Сброс настроек

      Лужа тени просочилась сквозь пол — не на нём, не над ним, а именно сквозь него, будто половицы на мгновение позабыли о своей твёрдости и решили стать жидким зеркалом для чего-то куда более мрачного. Тень растекалась, точно разлитая нефть; её щупальца извивались вовне с влажным шёпотом, а следом повалил дым: густой, чёрный и вязкий. Он перекатывался по полу вестибюля ленивыми волнами, которые едва уловимо несли душок жжёного сахара и старых радиопомех. Сквозь дым тянулись вены неоново-зелёного свечения, пульсирующие медленно и ровно, словно сердцебиение существа, которому вовсе не полагалось иметь сердца.       Грешники неподалёку замерли на полуслове.       Многорукая демонесса застыла с бокалом у самых губ. Похожий на ящерицу грешник перестал чесать свой хвост. Даже вечно спорящая парочка у лестницы замолчала, и их очередное оскорбление так и сдохло на языке. Все они уставились на формирующуюся тень — на то, как она корчится, растягивается и дышит на полу, точно живая тварь, решившая потянуться после долгой, терпеливой спячки.       Затем до них дошло.       Сначала медленно. Один моргнул. Другой сглотнул. Ледяной холод прополз вниз по позвоночнику.       А затем — все разом — они бросились наутёк.       Каблуки скользили по дереву. Крылья хлопали в панике. Кто-то споткнулся о собственный хвост, растянулся и пополз дальше на четвереньках. В этой суматохе вдребезги разлетелась бутылка.       Воздух расколол звук трескающегося пламени — резкий, сухой и невозможно близкий — прежде чем Аластор материализовался из дыма, словно фокусник, выходящий из собственного трюка. В один миг здесь не было ничего, кроме теней и мглы; в следующий он просто стоял там, в самом центре, с тростью в руке и этой вечной, белоснежной улыбкой, застывшей на лице.       Он негромко напел какую-то старую джазовую мелодию — жестяную и далёкую, будто радио играет в другой комнате, — и двумя пальцами стряхнул пятно тени с плеча, словно обычную пылинку. Тени вокруг него на мгновение замялись, а затем медленно впитались обратно в землю, отступая, как побитые псы, пока не остался лишь обычный, скучный пол.       Аластор поднял взгляд на деревянную дверь перед собой. Старый дуб, потемневший от времени, исшарканный внизу — судя по всему, от сотни яростных пинков. В неверном свете коридора тускло блеснул латунный номер: 237. Он прищурился, глядя на место у петель, где древесина немного треснула, и там — нацарапанное, судя по всему, дешёвой шариковой ручкой (из тех, что перестают писать именно тогда, когда они нужнее всего) — гласило: ПОШЁЛ ТЫ НАХУЙ, ТРУС       Буквы были неровными, написанными с агрессивным нажимом, который продавил дерево. Автор был зол. Или пьян. Вероятно, и то, и другое.       Аластор разок моргнул. Его улыбка не дрогнула, она стала шире.       — Какая скверная лексика! — рассмеялся он, и звук этот эхом отдавался в узком коридоре чуть дольше положенного, отражаясь от стен, которые не должны были разносить его так далеко.       Он протянул руку и прижал большой палец к ругательству, размазывая чернила по дереву медленной, осознанной дугой. Слово ТРУС превратилось в нечитаемое пятно, оставив лишь ПОШЁЛ ТЫ НАХУЙ — теперь кривое и смазанное, но почему-то более опрятное. Более сбалансированное.       — Так-то лучше. — Он наклонил голову, любуясь своей работой. — А теперь...       Он снова перевёл взгляд на саму дверь. Его внимание привлекла прямоугольная золотая табличка, потемневшая по краям. На ней изящным выпуклым шрифтом был выведен номер комнаты — старомодная деталь, о которой кто-то когда-то заботился. Он лениво прочитал цифры, растягивая их, будто пробовал каждую на вкус.

