Великая Гейл / The Great Gail (тайская gl-новелла)

      Для Пхота Маран была единственной женщиной, которую он когда-либо по-настоящему любил. Он влюбился в неё с самой первой встречи — в то, как в её чёрных глазах скрывалась печаль, в то, как свет софитов конкурса красоты ложился на её фарфоровую кожу, в то, как её длинные, чёрные как вороново крыло волосы переливались, словно редкие перья чёрного лебедя. Её красота была настолько абсолютной, что он застыл на месте.       Ей было семнадцать, разве может кто-то в таком возрасте быть настолько ослепительным? Пхоту тогда было двадцать пять, он происходил из состоятельной семьи, владевшей известной строительной компанией на Севере. Дорогие часы на его запястье сразу выделяли его среди остальных мужчин, подходивших к Маран после окончания конкурса.       — Я думаю, вы самая красивая женщина на этом конкурсе. Нет... самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.       Тогда Пхот видел себя белым рыцарем — принцем, пришедшим спасти принцессу от её печальной жизни.       Он дал ей новую жизнь: обручальное кольцо, свою фамилию, дом и землю в качестве выкупа за невесту. Маран, утверждавшая, что у неё нет семьи, только облегчала всё. Пхот чувствовал себя счастливее, чем если бы выиграл в лотерею — он запер золотую птицу в своей клетке. Её нежные руки, как он считал, никогда не должны были касаться тяжёлого труда. Он велел своей молодой жене полностью оставить работу, всегда оставаться дома. Всё, чего она пожелает, он даст. Всё, что ей понадобится, он купит. Её разум, настаивал он, никогда не должен быть обременён.       Пхот запретил ей покидать дом. Если она будет встречаться с людьми, если у неё появится жизнь вне этих стен, это принесёт только ненужные проблемы. Из своей так называемой любви он полностью обрезал ей крылья. Она готовила, делила с ним постель, посвящала себя ему. И Пхот был безмерно доволен. Он возвышал её как свою истинную жену. Ему казалось, что он любит её всем сердцем.       Но его любовь... Была ли это действительно любовь?       Даже имея дома прекрасную и добродетельную жену, Пхот всё равно искал других женщин. Он спал с незнакомками, а затем возвращался, чтобы поцеловать в щёку жену, которую якобы так ценил.       — Маран, если тебе что-то нужно, скажи. Я дам тебе всё.       — Я... я хотела бы снова работать, — тихо сказала она. — Я хочу сама зарабатывать деньги.       — Откуда у тебя такие мысли? — его голос стал жёстким. — Зачем быть моей женой, если ты собираешься изнурять себя работой? Даже если ты будешь работать до смерти, ты не заработаешь и малой доли того, что зарабатываю я.       — Но...       — Или ты хочешь выйти из дома, чтобы встретиться с другим мужчиной? Скажи, ты слишком рано вышла за меня замуж? Поэтому ты такая беспокойная?       — Пхот!       — Отвечай мне!       Роскошный дворец, который он построил для своей принцессы, наполнился оскорблениями и гневом. Принц, владевший им, унижал свою жену ниже рабыни. Не осталось ни уважения, ни достоинства, даже признания её как человека.       Но это сработало.       После того дня, когда он поднял на неё руку, Маран больше никогда не просила разрешения работать вне дома. Пхот часто шептал слова любви, но не реже бросал слова презрения. Он снова и снова напоминал ей: никто другой никогда её не полюбит. Никто другой не сможет дать ей тот комфорт, который даёт он. Только он.       И всё же...       Он продолжал уходить и спать с другими женщинами. Он искренне верил, что для мужчин это естественно. Пока он любит свою жену больше всех, это вовсе не предательство. Так продолжалось до того дня, когда врачи сказали Маран, что её матка повреждена. Она никогда не сможет выносить ребёнка.       Образ идеальной принцессы, который он держал над своей постелью, разрушился. В его искажённом понимании, какой бы совершенной ни была Маран, его маленькая золотая птица в клетке не имела ценности без способности рожать детей. Он никогда не понимал, что ценность женщины существует сама по себе, независимо от материнства. Его измены участились. Он убеждал себя, что всё ещё любит свою настоящую жену. Пока не встретил Лин.       