Глава 24. Не забывай Гейл
26 мая 2026 г., 18:00
Маран провели ещё одно обследование, но врачи снова подтвердили то же самое: ничего необычного не обнаружено.
Кави наклонилась, закатывая манжеты своих серо-голубых джинсов. Штаны были немного длинноваты, возможно, старшей сестре они подошли бы лучше. Края были испачканы влажной землёй и грязью. Постоянная работа с растениями неизбежно оставляла такие следы. Многие считали грязь неприятной, но Кави она нравилась. Прикосновение земли успокаивало её сердце, словно сидение на тёплой почве.
— Что это значит, доктор? — спросила Кави, не поднимая взгляда от джинсов. Она сидела на стуле на первом этаже больницы, наблюдая лишь краем глаза, как врач подошла к кофейному автомату.
— Мисс Кави-эк? — голос Четасик был ровным, когда она опустила руку в карман белого халата и вздохнула. — Простите, я вас не заметила. Если бы заметила, выбрала бы другой автомат.
Кави резко подняла голову, едва не оскалившись на врача.
— Ответьте мне, — она встала, намеренно сравниваясь с ней ростом. — Обследование ничего не показало. Тогда почему Маран потеряла память? Если с ней всё в порядке, почему она всё ещё думает, что только что переехала сюда из Чиангмая? Как будто последние четыре года её жизни исчезли! Когда я спросила, сколько лет её дочери, она сказала — всего один год!
— Мозг — очень хрупкий орган, — ответила Четасик, её чёрные глаза были устремлены на работающий автомат, спокойные, как гладь воды. — Существует множество причин частичной потери памяти. Если это не физическое, вполне возможно, что причина психологическая.
— Ты всё ещё испытываешь чувства к Маран?
Этот вопрос застал Четасик врасплох. Она не ожидала такого прямого удара. Но в конце концов, не увидела смысла лгать.
— Да. Я всё ещё её люблю.
Её ответ был прост и честен. Кави нахмурилась. Она слегка втянула воздух, почувствовав резкий аромат свежего кофе.
— Ты всё ещё её любишь, даже несмотря на то, что она с моей сестрой?
— У одной из моих близких подруг уже есть девушка, и вам она всё равно нравится, разве нет? — сухо усмехнулась Четасик. — Почему бы вам не пойти поговорить с ней? Намтан сегодня на смене.
— Не переводи разговор.
Её маленькие руки, загрубевшие от работы с землёй, сжались так сильно, что задрожали. Медовые глаза дрогнули, и краем зрения она заметила медсестру в белом, проходящую мимо. На долю секунды её сердце сбилось — она приняла её за Намтан, близкую подругу Четасик. Женщину, у которой уже кто-то есть. И женщину, в которую влюбилась Кави.
Кофемашина щёлкнула. Четасик взяла свой стакан и ещё раз взглянула на вторую дочь госпожи Кингкэу, стоящую с недовольным выражением лица. Она невольно подумала: джинсы действительно слишком длинные или девушка просто такая маленькая?
— Прошу прощения, мисс Кави-эк.
С этими словами она ушла, держа в левой руке кофе, а в правой — любовь, которая никогда не была взаимной со стороны Маран.
