвалой, которую я получала. Даже отец, который почти со мной не разговаривал, выражал одобрение тем, что покупал мне новую гитару всякий раз, когда я просила. Всё было идеально. Я собрала группу, выбрала музыкальную специальность, жила ради аплодисментов.       А потом всё рухнуло. Моя тогдашняя девушка — та, с которой мы были вместе с шестнадцати лет, изменила мне с нашим барабанщиком. Тем самым барабанщиком, которого я сама пригласила в группу. Человеком, которого всегда считала другом, чьи ритмы вели мою гитару, как сердцебиение. Странно, как одно падение может утащить всё в бездну.       Сладкий запах моей гитары испортился, стал гнилым, как запах человеческого трупа. Я больше не могла играть. Группа, которую я создала своими руками, отвернулась от меня, и ещё хватило наглости сказать мне уйти. Интересно, чем они сейчас занимаются. Хотя мне всё равно. Мне не нужно об этом думать. Такие ничтожества… надеюсь, их группа развалится, и каждый из них сгниёт в аду.       — Дорогая сестра, у тебя щиплет глаза?       В теплице, наполненной жаром и влажностью, Кави собирала шалот. Она разрезала одну луковицу маленьким ножом, проверяя её качество, пока я стояла позади, скрестив руки. Я даже не заметила, что мои глаза увлажнились.       — Немного.       Я солгала, списав резь в глазах на пары шалота. Когда я бросила взгляд в сторону двери, Дум царапал её лапой и скулил, просясь внутрь к своей обожаемой хозяйке.       — Нет, Дум, тебе сюда нельзя. Шалот ядовит для собак. Если съешь хоть немного, тебе станет плохо, мой хороший.       Конечно, пёс не понимал её объяснений, а даже если бы и понимал, наверняка бы возразил: «Я вообще-то не собака!» Мы растили его так, будто он был ещё одним ребёнком в семье.       — Кстати, почему ты назвала его Думом, Кави? Звучит как-то слишком просто.       — О, его полное имя — Дамкёнг. Это значит «высокородный».       — А-а, вот это уже прекрасное имя. Нашему благородному псу подходит идеально, — сказала я с улыбкой.       — Раз уж ты проделала весь путь от художественного корпуса только ради того, чтобы увидеть меня в оранжерее, может, хочешь что-нибудь посадить, дорогая сестра? Я могу принести тебе семена и горшок с землёй.       — Может, позже, — я натянуто улыбнулась. — Я хотела кое о чём тебя спросить.       Кави склонила голову набок с любопытством.       — О чём?       — Ты сегодня забираешь Доккэу из школы?       Она моргнула — наверное, удивилась, что я вообще знаю, что именно она её забирает. Честно говоря, если бы не Фрейя, я бы и сама никогда не узнала.       — Да. А что такое?       — Я заберу её вместо тебя. Нет... вообще, с этого дня я сама буду этим заниматься. Тебе больше не придётся утруждаться.       Мы стояли молча, обе ожидая, что первой заговорит другая. Затем оросители в оранжерее с шипением включились, нарушив тишину, и вслед за этим послышался тихий смех Кави.       — Ты ведь понимаешь, что из-за этого тебя слишком легко читать? — поддразнила она, прищурившись. — Та, что оставила следы у тебя на теле... это ведь потрясающе красивая мать Доккэу, да?       Я отвела взгляд к ряду шпината, делая вид, будто меня невероятно заинтересовали листья. Лицо вспыхнуло жаром. Да и, если честно, всё тело тоже — в этой водолазке я весь день буквально плавилась от жары.       — Кави... тебе она нравится? Потому что если да... я готова отступить.       — Погоди... ты серьёзно?! — глаза Кави загорелись, и она даже будто стала выше, подпрыгнув от восторга. — С каких пор? Ну расскажи! Клянусь, я тебе помогу. Сделаю всё что угодно. Отвадить Бунронг, отвадить Четасика — я всех остановлю!       — Что?! — выпалила я так громко, что голос эхом прокатился по оранжерее. — Четасик? Ты про доктора Четасик? Ту самую, которая приходит осматривать маму?       — Ага.       — Ей нравится Маран?!       — Ну... — Кави явно опешила от моей реакции. — Вообще-то отрицать трудно. Маран потрясающе красива. Ничего удивительного, что люди за ней бегают, — она заговорила примирительным тоном, — даже Четасик... Они с Маран вместе выросли в Чиангмае. Кажется, Четасик уже много лет по ней с ума сходит. Странно, что у них так ничего и не получилось. Особенно сейчас, когда Маран разведена и совершенно свободна.       Что ж, теперь её обязательство — это я.       В контракте ничего не говорилось о том, какими должны быть наши отношения вне ролей. И вообще, любая женщина в этом городе убила бы за статус, который я ей предлагаю. То, что я позволяю Маран занять это место, — чистое великодушие с моей стороны.       — В любом случае, сегодня Доккэу заберу я. Из муниципальной школы, — сказала я, обрывая её на полуслове.       — Эм, но... её классная руководительница тебя не знает. Они, наверное, не позволят тебе её забрать.       — Ничего страшного. Я позвоню Маран, и она предупредит учительницу.       Потому что совсем скоро классная руководительница Доккэу, да и вообще все в той школе, будут прекрасно знать, кто такая Гейлин Оделл. Леди высокого положения. Утончённая женщина. И вторая мама маленькой Доккэу.

***

      По дороге обратно в художественную аудиторию я сделала крюк, чтобы обойти комнату для музыкальных занятий на первом этаже корпуса B, с восточной стороны. По этому маршруту мне попалась кладовка — закрытая, но не запертая.       До того как мне нужно было помогать Чамину с его занятием, оставалось ещё достаточно времени, поэтому я толкнула дверь и заглянула внутрь. Там была свалена куча старых школьных парт и стульев. На пыльном полу под этой грудой лежала длинная ротанговая трость, наверное, пережиток тех времён, когда никто не заботился о правах детей. Тогда учителя, должно быть, пугали ею учеников. Когда же осознание вреда телесных наказаний распространилось, персонал понял, что нельзя просто бить учеников за любые проступки.       Я наклонилась, чтобы поднять трость, и, не уследив за головой, ударилась о сложенные парты. Не сильно, ничего страшного. Я лениво махнула прутом в воздухе и почувствовала всплеск адреналина. Каково было бы, если бы Маран держала её в руках и опускала на мою спину, как в тех исторических драмах, которые я люблю смотреть?       Грохот.       Резкий звук вырвал меня из мыслей. Я подняла взгляд и замерла: груда парт покачнулась. Верхняя начала заваливаться и падать. Я бы получила удар прямо по голове, если бы кто-то не дёрнул меня за левую руку в последний момент.       — Мисс Гейл!       Парта с оглушительным грохотом рухнула на пол. Бесполезные ноги. Левая уже была набита металлическими винтами, а теперь обе отказывались двигаться в момент опасности. Рывок заставил меня отшатнуться назад — прямо в объятия моего спасителя. Я могла бы напрячься, но как только узнала этот мягкий голос, позволила себе упасть в объятия Маран.       — Леди Маран, вы чуть меня не потеряли.       — Может, стоит быть поосторожнее.       Маран спасла меня, как Меккала спасает Махаджанаку от утопления в той старой легенде. Наши лица были всего в нескольких дюймах друг от друга. Неосознанно я отвела взгляд, вспомнив, что произошло прошлой ночью. Она отпустила меня, и тепло осталось на моём предплечье, как те следы, что она оставила на мне вчера. Жар поднялся к шее, когда я взглянула на её: безупречную, без единого следа моего прикосновения. Она была до безумия осторожной, ускользнула, как кошка в темноте, не позволив мне оставить следа.       