Великая Гейл / The Great Gail (тайская gl-новелла)

      — Можно войти? —прозвучал за дверью знакомый голос, за ним последовал стук. Маран вздрогнула и проснулась. Она даже не заметила, когда задремала рядом с больной девушкой. Быстро поднявшись с кровати, она открыла дверь неожиданному гостю. Но на самом деле, стоило двери распахнуться, как загадки не осталось.       — Джей.       На пороге стояла доктор Четасик. Маран заставила себя улыбнуться — она знала эту женщину ещё с тех времён, когда перед её именем стояло «мисс», задолго до того, как оно стало «доктор», как она всегда мечтала.       — Добрый вечер, Маран, — Четасик улыбнулась в ответ. — Мадам Кингкэу попросила меня проверить Гейлин. Сказали, у неё высокая температура. Это… та самая комната?       — Да. Она сейчас спит. Только что пообедала, приняла лекарства и снова легла.       — Пообедала? — Четасик приподняла бровь, взглянув на часы. — Сейчас пять вечера.       Что?... Неужели время так быстро пролетело?       Маран смогла лишь снова натянуть вежливую улыбку. Рядом с этой младшей она всегда чувствовала странную неловкость. Четасик была младше на пять лет, но с тех времён, как училась в средней школе, была выше её на пару сантиметров.       Когда случился тот случай пять лет назад, доктор Четасик сделала всё возможное, чтобы помочь. Она оставалась рядом, как преданная младшая подруга, до самого конца. Ещё девочкой Четасик знала, что Маран любит рисовые крекеры и сахарные фигурки — вещи, которые её бедная семья не могла себе позволить, и каждый раз, когда её семья ездила в город, она привозила их для Маран.       Всегда было ясно, что Четасик чувствует. Она была стойкой, больше, чем кто-либо, кого Маран знала. Тот, кто окажется рядом с ней, будет по-настоящему счастлив. Но это никогда не была Маран. Ни тогда, ни сейчас, ни когда-либо. Она могла видеть в Четасик только младшую сестру, сколько бы та ни ждала.       Они поцеловались лишь однажды — два года назад, вскоре после того, как Маран переехала в Бангкок, когда Четасик попросила дать ей шанс. Поцелуй был не плох, в нём было чувство. Но потом Маран тайно плакала, осознав, что для неё Четасик — не более чем сестра. Чем добрее та была, тем сильнее становилось чувство вины. Поэтому Маран отстранилась. И Четасик, похоже, поняла — она тоже отступила, достаточно далеко, чтобы не причинять Маран ещё больше боли. Потому что Четасик была хорошим человеком. Маран любила и уважала её больше всех, гордилась ею, как родной сестрой.       — Леди Маран… — зашевелилась пациентка, сонно моргая. Её выражение тут же испортилось, как только она увидела, как доктор Четасик входит с медицинской сумкой. Почти выпустила когти, но сдержалась.       — Как вы себя чувствуете, мисс Гейлин?       Как бы сильно ей ни хотелось сорваться, у Гейлин хватало гордости и здравого смысла этого не делать. Она не была ядовитой змеёй, готовой укусить… Вместо этого она перечислила симптомы: боль в горле, жар, и даже оттянула ворот, чтобы врач могла послушать лёгкие и сердце. И в этот момент Четасик замерла, не сумев скрыть вспышку в глазах. Под тканью блузы Гейлин были видны синяки. В комнате было темно из-за занавесок, и врачу пришлось посветить фонариком, чтобы убедиться. И всё оказалось именно так, как она боялась. Это были не высыпания и не болезнь. Просто синяки. И всё же её сердце забилось быстрее, с нарастающей тревогой.       Когда она обернулась, чтобы взглянуть на Маран, та уже ушла. Дверь в спальню была приоткрыта. Несомненно, она пошла за чаем и сладостями для гостьи, как и положено хорошей экономке.       Будучи врачом, Четасик умела держать эмоции под контролем. Даже на грани жизни и смерти её руки и лицо оставались спокойными.       — Похоже на обычную простуду на фоне ослабленного иммунитета. Я выпишу рецепт. А что касается этих следов… — она выдохнула неровно, её рука с ручкой на мгновение напряглась. — Если хотите, могу назначить мазь от синяков.       — Не нужно, доктор, — Гейлин гордо подняла подбородок. — Даже если я её использую, леди Маран просто оставит новые.       Четасик не нужно было больше слов, чтобы понять — Гейлин знала хотя бы часть их истории с Маран. Она не могла сказать, насколько много, но достаточно, чтобы осознать печальную правду: она годами любила старшую безответно.       Маран вернулась с чаем и пирожными. Лицо Четасик оставалось спокойным, вежливым, мягким, как у врача, сообщающего плохие новости семье пациента.       — Было бы хорошо, если бы ты вывела мисс Гейлин подышать свежим воздухом, Маран. Сейчас хорошее солнце. Немного движения поможет ей быстрее восстановиться.       — Поняла. А ты, Четасик? У тебя есть планы на вечер?       — Нет. Я свободна.       — Тогда пойдём посидим с нами в саду. Мы так давно не разговаривали.       Леди Маран!       Гейлин чуть не превратилась в бешеную собаку прямо на месте. К счастью, Маран вовремя надела на неё поводок и вывела в сад, как и советовала доктор. После долгого времени в помещении её тело действительно чувствовало слабость.       Вечернее солнце заливало сад мягким золотым светом. Гейлин мрачно сидела на качелях в одиночестве, украдкой поглядывая на Маран и Четасик, которые разговаривали неподалёку на мраморной скамье. Она изо всех сил пыталась подслушать, но их слова сливались в тишину…       — Я слышала, ты ездила в Чиангмай, Маран. Значит, в итоге ты так и не смогла порвать с ним, да? Тогда какой смысл был переезжать в Бангкок? Ты ведь хотела свободы от него?       — Но я многим ему обязана. Я не могу просто отвернуться от человека, который помог мне выжить.       — Чем именно ты ему обязана? Ты вышла за него в семнадцать. Он бесчисленное количество раз издевался над тобой — его вспышки гнева, его насилие. Разве двадцать лет служения ему не погасили этот так называемый долг? Ты не представляешь, как мне больно смотреть, как ты тонешь рядом с этим человеком. Тот шрам на твоей левой руке — я сама его обрабатывала, помнишь?       Голос Четасик дрогнул, глаза наполнились влагой. Её взгляд скользнул к правой руке Маран, возвращаясь к тому дню семилетней давности. Тогда она ещё работала врачом в провинциальной больнице Чиангмая. Маран и Пхот поссорились на кухне. Мужчина ударил её, а затем прижал её хрупкую руку к раскалённой сковороде, удерживая её там, пока она кричала — наказание, чтобы она запомнила… никогда больше не повышать на него голос.       Маран так и не обратилась в больницу. Когда Четасик узнала об этом, она примчалась сама и обработала ожог. Она много раз пыталась вытащить Маран из этого, но безуспешно. Не потому что Маран была слабой, а потому что она была пленницей в браке, в том доме, на той кухне. Пхот отрезал её от мира, боясь, что если у неё появится шанс, она уйдёт от него.       — Четасик… — голос Маран дрогнул. — Хорош он или плох, но Пхот всё равно единственный кровный родственник, который остался у Доккэу. Не забывай, что именно он её отец, а не я. Если однажды Доккэу станет достаточно взрослой, чтобы понять правду, я хочу, чтобы это её утешило… чтобы она знала, что у неё есть родная кровь. Что у неё есть отец, даже если у неё нет матери.       Гейлин не услышала ни слова. Она прижала пальцы к вискам, думая лишь о том, почему её мать сделала задний двор таким невыносимо большим.       Наконец, словно небеса сжалились, прибыло подкрепление — её младшая сестра Кави вернулась с работы, за ней следовал пёс Дум и вся так называемая «Банда Объединённых Наций», якобы пришедшая навестить больную. А точнее...       — Пропали на несколько дней, мисс Гейл? — крикнул кто-то из них, явно больше чтобы задеть Гейлин, чем утешить. — В художественном классе так тихо без вашей старинной музыки из радио. Мы соскучились, вот и пришли. А ещё мистер Чамин передаёт привет.       — Как ты сегодня, дорогая сестра? Тебе лучше? — Кави подняла пакет с угощениями. — Я принесла тебе твои любимые каном вонг из той кондитерской, которую ты любишь.       Каном вонг — это традиционная тайская сладость, похожая на маленький пончик, жареный в масле и покрытый карамелизированным сахаром.       — У твоей сестры всё ещё болит горло, Кави, — прозвучал нежеланный голос той, кого Кави ненавидела больше всех на свете. Доктор уверенно подошла ближе. — Ей сейчас нельзя есть ничего жареного. И эта сахарная глазурь только усилит раздражение.       Она врач или полицейский?       Если бы не Маран, сидящая с достоинством на мраморной скамье в нескольких шагах, Кави, возможно, уже приказала бы Думу укусить доктора за ногу. Но не повезло. Дум обожал Маран, даже больше, чем Кави, которая растила его с щенячьего возраста. Стоило ему её увидеть, как он бросился к ней, бешено виляя хвостом, и сейчас было то же самое.       Кави слегка потянула Четасик за рукав, наклоняя её, чтобы прошептать. Несмотря на то что обе были наполовину шведками, как и Гейлин, гены роста обошли Кави стороной — она была ниже тайской врачихи.       — Ты же это видела, да? Маран и моя сестра явно неравнодушны друг к другу. — Её голос стал ещё тише. — Отступи, доктор. Чем сильнее ты стараешься, тем жалче это выглядит. И потом — преследовать её значит нарушать третье предписание буддизма, знаешь ли.       Рука Четасик сжалась, но лицо осталось спокойным, невозмутимым.       — Из всех людей, мисс Кави, именно вы последняя, кто должен говорить о третьем предписании, — она едва заметно улыбнулась. — Гейлин гордая. У неё есть достоинство. Не думаю, что она смогла бы это вынести… если бы узнала, что её единственная сестра играет роль другой женщины в отношениях с моей подругой.       — …       — Но не волнуйтесь. Клянусь вам, с тех пор как я узнала о вашей связи с моей подругой, я никому об этом не сказала. И не скажу.       Кави почувствовала себя так, будто стоит на краю обрыва. У неё было две причины ненавидеть Четасик. Во-первых, та постоянно поучала. Когда у её матери поднималось давление, доктор Четасик говорила вежливо, но с оттенком назидания, и Кави не выносила, когда кто-то разговаривал с её матерью свысока, даже врач.       Во-вторых, она знала слишком много. Она знала об их связи. Потому что тот человек, с которым Кави встречалась — тот, ради кого она стала «другой женщиной», — был близким другом Четасик. И всё же доктор молчала, храня этот секрет как заряженное оружие, ожидая подходящего момента.       Кави стремительно вернулась в дом, громко объявив бабушке, что принесла каном вонг. Хотя на самом деле она несла их для своей дорогой сестры.       На большой деревянной качели Гейлин сидела ещё более надутой, чем прежде, теперь окружённая учениками в бордовых формах. Вся «Банда Объединённых Наций» собралась, притащив банальные подарки вроде бутылок с напитком из птичьих гнёзд. Вряд ли они покупали это сами, наверняка поручили дворецкому.       — А где Нуппхон? — спросила Гейлин, но в ответ получила лишь резкий взгляд Фрейи.       — С чего это вы о ней спрашиваете?       Какая собственница.       — Просто интересно. Обычно она везде за тобой хвостом ходит.       — Она занята — помогает мистеру Пхавину, — ответила Ли Пинг, слегка толкнув качели, на которых сидела Гейлин, будто помогая, хотя это больше походило на грубость.       — Мистер Чамин сказал, что у вас есть и бакалавр, и магистр по музыке, и что вы прекрасно играете на гитаре, — сказала Фрейя, присев рядом с кустом хищных растений. — Тогда почему вы не выступили на День матери? Вы просто исчезли, будто отвернулись от всего этого.       — …       — Наверняка что-то случилось, да? Что-то настолько сильное, что разрушило ваше состояние. Одно только упоминание гитары причиняло такую боль, что вы рвали струны и исчезали на несколько дней.       — Ты пришла навестить меня или посыпать соль на рану? — резко ответила Гейлин, качели закачались, и у неё закружилась голова. — Я не в настроении. Если ты пришла издеваться, просто оставь этот напиток и убирайся из моего дома.       — Вы злитесь, потому что та доктор подкатывает к мисс Маран? — вмешался Найджел, осматривая сад. — Если подумать, они и правда выглядят очень близкими. Будто знают друг друга вечность.       С каждым его словом лицо Гейлин темнело всё сильнее. Фрейя поспешно вмешалась, протянув руку за листом бумаги у Эсти, а затем передала его Гейлин.       — Поехали с нами на медитационный ретрит, мисс Гейл. Три дня, две ночи. Его организует буддийский клуб, всё бесплатно для учеников и сотрудников. Будут лекции, философия, практика — будете покорять свои желания. Кто знает? Может, даже достигнете нирваны — бах, и всё.       Швакорн Интернешнл не был ни христианской школой, ни буддийской. Ни одна религия не имела приоритета, но было множество клубов для верующих и ищущих. Время от времени проходили заявки на финансирование подобных лагерей и выездов.       — Я не поеду. — Честно говоря, Гейлин вообще не хотела вставать с постели. — И почему ты едешь, Фрейя? Ты что, буддистка?       — Вовсе нет. Но Нуппхон — да, а я вызвалась помочь клубу с организацией. Волонтёрские часы, знаете ли, очень ценятся, как будто ты целую неделю рынок подметала.       — Всё ещё отрабатываешь ту выходку с пирожными с травкой?       Фрейя закатила глаза.       — Если мы позовём мисс Маран, вы ведь тоже поедете, да?       Гейлин резко повернулась, сверкая глазами, её щёки вспыхнули от возмущения.       — Ты думаешь, моя жизнь крутится вокруг леди Маран? Очнись! Ты вообще знаешь, кто я такая, в каком положении я родилась? Моё слово — закон. То, что я сказала, окончательно. Я не беру свои слова назад.       — Понятно, — кивнула Фрейя.       Скоро увидим.