КОМНАТА 237

      — Это именно то, о чём мне сообщила мисс Чарли... — Аластор положил руку на латунную ручку, длинные пальцы обхватили прохладный металл. Затем он замер. Голова чуть дернулась. Одно ухо под волосами шевельнулось, поворачиваясь, словно радар.       Он подался вперёд, склонив голову в другую сторону, и прислушался. Звук был тихим. Но он его разобрал: приглушённый, влажный шум рвотных позывов и отхаркивания. Кто-то давился. Кто-то боролся с собой. Тот самый звук, от которого хочется отвернуться, но ты не можешь.       Ах. Какое отвращение.       Аластор издал негромкий смешок, короткое «ха», которое не коснулось его глаз, а затем растворился в собственной тени. Его тело смялось, как брошенная в огонь бумага, превращаясь в плоское двухмерное пятно на полу. Пятно скользнуло под дверь, бесшумно и быстро, и просочилось на ту сторону.       Он возник в центре комнаты в абсолютной тишине, обретая плоть, точно чернила, возвращающие себе форму: из лужи в человека за долю секунды. Его туфли коснулись ковра без единого звука.       В комнате царил разгром.       Простыни скомканы и наполовину стянуты с кровати, одна подушка на полу, другая со вмятиной, будто в неё вцепились мёртвой хваткой. Лампа на тумбочке завалена на бок, всё ещё горит, но слабо мигает. Одежда разбросана по всему полу — куртка здесь, галстук там. Дверь в ванную плотно закрыта, свет пробивается сквозь щель снизу, и оттуда доносятся неоспоримые звуки того, что кому-то там до чёртиков, просто феерически плохо.       Аластор обвёл комнату взглядом. На кровати — никого. В углу — пусто. За шторами никто не прячется.       Значит, ванная.       Он разок негромко хлопнул в ладоши и зашагал вперёд.       Его привлекло постоянное, довольно раздражающее жужжание, идущее от кровати. Будто муха в ловушке. Одним пальцем он отодвинул край одеяла, явив миру источник звука: маленькое электронное устройство, плоское и глянцевое, вибрирующее на матрасе короткими настойчивыми импульсами.       Он уставился на дверь ванной, откуда продолжали доноситься всхлипы и хрипы. Влажный кашель. Стон. Гадость какая.       Аластор осторожно взял устройство, держа его большим и указательным пальцами так, словно оно могло его укусить. Оно было тёплым от использования. Экран в углу треснул — паутина линий, испачканная то ли слезами, то ли чем-то похуже. Его глаза пробежались по тому, что было на экране, и в них появилось понимающее, почти скучающее выражение.       Десятки уведомлений — кажется, так это называлось; Вокс упоминал этот термин кучу раз, обычно вопя и швыряя вещи — маршировали по экрану в аккуратных маленьких окошках. Каждое из них было свежей стрелой, пущенной прямо в сердце. Он прочитал парочку вслух, просто чтобы услышать, как они звучат.       — Убей себя. — Он хмыкнул. — Как оригинально.       — Ты — ничто. — Бровь взлетела вверх. — Немного драматично.       — Ты никогда никому не нравился. — Аластор склонил голову набок. — Ну, в этом, возможно, есть доля правды.       Он лениво листал ленту, читая угрозы расправой и выражения отвращения, одно креативнее другого. Кто-то обозвал Вокса «плоскомордым ушлёпком». Другой накатал целый абзац о том, как его смерть повысит стоимость недвижимости в Аду. Аластор был даже почти впечатлён такой самоотдачей.       Он тихо фыркнул, звук был сухим, как старая кость.       — И он расстроился из-за этого? Повзрослей, Вокс...       Он небрежно бросил телефон обратно на кровать, тот с мягким стуком приземлился на подушку, продолжая жужжать. Заложив руки за спину, Аластор безмятежно улыбнулся двери ванной. Всхлипы прекратились. Теперь воцарилась тишина — тяжёлая и жалкая.       — Абсолютно ничтожно. — Голос Аластора был мягким, почти ласковым, что делало его ещё хуже. — Кажется, он всегда был таким.       Он издал низкий, довольный звук, и в этот момент кран в ванной открылся с яростным скрипом. Унитаз взревел, смывая воду и заглушая те мелкие, позорные звуки, которые Вокс выдавил из себя следом.       Аластор улыбнулся, приподнял воображаемую шляпу перед пустотой и растворился.       Ничтожество.