Со мной раньше такого не было. В одной из самых сексуально свободных стран мира я ни разу не чувствовала неловкости после близости с кем-то. За всю свою жизнь я была только с Элиной, своей бывшей, мы начали встречаться ещё подростками и не искали никого другого. Звучит романтично, но на деле это стало нашей гибелью. Одна из нас оказалась недостаточно устойчивой, и её гниль привела её в чужую постель задолго до того, как она порвала со мной.       — Леди Маран, — тихо сказала я, стирая пот с её лба кончиками пальцев, — сегодня вечером я заберу Доккэу.       На полу лежала опрокинутая метла, — она, должно быть, выронила её, когда бросилась меня спасать. Этот вид снова заставил меня подумать о её теле, о каждом участке, который я целовала. Маран была безупречна: синяки на бёдрах или маленький шрам на костяшке правой руки — в ней не было ничего, что не было бы красивым. Я была очарована ею целиком, будто она была произведением искусства. Даже её живот был поразительно гладким — ни следа от шрама после кесарева.       И то письмо из тюрьмы… Значит ли это, что она до сих пор поддерживает связь с бывшим мужем? От этой мысли все следы, которые она оставила на мне, словно запылали сильнее. Имею ли я вообще право ревновать? Имею ли право спросить, любит ли она его до сих пор?       — Не нужно, — наконец сказала она, наклоняясь, чтобы поднять метлу. — Я сегодня задержусь, но Кави заберёт Доккэу.       — Я сказала, что сделаю это, — мой голос стал жёстче. — Позвоните её учителю и убедитесь, что знают: приду я, а не Кави. И ещё — мне не нравится, что вы обращаетесь к Кави тем же тоном, что и ко мне.       — Почему? Я служу и ей тоже.       Я цокнула языком, чувствуя, как поднимается раздражение.       — Тогда я приказываю вам сделать для меня то, чего вы не делаете ни для кого другого.       Маран замерла, слегка склонив голову. На её губах не было усмешки, но в чёрных глазах мелькнул хищный блеск.       — Вы просто хотите почувствовать себя особенной, да?       — …       — А что если я буду называть себя вашей старшей сестрой?       — Хорошо, — я пожала плечами, хотя сердце колотилось в груди. — Но этого мало — так вы можете называть себя и перед многими другими.       На этот раз она действительно улыбнулась, тихо рассмеявшись.       — Тогда как старшей сестре вас называть, м? Моим большим щенком?       От этих слов в животе появилось странное ощущение — наполовину трепет, наполовину укол. Я не могла найти слов, чтобы это объяснить. Если бы я и правда была большим щенком, мой хвост уже вилял бы без остановки.       — Я подумаю.       — Эй! Что ты стоишь без дела? — резко вмешался чей-то голос. — Опять бездельничаешь, Маран? Перестань мешать молодой госпоже и возвращайся к работе!       Я обернулась и увидела пожилую женщину в той же форме, что и у Маран — должно быть, старшая экономка.       — А почему вы отчитываете только её? — спросила я, нахмурившись, приподняв подбородок, ровным голосом. — Это я её отвлекаю. Почему бы не отчитать и меня? Давайте.       — Я-я не имела в виду… — она застыла, слова застряли в горле, лицо побледнело.       — Пожалуйста, хватит, — прошептала Маран мне на ухо, тревожно. — Это моя вина. Я не хочу проблем. Пожалуйста, оставьте это.       Я уловила тень страха в её взгляде и отступила, резко вдохнув.       — Хорошо. Если вы не собираетесь меня отчитывать, я ухожу.       — …       — И ещё — позаботьтесь, чтобы я больше никогда не слышала, что Маран отправляют одной убирать тот старый туалет. Если с ней ещё хоть раз что-то случится… — волна ярости прокатилась по мне. Голос стал холодным. — Я уволю всех, кто за это отвечает, на месте.