Великая Гейл / The Great Gail (тайская gl-новелла)

      Гейлин Оделл       — Нуппхон отказывается со мной разговаривать! — Фрейя не умолкала ни на секунду с тех пор, как ворвалась в класс.       Было около одиннадцати утра, а я откинулась назад, слушая радиопередачу о мировой экономике. Компания Фрейи пришла просить разрешения воспользоваться художественным кабинетом, который сейчас пустовал. Как только «Банда Объединённых Наций» во главе со своей угрюмой предводительницей вошла внутрь, трое учеников, сидевших там, вежливо извинились и быстро ушли.       — И какое это имеет ко мне отношение? — спросила я, раскрывая новый веер из тайского шёлка и любуясь его узором. — Ты опять сказала что-то неприятное. Вот Нуппхон и не хочет с тобой говорить.       Чамина в классе не было. Он ушёл примерно полчаса назад, сказав, что у него встреча — он должен расписать стену в музыкальном классе наверху. Я вызвалась остаться и присмотреть за кабинетом.       — Это неправда! Я всегда так говорю. Просто Нуппхон в последнее время ведёт себя странно, вообще со мной не разговаривает!       — Вообще-то она ни с кем не разговаривает, не только с тобой, — сказала Ли Пинг, снимая с полки свою кривоватую глиняную чайничку и ставя её на стол, чтобы начать раскрашивать. Найджел и Эсти сделали то же самое. Эти дети всегда отставали, поэтому пробирались сюда в свободное время, чтобы успеть закончить проекты до срока.       — Ты знаешь, что с ней, Ли Пинг? Почему она такая подавленная? — нахмурилась Фрейя. — После того медитационного лагеря она вроде была нормальной. Мне кажется, всё началось только на этой неделе.       — А с чего ты взяла, что она подавлена? — спросила я.       — Обычно она каждый день доедает свой ланчбокс. Иногда даже ест часть моего. А сейчас почти ничего не ест. Всё равно готовит обеды, чтобы я покупала, но сама почти не трогает. И фруктовое молоко — раньше, когда я покупала, она сразу выпивала. А теперь оставляет, пока почти не испортится.       — Я даже спрашивала у других стипендиатов, — сказала Эсти, поднимая взгляд от своей глины. — Они тоже почти с ней не разговаривают. Она всё время помогает мистеру Пхавину.       Опять это имя. Я нахмурилась, выключила радио и выпрямилась. Если я правильно помнила, Пхавин — тот самый учитель музыки, о котором Нуппхон говорила, что он слишком уж дружелюбен со студентами и спокойно остаётся с ними наедине в классе.       Фрейя и её компания продолжали болтать, раскрашивая свои чайнички. Я наблюдала за их процессом ещё с прошлой недели — от лепки до обжига, а теперь до росписи.       — Подожди, нам не хватает цвета, — сказала Ли Пинг, почесав щёку испачканной в краске рукой, оставив на лице зелёный след. — Жёлтый закончился. Вы не знаете, где он, мисс Гейл?       — Откуда мне знать, — холодно ответила я, пока не почувствовала на себе их «петушиные» взгляды. — Почему вы на меня так смотрите? От этого жёлтая краска не появится.       — Но вы помощница мистера Чамина. Если здесь что-то пропало, вы должны нам помочь.       Какие же они надоедливые…       В конце концов мне надоело спорить. Закатив глаза, я взяла телефон и позвонила Чамину. Он ответил почти сразу.       — Что случилось, Гейл?       — Ли Пинг говорит, что пропала жёлтая акриловая краска. Ты не знаешь, где она?       — Может, в крайнем правом шкафу? Попробуй открыть.       Я снова закатила глаза от того, что мной командуют, и с ленивым вздохом встала с тикового подиума, чтобы проверить. Подойдя к шкафу, я держала телефон у уха и вдруг услышала мягкий, знакомый голос.       — Осторожнее, Чамин.       Маран.       