Лин, едва достигшая двадцати, почти на десять лет моложе Маран, очаровала его. Он знал, что ей нужны его деньги. Знал, что у неё есть другие мужчины. Это лишь разжигало его хищный инстинкт, заставляя его хотеть запереть игривого котёнка в своей клетке.       И однажды Лин исчезла.       Пхот впал в ярость — на подчинённых, на всех в доме. Его жестокость по отношению к Маран усилилась, как физическая, так и моральная. Он так и не понял, что Лин исчезла потому, что носила его ребёнка.       Всё, что поднимается, должно упасть. Эти слова вовсе не были преувеличением, потому что буря в жизни Пхота была далека от завершения. Его арестовали по обвинению в наркоторговле, и он так и не понял, как идиоты, работавшие на него, могли допустить такую ошибку. Следствие привело прямо к нему, и его поймали с поличным без малейшего шанса сбежать из страны.       — Давай сдадимся вместе, Маран, — умолял он, стыд жёг его сильнее, чем когда-либо. — Без меня ты здесь не выживешь. Я тебе нужен.       Он говорил так, будто беспокоился о ней, но правда была проста: он боялся, что, оставшись на свободе, она найдёт кого-то лучше него. Но впервые его золотая птица расправила крылья у него на глазах. С медицинскими документами от той самой доктора Четасик, фиксировавшими её травмы, и свидетельствами соседей, подтверждавшими, что она жила как запертая в доме жена, Маран подала на развод. Она продала дом, который он дал ей как выкуп, чтобы нанять хорошего адвоката, доказавшего суду, что она ничего не знала о наркобизнесе Пхота.       Этот ублюдок.       Последний удар последовал позже: Пхот узнал, что Маран забрала к себе дочь Лин. Перед смертью Лин написала завещание, назначив Маран опекуном своего ребёнка.       — Ты действительно хочешь жить без меня, Маран? — спросил Пхот свою бывшую жену, когда она впервые пришла навестить его. Его тело теперь было пугающе худым, мышцы, некогда наполнявшие его, исчезли из-за тюремной еды, лишённой питательности.       — Я переезжаю в Бангкок с нашей дочерью, — сказала ему Маран. — Я начинаю новую жизнь.       — Ты — всё, что у меня осталось. Подумай. Когда у тебя никого не было, это я был рядом. А теперь, когда у меня никого нет — ты бросишь меня вот так? — умолял Пхот через решётку. — Ты уже не молода, Маран. Кто захочет тебя, кроме меня? Мы прожили вместе больше двадцати лет, прошли через горе и радость.       — Тебе не нужно беспокоиться, — сказала она. — Как бы ни сложилось, ты всегда будешь отцом Доккэу, её единственной живой кровью. Я буду поддерживать связь, чтобы, когда она вырастет и узнает, что я не её родная мать, ей было легче, зная, что её настоящий отец есть в этом мире.       Маран никогда не лгала. Она писала письма, как обещала. Она приезжала в годовщину смерти родителей Пхота и даже совершала обряды поминовения у их могил от его имени. Но Пхот начал замечать в ней перемены.       — У тебя кто-то появился, да? — спросил он однажды, когда она приехала из Бангкока навестить его в центральной тюрьме Чиангмая.       — Да, — призналась она, ведь Маран никогда не лгала. — У меня появились чувства к одному человеку.       — Маран.       — Но не беспокойся об этом. Мы всё равно будем поддерживать связь ради нашей дочери. Это главное. Всё остальное уже в прошлом.       Чем больше он об этом думал, тем сильнее разгоралось его сердце. Он бил кулаками по решётке, пока охранники не прибежали и не скрутили его. Неужели Маран считает себя настолько сильной, настолько независимой, что может так с ним поступать? Неужели она забыла клятвы, которые они дали друг другу в день свадьбы — делить и радость, и горе?       Он уже достаточно настрадался в тюрьме. Теперь настало время его настоящей жене страдать до тех пор, пока её сердце не будет сломлено так же, как его.       — Я хочу к маме...       — Закрой рот.       В тесной лачуге в трущобах воздух пропитался запахом канализационной воды. Комары роились так густо, что маленькие ноги Доккэу покрылись красными укусами. Когда страх немного отступил, позволяя говорить, девочка снова смогла произносить слова, хотя её тело всё ещё дрожало. Она забилась в самый дальний угол. Её щиколотка была туго связана грубой красной верёвкой, так, что нежная кожа уже покрылась синяками. Снаружи постоянно проходили люди, но Пхот знал, как легко заставить ребёнка молчать. Ему достаточно было угрожать жизнью её матери — и Доккэу подчинялась, оставаясь в тишине.       