***
— Как ты себя чувствуешь? Гейлин почти забыла, что голос её отца звучит, как спокойствие тропического леса. Амазонка в Бразилии — дом для более чем двух миллионов видов насекомых. Гейлин часто задавалась вопросом, какой запах имеет этот хор — хаотичный, неистовый, сбивающий с толку, как её собственные чувства сейчас? На неё смотрели голубые глаза её отца. Он казался выше, чем она помнила, и волосы у него стали длиннее, хотя она вернулась из Швеции всего несколько месяцев назад. — Больно, — ответила Гейлин, немного удивившись тому, как естественно ей дался шведский язык. И в то же время он был знаком, как возвращение домой, в место, где она когда-то жила и росла. Её мать стояла рядом, ничего не говоря. — Больнее, чем тогда? — спросил её отец. Гейлин слегка вздрогнула. Она никогда не ожидала, что он скажет ей больше одной фразы. — Тогда было хуже, — призналась она. Тогда, когда она прыгнула со второго этажа. Её отец кивнул, не отрывая взгляда от повязки на её ноге. Эрик Оделл был человеком немногословным, и его лицо почти ничего не выражало. Гейлин никогда не могла понять, что он чувствует, о чём думает. Его неспособность к общению разрушила его брак и оставила след в душе Гейлин, выросшей с отцом, который ненавидел говорить. Даже сейчас, прилетев так далеко ради неё, он говорил так мало. — Если тебе что-то понадобится, скажи мне. — Точно так же, как он сказал больше двадцати лет назад, когда сообщил ей, что ей придётся переехать с ним в Швецию. Эрик ушёл. Он временно жил в доме, не назначив даты возвращения в Швецию. Гейлин с удивлением наблюдала, как её родители стоят рядом и разговаривают, словно старые друзья, встретившиеся спустя годы, хотя, как всегда, больше говорила её мать. Повернувшись к ней, Гейлин тихо спросила: — Отец... любит меня? — Да. Если бы не любил, — добавила мать, — он бы не бросился покупать билет, как только узнал, что ты ранена. Взгляд Гейлин опустился, и слёзы бесшумно потекли по её щекам. — Я... — она вытерла их. — Пойду проверю Маран. После её возвращения домой бабушка и мать решили, что Маран с дочерью должны переехать в главный дом ближе ко всем, чтобы за ними могли присматривать. В конце концов, возлюбленная Гейлин теперь была частью семьи; оставлять её в маленьком доме в дальнем конце сада больше не было смысла. — Кстати о Маран, — сказала госпожа Кингкэу, — раз она переехала, почему бы ей не поселиться в твоей комнате, Гейлин? — Она даже не помнит меня, мама. Если бы ей пришлось спать в одной постели, ей было бы неловко. Я хочу, чтобы ей было спокойно. — Когда твоя нога немного заживёт, почему бы тебе не отвезти её обратно в Чиангмай? В её родной город, может, это поможет вернуть память. И заодно проверишь свою землю. Никто туда не ездил годами. Кто знает, в каком она сейчас состоянии? — Мою землю? — нахмурилась Гейлин. — Какую землю, мама? — Ну как же, участок в сто раев под Чиангмаем, который я тебе подарила! Кави досталась земля в Пхитсанулоке, а тебе — в Чиангмае. Ты разве не помнишь? Когда мы ездили туда вместе, тебе было пять, мы с отцом показали тебе её. Что...? Её слёзы резко высохли, она моргнула в потрясении. Значит, ей всегда доставалось не меньше, чем Кави? — Если мы были равны... — её голос дрожал, хотя она не плакала, — тогда почему ты оставила меня, мама? — Я никогда тебя не оставляла. Ни на секунду, — сказала госпожа Кингкэу, проводя рукой по волосам старшей дочери. — Но твой отец попросил меня не слишком часто с тобой связываться. Он боялся, что ты будешь тянуться к Таиланду и не сможешь привыкнуть к Швеции. Это не значит, что я выбрала твою сестру вместо тебя. Когда мы разводились, мы договорились разделить опеку. И поскольку Кави была новорождённой, я не могла отправить её в Швецию. У меня не было выбора. Когда ты была вне моего поля зрения, моё сердце болело так же, как сейчас болит твоё из-за Доккэу, — её рука опустилась, чтобы вытереть слёзы Гейлин. Гейлин стояла неподвижно, как шестилетний ребёнок, которого впервые утешают во время плача. Впервые рука матери коснулась её головы в тот момент, когда ей это действительно было нужно. Её медово-карие глаза закрылись, впитывая поток безымянных чувств. Пустая лёгкость наполнила её грудь. Тяжёлая ревность, давившая на неё столько лет, медленно отступила, словно старая запертая дверь наконец распахнулась. И