Великая Гейл / The Great Gail (тайская gl-новелла)

      Маран Кетсирин       Автобус, на котором Маран возвращалась в Бангкок, сломался по дороге, поэтому она прибыла гораздо позже, чем ожидала. Вместо того чтобы добраться до города до заката, она приехала только поздно ночью. Электронные часы на панели автобуса уже перевалили за одиннадцать. К тому моменту, как ей удалось поймать такси и доехать до поместья мадам Кингкэу, было почти полночь.       Как только автобус впервые сломался, она торопливо достала телефон, чтобы позвонить Мукде — извинялась без конца и просила присмотреть за Доккэу ещё пять–шесть часов. Она даже предложила доплатить.       — Не беспокойся об этом, Маран. Это совсем не проблема. Просто доберись благополучно, хорошо? — тепло успокоила её Мукда.       Маран не ожидала, что, открыв дверь маленького домика в глубине сада поместья… она увидит Гейлин Оделл, крепко спящую на диване посреди комнаты.       — Гейлин… — сорвалось у неё с тихим вздохом удивления.       Часто моргая, Маран как можно тише поставила сумки. Что, во имя всего, делает здесь старшая дочь госпожи? В этом маленьком домике для прислуги, глубокой ночью, когда ей следовало бы мирно спать в своей комнате в особняке?       Маран приблизилась, ступая мягче кошки, уверенная, что её никто не заметит, и наклонилась, чтобы рассмотреть лицо Гейлин.       — Леди Маран, — раздалось с дивана. Девушка говорила во сне, не открывая глаз. — Вы опоздали.       Так она всё-таки не спит?       Маран нежно убрала прядь светло-каштановых волос с щеки Гейлин. Как бы она ни старалась сдержаться, внутри поднималась тёплая волна привязанности.       — Когда ты проснулась?       — Когда ты произнесла моё имя.       — Но я говорила так тихо. Ты правда это услышала?       — У твоего голоса есть аромат. — Наконец её медово-зелёные глаза распахнулись. — Даже во сне я бы его узнала.       — Аромат? — с лёгкой растерянной улыбкой повторила Маран. — Как у моего голоса может быть аромат?       Высокая девушка пошевелилась, садясь на диване. Маран протянула левую руку к Гейлин — она была мягкой, но с огрубевшими кончиками пальцев. Маран всмотрелась, понимая, что такие мозоли могли появиться только от долгих лет игры на струнных инструментах — гитаре, басу, возможно, даже скрипке. Они были глубокими, стойкими, такими бывают лишь у тех, кто играет давно. И всё же в комнате Гейлин не было ни одного инструмента. И она никогда не говорила о музыке.       — Это, наверное, звучит странно, но я чувствую запах звуков. А твой пахнет жасмином, пионом и ландышем. Знакомо, будто я слышала его в детстве. — Её медовые глаза сияли, а нос коснулся щеки Маран. — Наверное, поэтому я в тебя влюбилась.       — Но я совершенно уверена, что мы никогда раньше не встречались, — тихо сказала Маран.       — А я совершенно уверена… — прозвучал хрипловатый шёпот, — что никогда не встречала никого столь жестокого, как ты.       Губы Маран изогнулись в улыбке, когда она наклонилась ближе, дразня упрямый нос, тянущийся к её щеке.       — В чём же моя жестокость, м?       Их губы почти соприкоснулись. Гейлин попыталась украсть поцелуй, как нетерпеливый ребёнок, но «жестокая» Маран, как её назвали, в последний момент отвернула лицо, подставив лишь щёку. Гейлин разочарованно застонала, надув губы.       Прежде чем этот надутый большой щенок успел возмутиться или обидеться сильнее, раздался тихий, сонный голосок.       — Мама Гейл…       В какой-то момент маленькая Доккэу вышла из своей комнаты, потирая глаза. Но стоило ей увидеть свою настоящую мать, как вся сонливость мгновенно исчезла.       — Мама!       Книжка с картинками выпала из её рук, когда она с глухим стуком врезалась в объятия Маран, словно маленькая комета. Маран рассмеялась, поймав её, и сердце наполнилось радостью, смывшей всю усталость. Если подумать…       Мама Гейл?       Эти слова эхом отозвались в её сознании. Маран бросила взгляд на Гейлин, которая приподняла бровь с дразнящей улыбкой, будто бросая вызов возразить. Книга на полу — наверняка именно Гейлин её купила и читала ребёнку вслух.       Ах вот как. Значит, когда Мукда сказала «это совсем не проблема», дело было не в том, что за Доккэу легко присматривать. Просто кто-то другой взял это на себя. И кто бы мог подумать, что этим «кем-то» окажется сама старшая дочь хозяйки дома?       