Любящие других больше, чем себя...       и мать, и дочь.       Пхот вернулся с рынка с пакетом простого риса и одной скумбрией. Ни он, ни она не ели со вчерашнего дня. Он украл монеты у слепого нищего — годы в тюрьме научили его не раскаянию, а лишь более изощрённым способам преступления. Тюрьмы в Таиланде не исправляют человека и не ведут к искуплению. Напротив, они разжигают первобытную жестокость, вытаскивая наружу дикую, неукрощённую сущность, которую общество когда-то сдерживало.       — Голодна? Дрожишь, как птенец, — усмехнулся он, запихивая рис в рот. — Ты вылитая мать — только не Маран. Я имею в виду твою настоящую мать. Хочешь узнать о ней? Может быть... если после еды у меня будет хорошее настроение, я тебе расскажу.       Мама? Доккэу обняла колени, слёзы блестели в глазах, пока она смотрела на гниющие доски пола. В её сердце было только две матери — мама Маран и мама Гейл. Никто другой не имел значения и никогда не будет иметь. Пока её любят эти двое, ей больше ничего не нужно.       Пхот прищурился, разглядывая лицо пятилетней девочки. Она была точной копией Лин — бледная кожа, узкие глаза, ничего общего с Маран. Было ли в ней хоть что-то от него? Он нашёл это — резко изогнутые брови, точь-в-точь как у него.       Странно, подумал он. Когда-то его раздавило осознание, что Маран не может родить. Но теперь, глядя на собственную кровь и плоть перед собой, он не чувствовал ничего. Возможно, он никогда не любил никого, кроме самого себя. Что касается этого ребёнка...       Он поставил пакет с рисом и полез в сумку, что взял в храме. Оттуда он достал чёрный пистолет, украденный во время побега. Если придётся, он не колеблясь пустит его в ход. Он похитил этого ребёнка не из любви — он сделал это, чтобы Маран испытала отчаяние. Девочка, дрожа, прижалась к жестяной стене, страх окутывал её, как саван. Она знала, что это за чёрный предмет. Она видела его в теледрамах, и каждый раз, когда он появлялся, кто-то умирал.       Мама Маран.       Мама Гейл.       — На меня уже выдан ордер по всей стране. Если кто-то увидит нас вместе, меня снова отправят в тюрьму.       С ними всё в порядке?       Будут ли они грустить, если в конце она не сможет вернуться к ним?       — Проще убить тебя сейчас и избавиться от обузы.       Пхот поднял пистолет правой рукой, улыбаясь тому приливу власти, которого не чувствовал уже много лет. Это было почти божественно — опьяняющее сочетание силы и контроля. Он давно жаждал этого, живя в аду под названием тюрьма. Но как раз в тот момент, когда он собирался прицелиться в девочку, жестяная дверь с грохотом распахнулась. Пхот мгновенно развернул пистолет в сторону звука, его инстинкты, обострённые тюремной жизнью, сработали без промедления. Он знал одно: убей первым или убьют тебя.       — Доккэу!       Ещё до того, как крик вторгшегося затих, первый выстрел разорвал воздух так громко, что жестяная крыша задребезжала. Пуля вонзилась в левую ногу незваного гостя. В ту долю секунды Пхот подумал лишь об одном: ему нужен заложник. Он резко обернулся, собираясь схватить собственную дочь. Он был уверен, что это будет легко, в конце концов, женщина была ранена в ногу. Любой другой на её месте уже упал бы, тем более женщина. У него, как он считал, было более чем достаточно времени, чтобы схватить девочку.       Но всё пошло не по плану. Острая заколка вонзилась ему прямо в спину.       — Аргх!       Боль мгновенно разлилась по телу. Пистолет выскользнул из руки и с глухим стуком упал на пол. Дыхание оборвалось — заколка пронзила левое лёгкое. Его тело рухнуло, неподвижное, глаза широко раскрыты, рот открывался и закрывался, пока мозг отчаянно требовал воздуха.       Не обращая внимания на боль, жгущую левую ногу, Гейлин бросилась вперёд и обхватила дрожащее тело дочери, прижав её голову к своей груди.       — Не смотри.       Она погладила её по волосам, закрывая собой, защищая собственным телом. Боль в ноге не имела значения. Она уже переживала и худшее.       