Против течения

Kiss me hard before you go

Summertime sadness

I just wanted you to know

That baby you're the best

Lana Del Rey - Summertime Sadness

***

Тишина между Ноттом и Гарри наступила не вдруг. Она не обрушилась, как проклятие, и не пришла с громом - она просто случилась. Как будто кто-то невидимый взял и выключил звук в той части мира, где Гарри и Тео существовали вдвоём. Сначала Гарри не придал этому значения. День после вечеринки, после драки, после всего того хаоса, который разбудил замок, прошёл в каком-то липком, тягучем тумане. Все ходили на цыпочках, перешёптывались, боялись лишний раз поднять глаза. Гарри был слишком занят - собственной головной болью, чужими взглядами, тяжестью слухов, которые расползались по школе быстрее, чем он успевал их опровергать. Он не заметил, что Тео перестал садиться рядом. Не заметил, что тот больше не ждал его у выхода из класса ЗОТИ. Не заметил, что на трансфигурации они оказались на разных концах аудитории - хотя раньше всегда искали друг друга глазами, чтобы перекинуться парой фраз перед началом урока. Гарри был слишком занят тем, чтобы выжить в этом новом мире, где его имя произносили шёпотом, а за спиной хихикали всякий раз, когда он проходил мимо. Он заметил это только на третий день. — А где Тео? — спросил он у Рона, когда они шли на завтрак. Рон пожал плечами. — Не знаю. Может, болеет. Гарри оглядел слизеринский стол - пустое место между Панси и Блейзом. Ни сумки, ни тарелки, ни знакомой тёмной макушки. Он перевёл взгляд на гриффиндорский стол, где они иногда сидели вместе - но там его тоже не было. Странно, подумал Гарри. Очень странно. На обеде Тео не появился. И на ужине - тоже. Гарри начал беспокоиться. Он поймал взгляд Панси, но та лишь покачала головой и отвернулась. Слишком быстро. Слишком нарочито. — Ты вчера его видела? — спросил Гарри у Гермионы, когда они возвращались в гостиную. — Нет, — ответила она после короткой паузы. — Но это не значит, что что-то случилось, Гарри. Может, он просто хочет побыть один. — Один - это где? — Гарри остановился. — В своей гостиной? В спальне? В Выручай-комнате? Он не отвечает на совиные письма, Гермиона. Я отправил ему две записки. Ни одной обратки. — Может, он обижен, — тихо сказал Рон, и в его голосе не было привычной язвительности. — На тебя. На то, что случилось. На то, что весь этот скандал из-за… ну, ты понимаешь. Гарри понимал. И от этого понимания становилось только хуже. — Это не его вина, — сказал он. — А он и не говорит, что его, — ответил Рон. — Может, он просто… устал. Устал. Гарри знал это чувство. Усталость, которая не проходит после сна. Усталость, которая застревает в костях, в мыслях, в каждом вдохе. Усталость от того, что на тебя смотрят, перешёптываются, обсуждают. Усталость быть чужим в собственной жизни. Он не пошёл в гостиную. Вместо этого, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, он свернул в сторону, поднялся на два пролёта, прошёл мимо статуи Грегори Благородного и оказался в коридоре, где они с Тео сидели на подоконнике в ту ночь, когда Гарри обрабатывал его раны. Тео был там. Он сидел на подоконнике, поджав колени к груди, и смотрел в окно. Луна освещала его лицо - бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей. И, возможно, так оно и было. — Тео, — позвал Гарри. Тот не обернулся. — Тео, — повторил Гарри, подходя ближе. — Я слышал, — голос Тео был тихим, безжизненным, почти чужим. — Ты не обязан кричать. Гарри сел рядом. Не слишком близко - чувствовал, что Тео не хочет близости. Но и не слишком далеко — чтобы можно было дотянуться, если понадобится. — Ты пропал на два дня, — сказал он. — Я не пропадал, — ответил Тео. — Я просто… не появлялся. — Это одно и то же. Тео наконец повернул голову, и Гарри увидел его глаза - красные, опухшие, с мутной поволокой, которая бывает, когда плачешь слишком долго, а потом просто перестаёшь. — Нет, — сказал Тео. — Пропасть — это когда ты хочешь, чтобы тебя нашли. А я просто перестал приходить. Туда, где на меня смотрят. Где обо мне говорят. Где я - часть истории, которую я не выбирал. Гарри сжал пальцы на коленях. — Никто не винит тебя, Тео. — Ты не винишь, — поправил Тео. — А остальные - винят. Меня - за то, что я поцеловался с тобой. Драко - за то, что ввязался в драку. Тебя - за то, что ты вообще существуешь. Но я… я устал быть тем, кто получает удары, которые предназначены не мне. Он отвернулся к окну, и в его профиле - резком, заострившемся за эти дни - было что-то почти красивое. И почти мёртвое. — В Слизерине меня называют предателем, — продолжил Тео, и голос его дрожал, хотя он пытался этого скрыть. — Говорят, я променял честь фамилии на… ну, ты слышал. А в Гриффиндоре на меня смотрят как на диковинного