через несколько секунд в воздухе разлился аромат жасмина, пиона и ландыша. Тот самый запах, в который Гейлин влюбилась. — Простите, мадам, — Маран подошла с уважением. — Вы не видели Доккэу? Сердце Гейлин дрогнуло, когда она посмотрела на старшую женщину, с повязкой на лбу. — Она в гостиной, леди Маран, — ответила Гейлин. — Пойдёмте, я провожу вас. — Спасибо. Рояль перенесли в гостиную только вчера. Доккэу всё ещё нужно было регулярно посещать психиатра, чтобы следить за её состоянием, но кроме этого серьёзных причин для беспокойства не было. Пока Гейлин решила оставить дочь дома, организовав для неё частные занятия, по крайней мере, пока её сердце не станет крепче. С тех пор как рояль появился в доме, Доккэу словно оживилась. Девочка сидела на скамье, нажимая маленькими пальцами на клавиши так, как её учили Гейлин и Фрейя, и звуки текли от высоких нот к низким. Маран не вошла сразу. Она остановилась и, стоя позади, наблюдала за дочерью, и на её лице расплылась мягкая улыбка. Это был первый раз, когда она видела Доккэу за пианино. Пусть девочка играла простые ноты — для матери это было достижением, сравнимым с чем угодно великим. — Леди Маран, — Гейлин остановилась прямо за ней, её взгляд задержался на чёрных волосах, теперь уже касавшихся плеч. Они так отросли с их первой встречи. — Вы что-нибудь вспомнили? Этот вопрос заставил Маран повернуть голову. Гейлин не могла отвести взгляд от марли, приклеенной ко лбу, куда пришёлся удар. Сердце сжалось так, будто кто-то раздавил его каблуком. Ей всё ещё больно? Почти не задумываясь, она подняла руку, чтобы коснуться, но замерла, поняв, что это может лишь заставить Маран почувствовать себя неловко. — Боюсь, нет, — ответила Маран с лёгкой, неуверенной улыбкой. — Простите. В рамках лечения её ненадолго поместили в психиатрическое отделение. Врачи пришли к выводу, что её состояние вызвано психологической травмой. Когда её голову ударили о пол, всё произошло слишком быстро, чтобы она успела закричать, но они считали, что в тот момент она осознавала, что и она, и её ребёнок в опасности. Её мозг защитил её, изолировав часть воспоминаний, чтобы сохранить её рассудок. После нескольких недель терапии, когда психиатр показывал ей фотографии дочери, Маран вспомнила Доккэу. Она начала понимать, что временная линия в её голове больше не совпадает с реальностью. Она помнила, как привезла Доккэу в Бангкок, когда той был год, но на фотографии девочке уже было пять. Взгляд на календарь подтвердил это. Во время одного из сеансов она осознала, что четыре года воспоминаний исчезли. Но она оставалась спокойной, ни капли не паникуя. Она лишь кивнула, принимая произошедшее, а затем тихо спросила врача: — Это когда-нибудь вернётся? Те четыре года, которые я потеряла? Он ответил, что при терапии есть высокая вероятность, что память вернётся. По крайней мере, физического повреждения мозга не обнаружено, и это уже хорошая новость. Эти слова немного облегчали её сердце. Но оставалась ещё одна тяжесть. Та женщина. Старшая дочь госпожи Кингкэу двадцати восьми лет, всего на три года старше Лин, биологической матери Доккэу. И всё же держалась она с такой сдержанностью, будто была куда старше, всегда находясь рядом, проявляя заботу, ухаживая за ней почти как личная сиделка. И то, как она на неё смотрела — эти глаза, полные тоски, как у щенка, ждущего своего хозяина. — Мисс Гейлин. И при звуке своего имени эти медовые глаза вспыхнули, словно в них зажглась искра. Если бы у неё был хвост, подумала Маран, он бы сейчас яростно вилял. — Просто называй меня Гейлин, — сказала она, хотя голос её был ровным. Маран считала, что она умеет скрывать свои чувства, но не настолько хорошо. Её тон мог звучать спокойно, но глаза выдавали всё: хвост виляет, уши насторожены. Гейлин даже не пыталась это скрыть. — Как я могу? Я всего лишь домработница, а вы хозяйка дома. Я должна... — Нет. — Что? — леди приподняла брови, рана на лбу чуть отозвалась болью. — Из нас двоих, если кто и должен быть леди, так это вы. Не я. Маран не поняла, но не стала настаивать. Она лишь мягко улыбнулась Гейлин, затем снова повернулась к дочери за пианино, пока Гейлин не сказала: — После одного занятия она уже запомнила ноты. На этот раз высокая женщина наклонилась к ней сзади. Настолько близко, что тёплое дыхание коснулось её шеи. Жар