***

      Вокс не знал, сколько времени он уже провёл на полу в ванной.       Время превратилось во что-то бесформенное, что-то, что стекало мимо него, как вода в сток. Это могли быть десять минут. Это могли быть десять часов. Единственными часами в этой комнате было его собственное тело, а оно сейчас было бесполезно.       Он и сам не знал, сколько уже проплакал. Так долго, что слёзы перестали казаться слезами, а стали ощущаться просто как протечка — еще одна вещь, которую его тупое, сломанное тело вытворяло без разрешения. Голос сорвался где-то на исходе второго часа, и теперь, когда он пытался что-то сказать, из горла вырывался лишь хриплый скрежет, будто старик пытается откашляться.       Его экран представлял собой жалкое зрелище. Потеки застывших статических помех тянулись вниз оттуда, где должны быть глаза, оставляя бледные следы на тёмном стекле. Дисплей слабо мерцал, с трудом удерживая даже самую примитивную картинку. На данный момент всё, на что он был способен — это тусклое, колышущееся серое марево, словно телевизор, настроенный на мёртвый канал.       Горло отзывалось резкой болью при каждом глотке, саднило и горело, будто кто-то прошёлся наждачкой по его внутренностям. Зрение всё ещё было нечётким по краям, помехи цеплялись за углы дисплея, превращая мир в некачественную трансляцию.       Когда упали последние слёзы, скорбь начала угасать.       И на её место пришло нечто худшее.       В грудь влилось чувство пустоты, холодное и бескрайнее. Ни злости. Ни грусти. Просто ничего. Вакуум там, где раньше были чувства, растянутый и ноющий.       Он тупо уставился на керамический унитаз перед собой. Белый фарфор, со сколом у основания. Одинокая трещина бежала по боку бачка. Колени были плотно прижаты к груди, спина ломила от холодного кафеля, а пиджак скомкался на плечах — неудачное подобие одеяла.       Он тихо застонал — жалобный, изможденный звук, какой издаёт собака, которую слишком долго держали под дождём, — и упёрся руками в раковину, чтобы подняться. Ноги затекли от долгого сидения, и их пронзило тысячей крошечных иголок, когда он, пошатываясь, выпрямился, хватаясь за дверной косяк для поддержки. Его отражение в зеркале ванной уставилось на него в ответ.       Боже, он выглядел ужасно.       Он отвёл взгляд первым.       Доковыляв до кровати, он рухнул лицом в мягкий матрас, даже не удосужившись развернуться. Подушка пахла дешевым порошком и его собственным потом. Он прижал экран к ткани и долго лежал так, дыша неглубоко и часто.       Сон. Ему нужен был сон.       Он лениво перекатился на спину, глядя в потолок. Пятно от воды в углу было смутно похоже на кролика. Он подумал, значит ли это что-нибудь. Скорее всего, нет. Он не стал натягивать одеяло. Не стал наливать себе так необходимый стакан воды. Не стал снимать обувь. Просто закрыл глаза — точнее, его дисплей погас до черноты, — закинул руку на лоб и попытался дышать. Тук-тук.       Глаз Вокса дёрнулся. Дисплей снова ожил тусклым свечением.       Весь этот отель — какой-то грёбаный скетч. Очень длинный, очень несмешной скетч, написанный кем-то, кто ненавидел его лично.       — Не могу подойти, Вокс сдох. Оставьте меня в покое, я не в настроении! — выкрикнул он, снова зажмурившись. Неведение — это благо, неведение — это благо, неведение... Тук-тук-тук-тук-тук...       Стук стал быстрее, настойчивее. Пять резких ударов, будто кто-то нетерпеливо барабанит пальцами. Или кто-то, кто точно знает, насколько сильно он раздражает.       — ДА ТВОЮ Ж МАТЬ! Мать твою...       Вокс отбросил руку от лица и сел так быстро, что голова пошла кругом. Комната накренилась, выправилась и снова поплыла. Он прижал ладонь к экрану, ожидая, когда мир перестанет вращаться.       Вокс медленно сполз с кровати, и каждый его сустав заскрипел, как старый дом во время бури. Колени щёлкнули. Спина хрустнула. Он издал звук, нечто среднее между стоном и вздохом.       Поднявшись на неверных ногах, он подобрал с пола пиджак и накинул на плечи. Тот был мятым. Ему было плевать. Снаружи раздалось еще несколько ритмичных ударов — тук-тук-тук, терпеливых и расчетливых, будто дятел, затаивший обиду.       — Да ради всего... я переодеваюсь, если вы не против! Или хотите, чтобы я вам членом в лицо махал?! Ждите! Чёрт возьми! — проревел он, что ни капли не помогло его больному горлу. Напротив, стало только хуже. Он поморщился, прижимая ладонь к шее, будто это могло помочь.       Стук прекратился. Хорошо. По крайней мере, у кого-то есть зачатки приличия.       Он схватил галстук с тумбочки, где тот лежал, свернувшись, как дохлая змея. Вокс рассудил, что если уж он выходит, то пусть хоть одежда выглядит хорошо — это компенсирует его жалкую рожу. Галстук был шелковый, глубокого чёрного цвета, дорогой. Он завязал узел натренированными пальцами, не глядя в зеркало — он и так знал, что там увидит.       Напоследок он затянул узел — резким, злым движением — и направился к двери, тяжело ступая по деревянному полу.       Он грубо ухватился за ручку, бормоча под нос и протирая глаза основанием ладони, пока щёлкал замком. Он распахнул дверь, не удосужившись поднять взгляд, потому что кто бы там ни стоял, он не стоил усилий.       Наверняка эта грёбаная принцесса... — он тихо застонал от этой мысли. Сами движения уже выматывали его. Тело всё ещё болело. Мысли всё ещё были о... о...       — Что тебе нуж... ТВОЮ МАТЬ!       Вокс мгновенно отшатнулся назад, сердце подпрыгнуло к самому горлу, а руки взлетели в защитном жесте. Он едва не запутался в собственных ногах. Его глаза расширились от ужаса — дисплей вспыхнул ярко-белым от шока — и он чуть не закричал. Звук застрял в горле, превратившись в хриплый, сдавленный вздох.       Хвала Небесам за его сорванный голос, потому что полноценный визг был бы позором.       Там, в дверном проёме, словно сошедший со страниц старого кошмара, стоял не кто иной, как Радиодемон. Но, чёрт возьми, он выглядел по-настоящему жутко.       Его улыбка была растянута до пугающих пределов, светясь жёлтым в тусклом свете коридора и разрезая лицо почти от уха до уха. Глаза были абсолютно чёрными с золотыми точками зрачков, похожими на звёзды в пустоте космоса. Из головы выросли два огромных черных рога, выгибаясь, словно шипы, зазубренные и острые. Руки он спокойно держал за спиной, будто весь его облик не был создан для того, чтобы заставлять людей обделываться от страха. Тени извивались у его ног, как живые существа, тянулись к Воксу, словно хотели взять его за руку... или утянуть на дно.       Аластор, судя по всему, вполне довольный тем, что напугал Вокса до полусмерти, медленно вернулся в своё обычное демоническое состояние. Рога уменьшились, втянувшись в череп. Чёрные глаза снова стали кроваво-красными. Улыбка осталась — куда ж без неё, — но приняла свою привычную, острую форму.       Он весьма любезно пригласил себя войти в комнату Вокса, перешагнув порог с таким видом, будто он здесь хозяин, и закрыл за собой дверь с негромким щелчком.       — Х-ха... ха... о, это всего лишь ты... — выдохнул Вокс, выпрямляясь и потирая шею. Крики и вскрики не помогли его больному горлу — оно болело нещадно, каждый вдох скреб по воспалённым тканям. Дисплей мерцал, всё ещё приходя в себя после шока.       Первоначальный ужас Вокса сменился измождённым раздражением, что, похоже, изрядно озадачило Аластора. Радиодемон наклонил голову, изучая Вокса, как учёный изучает особенно странный экземпляр. Вокс едва заметно нахмурился, края его экрана пошли цифровыми помехами.       — ...Что тебе нужно, — повторил он медленно, выталкивая каждое слово, словно осколки стекла.       — Нам нужно поговорить! — Аластор осклабился, дернув головой в сторону резким, птичьим движением. Его уши дрогнули. — Как мужчина с мужчиной! Как демон с демоном! Как надоедливый плоский экран с очаровательным радиоведущим!       Вокс моргнул. Затем зарычал. Сжал кулаки, впиваясь когтями в ладони.       — ...Со мной всё в порядке, я... не совсем в настроении для т...       — Это был не вопрос, Вокс! — Аластор рассмеялся, звонко и весело, и один раз щёлкнул пальцами.       Звук щелчка отозвался от стен, как выстрел. Резко. Окончательно. Вокс уставился на него, его дисплей застыл на полуслове.       — ...Что это бы...       Он не успел закончить фразу.       Пол под ним закружился чернильной чернотой, будто кто-то опрокинул ведро краски прямо ему под ноги. Вокс посмотрел вниз — и всё глубже, и глубже — на тень, цепляющуюся за края его брюк, холодную и липкую, как дёготь, впитывающуюся в ткань. Прежде чем он успел возразить, прежде чем смог хотя бы вздохнуть, тень разверзлась.       Как пасть. Как рана. Как дверь куда-то очень, очень далеко.       Он провалился насквозь.       — Како... АХ, ЧЁРТ!       Мир исчез, превратившись в мешанину холода и тьмы; он кувыркался в пустоте, невесомый и в ужасе, размахивая руками, а голос застрял в горле. Он ничего не видел. Ничего не чувствовал, кроме порывов ветра и этого жуткого, засасывающего ощущения бесконечного падения.       Непроизвольный вскрик вырвался из него — высокий, тонкий и позорный — прямо перед тем, как он приземлился.       Жёстко.       На красное бархатное кресло.       Удар выбил воздух из лёгких, сотряс экран и отозвался резкой болью в позвоночнике. Он слабо хрипел, вцепившись в подлокотники, как в спасательный плот, побелевшими пальцами и широко распахнутыми глазами. Его дисплей мерцал, выдавая сообщения об ошибках, которые он не мог прочесть, потому что в глазах всё плыло.       Скупая слеза сама собой появилась в углу экрана.       Он быстро, яростно смахнул её, прежде чем поднять взгляд.       Радиодемон сидел в кресле напротив, закинув ногу на ногу и положив трость на колени. Его лицо выражало исключительное веселье; он наслаждался страхом Вокса, как кот, наблюдающий за мышью в мышеловке. Аластор осклабился, широко и лениво, и наклонил голову.       — Что-то не так? На тебе лица нет, будто привидение увидел!       — Пошёл... ты... нахуй... — прошептал Вокс в ответ.       Его голосу официально настал конец. Всё и так было плохо, а благодаря великому Радиодемону самым громким звуком, на который он был способен, стал натужный, болезненный хрип, похожий на трение наждачки о наждачку. Он звучал как умирающий радиоприёмник. И он это ненавидел.       — ...Я не хочу, блин, разговаривать. Я не...       — О да, всё ещё расстроен из-за тех уведомлений на твоём электронном прямоугольнике? — Аластор лениво перебил его, небрежно махнув рукой. — Боже мой, какой же ты чувствительный...       