зверька. «О, это тот самый Нотт, который целовался с Поттером». И никто не спрашивает, что я чувствую. — Я спрашиваю, — тихо сказал Гарри. Тео усмехнулся — горько, надорванно. — Ты спрашиваешь, потому что тебе нужно знать, виноват ли ты. А я не хочу быть чьим-то лекарством от вины, Гарри. Он впервые назвал его по имени - не «Поттер», не «ты», а «Гарри». И это имя прозвучало так тяжело, так окончательно, будто Тео произносил его в последний раз. — Я не… — начал Гарри, но Тео перебил. — Ты не хотел, чтобы всё так вышло. Я знаю. Ты не хотел меня обидеть. Ты вообще никогда не хочешь никого обижать. Это твоя проблема, Гарри. Ты пытаешься быть хорошим для всех. Хорошим другом, хорошим героем, хорошим… человеком. Но иногда, знаешь, лучше быть честным, чем хорошим. Гарри молчал. Потому что не знал, что ответить. И потому что Тео был прав. Они сидели в тишине - долгой, тяжёлой, полной всего того, что нельзя было сказать вслух. — Что ты будешь делать? — спросил наконец Гарри. — Не знаю, — ответил Тео. — Не знаю, как вернуться туда, где на меня смотрят. Не знаю, как смотреть на Драко. Не знаю, как смотреть на тебя. — На меня? — Гарри почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Ты не мой, — сказал Тео, и голос его был почти спокойным, почти. — Ты никогда не был моим. И я устал притворяться, что меня это устраивает. Слова ударили больнее, чем любое проклятие. Потому что в них не было злости - только правда. Та самая, которую Гарри боялся услышать с того самого вечера, когда поцеловал Тео в гриффиндорской гостиной. — Я не хотел… — начал он. — Я знаю, что ты не хотел, — перебил Тео. — И это самое обидное. Если бы ты хотел - было бы легче. Я мог бы злиться, мог бы обижаться, мог бы ненавидеть тебя. А так… я просто должен принять, что я тебе не нужен. Не так, как… Он не договорил. Закусил губу, сжал пальцы в кулаки и замер. — Тео, — позвал Гарри. — Я не жалею, — вдруг сказал Тео, и в его голосе прорезалась та самая сталь, которую Гарри слышал в нём редко. — Я не жалею, что поцеловал тебя. Я не жалею, что сидел с тобой в лунном свете. Я не жалею, что ты обрабатывал мои раны. Но я больше не могу быть тем, кто всегда рядом, надеясь на что-то, чего никогда не случится. Он спрыгнул с подоконника, оказавшись на ногах, и теперь стоял перед Гарри, глядя сверху вниз. Луна освещала его лицо - прекрасное в своей усталости, в своей боли, в этой странной, почти пугающей решимости. — Я даю тебе свободу, Гарри, — сказал он. — Свободу не чувствовать себя виноватым. Свободу не думать о том, что я чувствую. Свободу быть с тем, с кем ты хочешь. — А если я хочу быть с тобой? — вырвалось у Гарри прежде, чем он успел подумать. Тео замер. В его глазах мелькнуло что-то - надежда? боль? - но он быстро погасил это. — Не хочешь, — сказал он тихо. — Иначе ты бы не смотрел на него так. В Большом зале. На трансфигурации. Даже сейчас, когда я рядом, ты думаешь о нём. Гарри хотел возразить. Хотел сказать, что Тео всё выдумывает, что он не думает ни о ком, кроме стоящего перед ним. Но слова застряли в горле. Потому что Тео был прав. Опять. — Я не говорю, что это плохо, — добавил Тео, отступая на шаг. — Я просто… я больше не могу быть тем, кто смотрит на это со стороны. Он развернулся и пошёл к выходу. Не быстро - не убегал, не спасался. Просто уходил. Равномерно, спокойно, почти величественно. — Тео, — окликнул Гарри. Тот остановился. Не обернулся. — Я не хочу тебя терять, — сказал Гарри. — Ты мой друг. Ты… ты один из тех, кто остался, когда всё пошло не так. — Я не ухожу, — ответил Тео, и голос его был ровным. — Я просто перестаю приходить. Это разные вещи. Он шагнул в темноту коридора и исчез, оставив Гарри одного в лунном свете, с чувством, которое нельзя было назвать иначе, как потеря.

***

На следующий день Тео не пришёл на завтрак. Не пришёл на обед. Не пришёл на ужин. Он больше не появлялся в Выручай-комнате, не отвечал на записки, не ловил взгляд Гарри в коридорах. Панси, когда Гарри подошёл к ней после трансфигурации, только покачала головой. — Он попросил передать, — сказала она, глядя в сторону, — что ему нужно время. И что это не из-за тебя. И что он не злится. — А из-за чего? — спросил Гарри. Панси наконец посмотрела на него. В её глазах было что-то похожее на жалость - и на усталость. — Иногда, Поттер, быть рядом с тобой слишком больно. Даже если ты ничего не делаешь. Просто потому, что ты - это ты. Она ушла, оставив Гарри стоять посреди коридора, чувствуя, как внутри разрастается пустота, которую он сам создал, сам того не желая. А Тео всё не приходил. И Гарри впервые понял, что такое терять друга, который ещё жив. Это было хуже, чем любой проклятый слух. Потому что слухи проходят. А чувство вины - остаётся.