На этот раз Маран сама уложила дочь спать. За те несколько дней, что её не было, комната Доккэу изменилась — теперь она была оформлена в её любимом небесно-голубом цвете, а полки ломились от книг с картинками. Не было никаких сомнений, кто всё это устроил. Когда Доккэу уснула после сказки, Маран вернулась в гостиную и обнаружила, что большой надутый щенок всё так же валяется на диване, словно это её дом.       — Мама Гейл, значит? — Маран опустилась на подлокотник рядом с ней. — Это ты научила её так тебя называть, да?       Гейлин гордо подняла подбородок.       — Да.       Проблемная девушка.       — И почему ты свернулась калачиком на диване? Если ты помогаешь с Доккэу и остаёшься так поздно, могла бы воспользоваться моей комнатой.       — Потому что это твоё личное пространство, — тихо ответила Гейлин. — Я не знала, имею ли на это право.       Мысль, только что мелькнувшая у Маран — «проблемная», — вдруг сменилась на «очаровательная». Она невольно улыбнулась, сдерживая желание ущипнуть девушку за щёку. Вместо этого она встала, мягко потянув Гейлин за собой.       — Иди сюда, — тихо позвала она. — Я хочу, чтобы ты была в моей постели.       И Гейлин Оделл позволила ангелу увлечь себя в рай. Её приняли на постели леди Маран с тем, что можно было бы назвать щедростью. Но этот ангел был не только упрямым — он был хитрым, озорным. Настолько озорным, что расстегнул брюки Гейлин и тут же остановился, оставив её на грани желания.       Эта ослепительно коварная улыбка не позволяла Гейлин злиться. Всё, что ей оставалось — это раздражённо простонать и прижать тёплую руку Маран к своей щеке. Её медовые глаза, уже затуманенные усталостью, теперь блестели откровенным желанием.       А Маран… она тоже это чувствовала. Всё расстояние, которое она пыталась создать между ними за последние дни, оборвалось, как изношенная нить. Маран снова оказалась там, где поклялась не быть — поддаваясь желанию, даже зная, что не должна.       — Леди Маран…       — Гейлин, ты так и не сказала, — мягко напомнила она. — Почему ты считаешь меня такой жестокой?       Когда от неё потребовали ответ, Гейлин вздохнула, отвела взгляд от сидящей на ней женщины и пробормотала:       — Ты исчезла на несколько дней. Ты никогда не говоришь, чем занимаешься. И только что я поняла… — её медовый взгляд потускнел. — Я на самом деле ничего о тебе не знаю.       Маран замешкалась. Её рука на щеке Гейлин сдвинулась, ласково поглаживая.       — Что именно ты хочешь узнать?       Получив возможность, Гейлин снова посмотрела на неё, словно готовая впитать каждое слово. Но затем пришло колебание, тревога. На самом деле, это был страх. Гейлин боялась коснуться того, что могло раскрыть правду о бывшем муже Маран. Тысяча вопросов теснилась на губах, но она проглотила их все и задала лишь один.       — Твоим родителям нравился «Рамакиен»? Поэтому они назвали тебя Маран?       Это был не тот вопрос, которого ожидала Маран. Она тихо рассмеялась.       — Да. Мои родители жили в горах. Ни телевизора, ни развлечений — только книги, которые кто-то приносил. Больше всего мой отец любил читать «Рамакиен». Сначала они надеялись на сына, поэтому выбрали имя Маран. Когда узнали, что я девочка… — на мгновение её тёмные глаза потускнели. — Они разочаровались. Думали, что дочь не сможет помогать в поле так, как сын. Но всё равно оставили меня и дали то же имя.       Когда ответ прозвучал, дверь для дальнейших вопросов захлопнулась. И тут же открылась другая. Маран наклонилась и поцеловала её, её руки скользнули под рубашку, вдыхая знакомый дорогой парфюм, который предпочитала Гейлин. Гейлин могла быть избалованной, но в постели она была поразительно послушной. Она лежала неподвижно, покорная, ожидая, когда Маран поведёт её.       Маран стянула с неё рубашку, и в глаза бросился острый рисунок рёбер. Её не было всего несколько дней, а эта девушка уже похудела. В её взгляде скрывалась печаль, которую она не могла полностью скрыть. Гейлин напоминала бездомного щенка, попавшего под дождь — мокрого, дрожащего.       Что с ней произошло?       — Пока меня не было, что-то случилось? — тихо спросила Маран, мягко скользя руками. Она провела по её спине и заметила, что следы от трости, которые она оставила, уже исчезли. — Ты сильно похудела, Гейлин. Мой упрямый щенок… ты отказывалась есть?       — Конечно, я изменилась, — ровно ответила она. — Ты оставила меня надолго.       Но её печаль всё равно прорывалась наружу. Маран, прошедшая через многое, закалённая испытаниями, почувствовала, как её сердце сжимается. Вина расплавилась внутри неё, тяжёлая, как слёзы, подступающие к глазам. Она опустила губы к шее Гейлин, целуя снова и снова, словно извиняясь каждым прикосновением.       — Не злись, пожалуйста, — прошептала она, пропуская тёплые пальцы сквозь её волосы. Затем её рука опустилась ниже, расстёгивая последние пуговицы на поясе Гейлин. — Потому что я собираюсь загладить свою вину прямо сейчас.       Маран всё угадала. Уже несколько дней Гейлин почти не ела. Она лежала в постели целыми днями, вставая только затем, чтобы отвезти или забрать Доккэу из школы, или провести с девочкой пару часов: сводить её за сладостями и почитать ей сказки. Если бы не ребёнок, Гейлин, вероятно, вообще не покидала бы кровать.       — Что с тобой, Гейл? С самого Дня матери ходишь, как побитая собака.       — Я уже подала заявление на больничный, мама.       — Да, я вижу, что ты больна. Я не спрашивала, оформила ли ты бумаги — я спросила, что с тобой.       Из-за того что она отказывалась есть и сбила режим, её иммунитет рухнул. Последствия не заставили себя ждать этим утром. Головная боль, боль в горле, заложенный нос и высокая температура.       У Маран оставался ещё один день отпуска, и она взяла его сегодня. Ни формы, ни работы в школе, но оставаться дома с Гейлин оказалось не легче, чем работать.       — Я не хочу есть, леди Маран. Пожалуйста, убери это.       Иногда под началом строгой старшей экономки работать казалось проще, потому что, когда Гейлин болела, её упрямство взлетало до небес. Но и Маран не привыкла отступать.       — Сядь, Гейлин. Не заставляй меня считать до трёх. — Её строгий тон поднялся, отвечая на упрямство, лежащее в постели. Не зря её когда-то называли «леди». Дело было не только в богатстве, но и в природной властности. Она могла бы управлять сотнями, даже тысячами людей, не прилагая усилий.       — Можешь не ругать меня? Я болею. У меня темпeратура.       — Это жар, — твёрдо поправила Маран.       — Я это и сказала, — пробормотала Гейлин, её голос был приглушён. — Я лежу тут с температурой…       Она застонала, нос был заложен, в ушах звенело, глаза наполнялись слезами. От жара или от грусти — понять было невозможно.       Завтрак и обед она ела сквозь слёзы. Ела только если Маран сама готовила и приносила ей еду, кормя с ложки, как больную собаку, которая смотрит только на своего хозяина. Даже лежа больной, она не перестала целовать руку Маран. После еды и лекарства она потянула её за собой, усаживая на кровать.       — Неважно, болела ли я в Швеции или здесь, в Таиланде, — она снова и снова касалась губами тёплой руки Маран, а затем прижала её к щеке, — рядом со мной никогда никого не было. Расскажи мне сказку, леди Маран. Я хочу слышать твой голос.       — Я знаю только северные тайские сказки.       — Я хочу их услышать.       Нос Гейлин был слишком заложен, чтобы различать запахи, но её сознание всё равно улавливало аромат голоса Маран. Она закрыла глаза, вдыхая жасмин, смешанный с ландышем — сладкий запах сказки на ночь, рассказанной этим опьяняющим голосом. Это было так знакомо.       Вскоре Гейлин уснула. И во сне она увидела себя сидящей в чёрной машине. У их семьи никогда не было такой, но она помнила, что когда-то такая существовала. Она смотрела на спинку водительского сиденья. Её мать, глубоко беременная, сидела рядом с ней, а отец вёл машину. На переднем пассажирском месте никого не было.       — Ты всегда решаешь проблемы молчанием, не так ли? — сказала мадам Кингкэу отцу на английском. Её мать не говорила по-шведски, а отец не говорил по-тайски. — Сколько раз мне повторять — я ненавижу, когда мне отвечают молчанием. Это твой последний шанс, Эрик. Если ты не заговоришь, эта поездка бессмысленна. Она не спасёт наш брак.       И во сне её отец снова ничего не сказал. Должно быть, это стало последней каплей для её матери, и последней надеждой для Гейлин, которая тогда оборвалась. Так Гейлин увезли из Таиланда. Когда развод был завершён, её мать выбрала Кави. Её — нет.