Моя рука замерла на полпути. Этот аромат — я будто могла его почувствовать, даже не находясь рядом с ней. Как будто у меня появился невидимый хвост, который тут же задвигался, и невидимые уши, насторожившиеся, как у собаки, услышавшей голос хозяина.       — Маран с тобой? — спросила я.       — Да. Сегодня она дежурит в верхнем корпусе, — ответил он. — Помогает мне убрать то, что я разлил. Хочешь, скажу ей, что ты по ней скучаешь?       Чамин знал о нас с Маран, так же как я знала о нём и моём водителе. Для меня Камкхао давно перестал быть просто безликим человеком, который всё время просит нарисовать ему что-то. Я не знала, насколько глубока их связь, но подозревала, что это уже далеко не просто дружба. В конце концов, когда я просила Камкхао принести мне чай, он всегда приносил закуски и для Чамина. Мои отношения с Маран всё ещё не были определены. Но мы всё чаще были вместе, деля роль матери для Доккэу. Она была прекрасна, бесконечно внимательна, никогда ничего не требовала, ни разу ни о чём меня не просила. В отличие от меня, которая требовала от неё слишком многого.       Прежде чем я успела ответить Чамину, в трубке раздался резкий звон струны арктоп-гитары. Мои брови тут же сошлись, и я проигнорировала крик Ли Пинг о пропавшей жёлтой краске.       — Кто играет на гитаре, Чамин?       — Мистер Пхавин. Он просто настраивает её.       Просто настраивает? Для этого не нужно было выпендриваться приёмом hammer-on. Это был эффектный приём, чтобы поднять ноту одним касанием.       Моя челюсть сжалась до боли, внутри поднялась тьма от мысли, что он может красоваться перед кем-то. А когда я вспомнила, что Маран в той же комнате с ним, я сразу же сбросила звонок. Жёлтая краска оказалась глубоко задвинута в шкафу. Я вытащила её, бросила на стол перед Ли Пинг и развернулась к выходу.       — Не устраивайте беспорядок. Я скоро вернусь.       — Подождите, куда вы идёте, мисс Гейл?       Я проигнорировала вопрос. Полубегом, почти на ходу, я направилась к лифту и поднялась на верхний этаж. Сердце билось громче всего вокруг. Казалось, оно вот-вот прорвётся сквозь грудь, когда я осознала, что иду к музыкальному кабинету. Хрупкое стекло, которое я только начала собирать, теперь балансировало между тем, чтобы снова разбиться, и тем, чтобы стать целым.       «Ты не можешь отделить работу от личной жизни, Гейлин? — голос моего бывшего товарища по группе насмешливо прозвучал в голове. — Твоя девушка всего раз переспала с нашим барабанщиком, а ты полностью слетела с катушек. Ты даже играть больше не могла».       «Чего ты хотела, избалованная принцесса? Из-за твоего каприза ты ушла, и группа пострадала. Чего ты тогда добивалась, принцесса?»       Нет.       Я ничего не требовала. Но, возможно, тогда требовала.       Может, я умоляла вернуть всё, как было. Ту справедливость, на которую, как мне казалось, я имела право. Почему виновный ушёл с тем, что ему нужно? Адриан, наш барабанщик, продолжал играть, будто ничего не случилось даже после того, как переспал с моей (бывшей) девушкой и разрушил всё.       «Это была случайность, Гейлин. Постарайся быть более понимающей», — сказал он тогда, будто не сделал ничего плохого. — Мы оба были пьяны, я и Элина. Мы не хотели, чтобы так вышло».       Однажды, когда мне было пятнадцать, я почувствовала запах человеческого трупа. Я пришла играть в квартиру своей лучшей подруги в центре Стокгольма. В тот день странный запах проникал из соседней квартиры. Кислый, горький, солёный на языке. Сначала мы подумали, что кто-то испортил мясо. Но на следующий день приехали службы. Тогда мы узнали, что мужчина средних лет, живший рядом, умер от внезапного сердечного приступа ещё три дня назад.       Господи… Я прижала руку к груди.       Как трагично.       