Кто она такая?       Зрение Пхота мутнело; лёжа на полу, он в последний раз поднял взгляд на спину женщины с убийственной заколкой. Его немой вопрос ответил дрожащий от слёз голос:       — Мама Гейл!       — Всё в порядке, Доккэу. Мама здесь. Ты не ранена?       — Мама Гейл, твоя нога... левая нога!       — Ничего страшного. Я совсем не чувствую боли.       Мама? Так, значит...       С последним вдохом Пхот протянул руку к пистолету, упавшему на пол. Но прежде чем он успел до него дотянуться, раздались крики:       — Сюда, офицер! Сюда! — Камкхао бежал впереди, ведя за собой группу полицейских.       Всё ещё крепко прижимая к себе дочь, Гейлин гладила Доккэу по волосам и закрыла глаза, когда её накрыла волна облегчения. Совсем как в ту ночь, когда она упала со второго этажа, только теперь боль была мягче. Осознание, что её девочка в безопасности в её руках, облегчало всё. Она слышала, как полицейские вызывают по рации медиков. Всё закончилось в ближайшей больнице — той самой, где лечилась Маран. Пхота срочно доставили на операцию, как и Гейлин, которую повезли в операционную, чтобы извлечь пулю из её левой ноги.       Снова операция...       К счастью, пуля не задела кость, так что гипс не понадобился. Если бы ей снова пришлось носить его на той же ноге, Гейлин, возможно, не смогла бы это вынести.       Спустя несколько часов, когда всё закончилось, Кави, её мать и бабушка приехали в больницу со слезами облегчения, увидев, что Доккэу не пострадала. Гейлин вышла из палаты, прихрамывая, её раненая нога была туго перевязана, а Доккэу тем временем проходила тщательный осмотр.       — Снова хромаешь, — прошептала Кингкэу, прижимая платок к глазам, глядя на старшую дочь. — Больно, Гейл?       — Больно, — призналась Гейлин, её медовые глаза были тяжёлыми от усталости. — Но меньше, чем когда я упала со второго этажа.       — Я уже позвонила твоему отцу.       Её глаза расширились.       — Что он сказал?       — Он купил самый ранний билет. Сейчас собирается и едет в аэропорт. Он приедет. Он плохо умеет говорить, но очень тебя любит, Гейл.       Гейлин знала, что эти слова не могут оправдать её раны — те раны, что остались от его молчания на протяжении всего её детства. Раны, которых слишком много, чтобы сосчитать.       — Почему ты бросилась туда раньше полиции?       — Они действовали слишком медленно. Я испугалась и побежала первой.       — Что за страх заставляет тебя рисковать так жизнью?       — Страх потерять Доккэу, — твёрдо ответила Гейлин. — Даже на секунду, в руках этого человека, я не могла позволить этому случиться. Поэтому я расспрашивала людей в трущобах, пока не узнала, где они скрываются.       Жители трущоб помогли ей, но они не из тех, кто следит за новостями или смотрит ориентировки по телевизору. И Гейлин их не винила. Они были слишком заняты выживанием, пытаясь просто прокормить себя.       Дверь палаты открылась. Гейлин, прихрамывая, вошла внутрь. Врач предупреждал её не ходить много, но она не могла удержаться от того, чтобы увидеть любимую. Маран спала, её голова была обмотана бинтами. Она пошевелилась от звука двери и открыла глаза. Губы Гейлин тронула слабая улыбка, её тяжесть словно немного отступила. Она села рядом с кроватью, мягко взяла тёплую руку Маран в свою и прижала к себе.       — Как ты себя чувствуешь, леди Маран? Рана всё ещё болит? — спросила она, прижимая её руку к своей щеке. — Я скоро приведу к вам нашу дочь. Сейчас она...       Но прежде чем Гейлин успела закончить, женщина на кровати перебила её:       — Мы знакомы?       Этот вопрос едва не остановил её сердце.       — Леди Маран... — её пальцы нехотя отпустили руку, которую так вежливо, так осторожно отняли. — Что случилось? Это я, Гейлин.       — Вы ведь приведёте Доккэу ко мне сегодня вечером? Спасибо, что присматриваете за моей дочерью. — На прекрасном лице Маран появилась улыбка, хотя в глазах оставалось замешательство. Она не узнавала женщину перед собой, но если та приводит к ней Доккэу, значит, она хороший человек. — Меня зовут Маран, а мою дочь — Доккэу. Мы только что переехали сюда из Чиангмая. Приятно познакомиться, мисс Гейлин.