прилил к лицу Маран, и она быстро обернулась, чтобы встретиться с её взглядом, хотя и знала, что её уже застали с румянцем. — Это вы её научили, мисс Гейлин? — Да. — Вы удивительная, — улыбнулась Маран, и ей показалось, что тот воображаемый хвост снова задвигался. — Вы, должно быть, сами прекрасно играете. — Не совсем. Я предпочитаю гитару. — Тогда сыграйте для меня как-нибудь. Проницательные глаза Гейлин зафиксировались на красивом лице Маран. На этот раз она не удержалась — протянула руку и убрала прядь волос с её щеки. — Я больше не могу, — сказала Гейлин. — У меня есть состояние: я ощущаю запахи, когда слышу звуки. И теперь, когда я слышу гитару, запах настолько отвратительный, что я не могу это вынести. Каждый раз, когда я пытаюсь играть, меня начинает тошнить. Брови Маран поднялись в удивлении и восхищении. — Вы почувствовали мой звук, мисс Гейлин? — Да, — ответила Гейлин. — С самого первого момента я влюбилась в тебя... в звук твоего голоса, леди Маран. Влюбилась? На мгновение Маран почувствовала себя девушкой, которой впервые признались в любви. Лёгкое чувство вины кольнуло её сердце — она прекрасно понимала, что совсем недавно пережила развод. И всё же какая-то часть её настаивала, что это чувство между ними — правильное. Тёплая сладость разлилась в её животе. — Вы хотите сказать, мой голос пахнет сладко? — Да. — Тогда если я буду подпевать, пока вы играете на гитаре, это поможет? Гейлин застыла от этого предложения. Сердце болезненно дрогнуло, словно после долгого утопления во тьме она вдруг увидела слабый луч света. Даже если этот свет был едва заметным, его хватало, чтобы вернуть давно угасшее дыхание. Неужели это возможно? Дом детства, в котором она когда-то жила, дом, который ей пришлось покинуть, может ли он снова открыть перед ней двери? Акустическая гитара её бабушки, единственная оставшаяся в доме, казалась мучительно знакомой в её руках. Бабушка выиграла её на аукционе у своего любимого артиста, и на деревянной деке всё ещё блестела его подпись. Она прижала корпус гитары к груди, словно обнимая старого друга. Гейлин слышала, как её сердце колотится, будто вот-вот разорвётся. Пальцы скользнули по металлическим струнам, глаза закрылись, впитывая это утешение. Когда они наконец выбрали песню, Гейлин собралась с духом и положила левую руку на аккорды. Воспоминание о последнем дне, когда она играла, нахлынуло мгновенно — тот день, когда она поняла, что её музыка пахнет гнилью. Она сама не заметила, как задержала дыхание. Правая рука ударила по струнам. Гитара прозвучала чисто и звонко. И, как она и ожидала, зловоние оказалось невыносимым. В носу защипало, глаза наполнились слезами. Она заставила себя продолжать играть, погружаясь всё глубже в эту тьму, хотя знала, что её тяжесть может её убить. Но затем... Когда голос Маран вплёлся в мелодию, зловоние исчезло, растворившись в букете жасмина, пиона и ландыша. Этот аромат окутал её теплом, смывая всю прошлую боль. Руки Гейлин продолжали играть, а её медовые глаза наполнились слезами, которых она даже не заметила. Дом детства, запертый наглухо... снова открылся. — Почему ты плачешь, дорогая? Пение растворилось в мягком вопросе. Тёмные глаза Маран светились теплом и состраданием, и правая рука Гейлин дрогнула на струнах. Она поспешно подняла её, вытирая слёзы, и ответила тихим, защитным голосом: — Я не плачу. Ложь, как у ребёнка, пойманного на обиде. — Вы играете прекрасно, — сказала Маран с мягкой улыбкой, протягивая руку и вытирая её слёзы. — Интересно, вы известный музыкант? — Совсем нет. — Гейлин отложила гитару, снова вытирая слёзы и делая неровный вдох. — Я просто Гейлин, — повторила она твёрдо. — Огромный щенок леди Маран. — ... — Прошу прощения. Девушка смешанного происхождения поднялась со стула и направилась к двери гостиной, намереваясь дойти до ванной, чтобы умыться и прийти в себя. Но как только её нога переступила порог, этот медовый голос снова позвал её. — Гейлин. Она не сказала «мисс». Глаза Гейлин широко распахнулись. Она резко обернулась к Маран, которая сидела и смотрела на неё. В этот момент Гейлин увидела, как её настоящая хозяйка вернулась к ней, словно отпустив и вновь найдя. — Леди Маран... — Я так сильно скучала по тебе, — прозвучал ответ, с улыбкой, сияющей в её красоте и тёмных глазах, полных тоски. — Мой огромный щенок.