Сколько бы лет ни прошло, этот запах всё ещё живёт в моей памяти. В этом мире нет ничего более тёмного, чем запах того, что было живым… и стало мёртвым. Этот запах стал звучанием моей гитары после того, как моя бывшая предала меня с участником группы. Я до сих пор не могу объяснить, что почувствовала в тот момент, когда Элина призналась. Слова исчезли. Я лишь наблюдала, как мой мир рушится у меня на глазах.       «Депрессия нарушает химию мозга и иногда меняет восприятие», — объяснил психиатр в Швеции. — Поэтому гитара, на которой ты играешь, может казаться источающей неприятный запах. Это идёт оттуда».       Сотни мыслей переплелись с миллионом эмоций, пока меня резко не вернуло в реальность — дверь музыкального класса распахнулась, и резкий запах краски ударил в лицо.       — Гейл! — Чамин обернулся, удивление мелькнуло в его глазах, когда он увидел меня. — Разве ты не должна была присматривать за художественным классом? Передумала?       В кабинете западной музыки было множество инструментов, но тот, который я знала лучше всего как старого товарища из прошлого, находился в руках молодого преподавателя. И когда мой взгляд наконец прояснился, я поняла, что в комнате не только Пхавин, Чамин и Маран. Там была ещё и девушка студенческого возраста.       — Танцовщица, — пробормотала я, сузив глаза. Она нервно рассмеялась.       — Меня зовут Пхапрэ, — напомнила она. — Вы тоже здесь преподаёте, мисс Гейлин? Какое совпадение. Я выпускница, мистер Пхавин пригласил меня провести беседу для студентов, которые хотят изучать тайский классический танец, как и я.       — Вы знакомы? — спросил Пхавин, его левая рука лежала на грифе арктоп-гитары, пальцы отбивали ритм, а взгляд метался между мной и Пхапрэ, словно судья, взвешивающий дело.       — Да, — улыбнулась девушка. — Я однажды выступала в доме мисс Гейлин.       Чамин отступил от почти завершённой росписи на стене, отложил кисть и потёр руки.       — Мне лучше смыть это, пока не засохло, потом будет трудно оттереть.       — Я тоже пойду, — Пхапрэ подняла руку с лёгким смехом. — Я случайно испачкалась краской.       В итоге в классе остались только трое: я, Пхавин… и Маран, которая стояла на коленях, вытирая с пола капли краски.       Мой взгляд скользнул к ней. Пот блестел на её изящном лице, и моя рука сжалась в кулак. Всё внутри тянуло меня подойти, стереть его. Но я не двинулась. Она никогда не одобрила бы такую неосторожность на людях.       Пхавин спокойно отключил гитару. Он заговорил со мной, ни разу не обратив внимания на Маран, будто её здесь вовсе не было.       — Итак, мисс Гейлин, что вы думаете?       Я нахмурилась.       — О чём?       — О Пхапрэ, в роли танцовщицы. Вы одобряете? — его улыбка была тёплой, голос мягким, но я не почувствовала ничего. — Вы выбрали правильного человека. Когда она была здесь стипендиаткой, Пхапрэ была одной из лучших.       — Одной из лучших, — холодно повторила я.       — Именно, — он вернул гитару на подставку. — Вы и сами это видите. Она красива и у неё отличная фигура.       Даже рука Маран на мгновение замерла. Она бросила на него взгляд искоса, но он её не замечал. Для него она была всего лишь фоном.       — Вы всегда так говорите о своих учениках? Может, мне стоит сообщить матери, что у нас здесь работает такой человек?       — Успокойтесь, мисс Гейлин. Вы слишком всё усложняете. Я всего лишь сделал комплимент. Я люблю своих учеников как собственных детей — спросите кого угодно. Я не какой-то извращенец. Никого не домогался. Напротив, я всегда поддерживаю стипендиатов.       — Вот как?       Нуппхон тоже была стипендиаткой. Значит, у меня оставалось два варианта: либо он действительно добрый учитель, помогающий нуждающимся, либо двуличный хищник, охотящийся на наивных студентов, которым нужна опора.       — Пхапрэ играет на гитаре только потому, что я её научил. Вы понимаете, что учить девушек играть сложнее, чем парней?       — В каком смысле? — мой большой палец провёл по мозолям на кончиках левой руки — следам долгих лет за струнами. Сколько бы крема я ни использовала, они не исчезали.       — Если я скажу, вы назовёте меня сексистом. Но это не так. Исследования показывают: у мужчин более логичное мышление. Они выносливее, лучше концентрируются, легче запоминают ноты и дольше практикуются, не уставая.       Я закрыла глаза, сжимая челюсть так сильно, что стало больно. Жар поднялся к лицу, кровь закипела от ярости. Вспышкой пронеслись воспоминания — часы практики, каждая нота выучена, каждая техника доведена до совершенства. Если бы не это проклятое предательство, ввергшее меня в депрессию, я бы до сих пор играла. Ярость шипела в ушах, как кипящая вода. Я шагнула вперёд, сорвала со стены акустическую гитару. Я слышала голос Маран — резкий, пытающийся вернуть меня в реальность. Но было уже поздно.       — Давай, сыграй, — сказала я, сунув инструмент Пхавину в руки. — Сыграй что-нибудь для меня. Побалуй меня.       Он на долю секунды замер, затем его лицо исказилось раздражением, будто он хотел бросить мне вызов. Но, вероятно, помня, что я дочь владелицы школы, он резко выдохнул, сдержался и начал играть соло так, как я наполовину попросила, наполовину приказала.       Каждый удар пульса отдавался во мне, словно крик кипящей ярости. Каждая нота, сорвавшаяся с его гитары, несла знакомый запах, будто я снова встретила старого друга, самого важного в моей жизни, давно потерянного. Пока он играл, я мысленно отмечала его ошибки. Он пытался продемонстрировать сложные приёмы, но огрехов было достаточно.       Когда музыка закончилась, исчезло и её тепло. Я вдохнула и коротко, сухо рассмеялась. Странно, как такого простого смеха оказалось достаточно, чтобы разрушить его самообладание.       — Над чем вы смеётесь? — его голос стал резким, он поднялся и сунул мне гитару. — Раз уж вы такая талантливая, сыграйте сами. Покажите мне, маленькая вундеркиндка.       Гитара в его руках могла с таким же успехом быть заряженным пистолетом. Моё тело застыло. Ярость, которая ещё секунду назад кипела во мне, вдруг погасла, сменившись страхом. Перед глазами возникло стекло, покрытое бесчисленными трещинами, готовое снова рассыпаться. Тело онемело от боли от осознания правды: я больше не могу играть. Как бы сильно ни хотела.       — Значит, на это и способна дочь владелицы школы? Только болтать? — он усмехнулся, глухо и злобно.       Тяжесть моего опыта, моей страсти, двух дипломов давила на меня, насмехалась, напоминая, что всё, к чему я стремилась, теперь ничего не значит. Ярость снова вспыхнула. Я сжала кулаки так сильно, что они задрожали.       — Даже если я не могу играть, это не делает твои слова правдой.       — Вы идеальный пример того, как женщинами управляют эмоции. Я говорю факт, который вам не нравится — и вы не выдерживаете. Бросаете мне вызов, хотя прекрасно знаете, что я учитель музыки. Разумеется, я играю хорошо. Именно поэтому женщины не способны принимать решения так же разумно, как мужчины.       — Мужчина, который даже не понимает, что правильно, а что нет, не имеет права говорить о решениях.       — О чём вы вообще? — он запнулся.       — Нуппхон мне рассказала, — сказала я резко, чувствуя, как отвращение поднимается в горле. — Сказала, что вы любите оставаться наедине с ученицами.       Он побледнел. Прижал гитару к груди, словно она могла его защитить.       — Теперь вы ещё и выдумываете, чтобы оклеветать меня? Вы не успокоитесь, да? Я же сказал: я люблю своих учеников как собственных детей. Вы вообще можете сказать, что сделали для них хоть половину того, что сделал я? Оставаться наедине со студентом — какая чепуха!       — То есть этого никогда не было?       Он сжал губы, взвешивая ответ, затем сказал:       — Может, пару раз и было. Девочка заходит, закрывает дверь — и мы оказываемся вдвоём. Я не придавал этому значения, потому что не имел никаких намерений. Понимаете? Но бывает и другое.       Я молчала.       — Бывает, что девочка сама закрывает дверь, потому что хочет остаться со мной наедине. Вы же знаете, как это бывает — дети влюбляются во взрослых. Это нормально.       В этот момент я увидела только красный цвет. Ярость взорвалась, как лава. Я выругалась по-шведски и бросилась вперёд, толкнув его так сильно, что гитара выскользнула из его рук и с грохотом упала на пол. Он в ответ ударил меня по лицу. Всё тело онемело, в левом ухе зазвенело, заполнившись пронзительным писком.       — Гейлин! — Маран вскочила и схватила меня за руку, удерживая, не давая ударить снова.       Её прикосновение было тёплым, её мягкий, ароматный голос удерживал меня на месте. В этот момент дверь распахнулась. Мы все обернулись. Это была Фрейя, спокойно вошедшая в комнату.       — Я уже некоторое время слушаю, — холодно сказала она. — Когда мисс Гейл только что выругалась по-шведски, я могу перевести.       — …       — Она сказала: «Что с тобой, чёрт возьми, не так, ублюдок?»       — Фрейя! — взревел Пхавин, лицо его налилось кровью, в глазах вздулись вены от ярости. Это выглядело пугающе. — Прояви уважение! Я могу тебя отчислить, ты понимаешь?       Пустая угроза. Он забыл, что я стою здесь? Старшая дочь владелицы школы?       — Я так и знала, что дело в вас, мистер Пхавин, — взгляд Фрейи впился в него, острый, как нож. Я никогда не видела её такой ядовитой. — Нуппхон в последнее время тихая, явно что-то её мучает, но она не говорит, что именно. Когда я спросила, она лишь сказала, что почти всё время помогает вам. Скажите, мистер Пхавин, вам не стыдно? Вы учитель. Почему вы не можете справиться со своей работой сами? Почему втягиваете ученицу, чтобы оставаться с ней наедине?       — Она сама вызвалась помогать. Если не веришь — спроси у неё.       — Не стоит моего времени, — Фрейя коротко, холодно усмехнулась. — Я слышала каждое грязное слово, которое вы только что произнесли. И я сообщу об этом в отдел кадров. Спасибо, что так откровенно признались.       В тот день я поняла одну вещь: даже такая «охотничья собака», как Фрейя, готова отдать жизнь, чтобы защитить того, кого считает своим. В итоге всё закончилось тем, что Пхавин, кипя от ярости, вылетел из класса. Он, должно быть, понял, что Фрея говорит серьёзно — не позже завтрашнего дня его уже будет ждать звонок из отдела кадров школы.       Маран вывела меня из кабинета, настаивая, чтобы отвести меня в медпункт. Нижняя губа у меня была разбита. Мы остановились у старой кладовой. Медпункт был этажом ниже, но я упрямо отказалась двигаться. Левая сторона лица пульсировала и немела.       Адская боль.       — Почему ты такая вспыльчивая, Гейлин? Я долго сидела и слушала, не вмешиваясь, потому что думала, у тебя хватит зрелости и терпения справиться с этим лучше.       Я тихо заскулила, как ребёнок, которому не дали сладкого. Вполне уместно — Маран раньше управляла работниками в поместье. Неудивительно, что она так чертовски хорошо умеет отчитывать. Я надулась, кровь всё ещё сочилась из губы, и наклонилась, уткнувшись лицом в её плечо. К моему удивлению, это сработало. Она не отстранилась, позволив мне прижаться к ней. Лёгкий аромат её кожи успокаивал боль. Она продолжала отчитывать меня за то, что я бросилась вперёд, не подумав. Но её руки всё так же мягко держали меня за плечи — удерживали, поддерживали, полные тревоги, даже если слова были резкими.       — Леди Маран… — прошептала я, поднимая голову и глядя в её прекрасные глаза.       Вокруг никого не было — у кладовой стояла тишина. Я наклонилась ближе, собираясь украсть поцелуй, чтобы приглушить боль. Но она отстранилась и игриво ущипнула меня за талию, словно насмехаясь.       — Нет.       — Почему? — возмутилась я. — Потому что я сейчас выгляжу плохо? Из-за отпечатка ладони и крови? Ты не хочешь целовать меня такой?       — Дело не в этом.       — Тогда в чём?       Она вздохнула. Я вглядывалась в её глаза, жадно ожидая ответа. Моя рука откинула её короткие волосы за ухо. Она смотрела на меня спокойно, с той же сдержанной грацией, даже в форме домработницы.       — У тебя губа разбита… — её тёплая ладонь легла на мою щёку, большой палец мягко коснулся рта. — Если я поцелую тебя и случайно укушу, ты выдержишь?       Наверное, мои глаза засветились, как у щенка — как она всегда надо мной подшучивала.       — Смогу, — тихо ответила я. — Мне бы даже понравилось. Так же, как когда ты бьёшь меня розгой, оставляешь синяки, а потом перед сном мажешь их мазью.       Маран тихо усмехнулась, явно развеселённая моим ответом. Она позволила мне поцеловать её в щёку, но прижала палец к моим губам, не подпуская к своим.       — Не здесь. Это школа, большой щенок.       — Это не проблема. В моей старой школе все целовались в коридорах.       — Всё равно нет, — твёрдо сказала она и снова рассмеялась, когда я недовольно застонала. — Ты такая навязчивая, Гейлин. Если я снова уйду… ты вообще выживешь?       Я сразу перестала жаловаться. Посмотрела на неё почти умоляюще.       — Тогда не уходи. Не уходи больше.       — Я не могу.       — Леди Маран, — сказала я, схватив её за руки, крепко сжимая их и не отводя взгляда. — Скажи, почему ты так часто должна возвращаться в Чиангмай?       Она замешкалась. Это был не первый раз, когда я пыталась пробиться сквозь её защиту, и она это знала. Но на этот раз она доверилась достаточно, чтобы позволить ей ослабнуть.       — У него никого не осталось… кроме меня.       — …       — В прошлый раз я уехала на неделю, потому что была годовщина смерти его родителей. Он попросил меня съездить на их могилы, сделать подношения за него, потому что сам не мог.       Я на мгновение опустила взгляд, затем резко подняла его снова.       — Ты сделала это только из жалости? — мой голос дрогнул. — Или… потому что всё ещё любишь его?       Её руки похолодели. В её глазах мелькнул страх, но под ним — сила, всё, что только может собрать в себе женщина.       — Даже несмотря на то, что в конце он мне изменил, даже несмотря на то, что я больше его не люблю, он всё равно отец Доккэу. У неё есть только он.       — А ты спрашивала у самой Доккэу, нужен ли он ей вообще как отец?       — …       — Я знаю, ты хочешь дать своей дочери лучшее. Но иногда нужно спрашивать ребёнка, чего он сам хочет.       Маран была связана с бывшим мужем с семнадцати лет. Он наверняка годами внушал ей зависимость. Такие люди не могут представить себе жизнь без того, кто их ломал. Но тут...       Прежде чем она успела ответить, раздался голос.       — Гейлин, — голос, который я знала лучше всего. Тот, что пах лимоном и малиновым джемом.       У меня перехватило дыхание, тело застыло, будто меня снова ударили.       Элина Бликс. Моя единственная бывшая. Она стояла там и улыбалась.       — Так вот где ты была, — сказала она по-шведски, легко, словно ничего не случилось. — Удивлена меня видеть, дорогая?       Как она вообще сюда попала?