Вокс уставился на него. Будь у него человеческая голова, он бы тут же побледнел.       — ...Ты рылся в моём телефоне.       — Ты сам его оставил!       — Это не значит, что ты можешь...       Аластор пренебрежительно отмахнулся. Вокс, вопреки самому себе, стиснул зубы, но замолчал. Демон поднялся с кресла — его движения были плавными и неторопливыми — и направился к небольшой кухне за углом комнаты. Его шаги по деревянному полу были мягкими, почти бесшумными. Вокс провожал его взглядом, плотно сжав челюсти.       Ему потребовалось немало времени, пока он сверлил взглядом всё вокруг и озирался на незнакомый декор, антикварную мебель и оленьи черепа на стенах, чтобы понять, где он на самом деле находится.       Это была не его комната.       Стены были глубокого тёмно-красного цвета, почти коричневые в тусклом свете. Мебель — старая, тяжёлая, деревянная — из тех вещей, что стоят дороже всего гардероба Вокса. В углу тикали напольные часы с треснувшим циферблатом. Одну стену занимали книжные полки, забитые томами в кожаных переплётах, к которым, казалось, не прикасались десятилетиями. Камин стоял холодным и тёмным, а его полка была украшена человеческими зубами, выложенными в форме улыбки.       Комната Аластора.       Ну конечно. Ну ещё бы, чёрт возьми.       Вокс открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть в ответ, возразить и объяснить, что дело вовсе не в простой чувствительности, но горло было против него. Он закашлялся, поморщился и ограничился тем, что продолжил сверлить взглядом угол, где исчез Аластор.       К чёрту такую жизнь. У него явно не было нормальных голосовых связок — наверняка какой-нибудь дерьмовый речевой модуль или типа того. Вокс беспокойно заёрзал в этом дурацком кресле, подергивая коленом и постукивая пальцами по подлокотнику. Бархат был мягким. Он его ненавидел.       Аластор явно любил тянуть время, мать его.       Спустя вечность — а на деле прошло минуты три — Аластор вернулся, неся металлический поднос с двумя чашками и чайником. Чайник был фарфоровый, расписанный мелкими розами; такой смотрелся бы уместно в доме какой-нибудь бабули. Средневековье. Весь в этого придурка.       Вокс нетерпеливо постучал ногой по полу. Неужели Аластор не может перестать играть в свою пафосную магию и дать Воксу высказаться?       Аластор, разумеется, заметил нетерпение Вокса. Он игриво цокнул языком, ставя поднос на низкий столик между ними с мягким звоном.       — Терпение — это добродетель, дорогой мой. Кажется, ты забыл об этом вместе со всем остальным!       Вокс нахмурился. Аластору это, похоже, доставило огромное удовольствие.       Он осторожно пододвинул чашку к Воксу, который уставился на содержимое. Похоже на чай. Бледно-жёлтый, пар поднимается ленивыми завитками. Запах имбиря ударил в лицо, тёплый и резкий, и осел где-то в ноющей груди. Пахло так, как мог бы пахнуть чай, приготовленный матерью. Он сам не понимал, почему это его разозлило.       Вокс поднёс чашку к губам и сделал маленький, осторожный глоток.       Тепло. Смягчающе. Имбирь обволакивал горло, немного унимая саднящую боль.       Не отравлено.       Хорошо.       — Итак! Что же ты так жаждал сказать, Вокс? — ухмыльнулся Аластор, отставив мизинец и изящно отхлебнув из своей чашки. Его глаза поблескивали над краем фарфора.       — Ах ты... сволочь... ты сам припёрся и начал ломиться в мою дверь... — прорычал Вокс, сжимая кулаки вокруг чашки. Керамика заскрипела под его хваткой. Он отвел взгляд, уставившись в тёмный камин, потому что от вида рожи Аластора у него начинал дёргаться глаз.       Чувство ужаса снова наполнило грудь, холодное и знакомое.       — ...Я не в том состоянии, чтобы терпеть твою х-хрень... Если ты уже видел ин-тер-нет, ты и сам пре-крас-но видишь, что все меня ненавидят...       Он поморщился от того, как заглюченно и ломано звучал его голос, слова рассыпались, как при плохом сигнале. Дисплей мерцал помехами по краям.       — И?       Вокс запнулся. Хлопнул глазами, глядя на Аластора.       — Что «и»? И это, блин, полный отстой! Люди по-сто-янно хотят меня убить. Все меня ненавидят. В моей жизни ни-ко-го не осталось. И я по-терял свою грёбаную память!       На последнем слове его голос сорвался, и он возненавидел себя за это.       — И тебе правда нужно из-за этого реветь? — голос Аластора был будничным, почти скучающим; он помешивал свой чай. Жидкость мягко плескалась о стенки чашки. — Это Ад, дорогуша. Ты ожидал мгновенной любви и прочего? Ничтожно...       Аластор вёл себя так, будто все эти полные ненависти комментарии и рычание по всему интернету, летящие в адрес Вокса, словно ножи в мишень, были сущей ерундой.       Вокс вытаращился на него, его антенны неистово искрили, рассыпая разряды статики над головой. Дисплей глючил, выдавая обрывки сообщений об ошибках.       — У тебя мозг умер или ты специально меня вы-водишь? — прорычал Вокс, так сильно сжавх ручку чашки, что та хрустнула.       — Мм, возможно! — самодовольно ухмыльнулся Аластор. О, как же Воксу хотелось запихать этот длинный посох в глотку этому ублюдку... — К тому же~ разве ты не можешь просто выключить телефон?       — Всё не так просто... — пробормотал Вокс, глядя в янтарную глубину чая. Аластор материализовал небольшой поднос с пирожными — судя по виду, макарунами, бледными и хрупкими, выложенными идеальным кругом. Такие подают в дорогих кафе. В животе у Вокса заурчало. Он это проигнорировал.       — ...Это грёбаная тяжесть того, что каж-дый срёт на тебя за... — Вокс замолчал, но потом продолжил, вспомнив, что Аластор и так знает, — ...за то, чего я даже не пом-ню.       Он прикусил щёку изнутри — то, чего он сам не до конца понимал, будучи телевизором. Выступила тонкая полоска голубой крови.       — ...И это напомнило мне кое-что, через что я про-ходил, когда был че-ловеком... — закончил он, отвернувшись, и его голос стал почти ломким.       Зачем он вообще оправдывается перед этим типом?       По правде говоря, в глубине души у Вокса теплилась крохотная, упрямая надежда на утешение. Что кто-то скажет ему, что всё будет в порядке.       К несчастью, этого не произошло.       Аластор на мгновение замолчал. Вокс уставился на него, но Аластор не ответил взаимностью — Радиодемон предпочёл смотреть себе на колени, на свои сложенные руки, на то, как его большие пальцы прижимаются друг к другу.       Вокс закатил глаза и потянулся к подносу.       Но тут его плечи напряглись, когда он услышал, как пропущенный через фильтр голос издал резкое...       — Ага...       Аластор выдохнул. Этот короткий звук повторился, перерастая в хихиканье, прежде чем он разразился хохотом.       Громким. Неудержимым. Жестоким.       Вокс так и застыл; звук смеха Аластора звенел в его «ушах», отскакивая от стен комнаты, словно бьющееся стекло, заполняя каждый угол и заглушая всё остальное. Он неосознанно сжал кулаки, острые когти впились в ладони, выдавив мелкие капли голубой крови. Чашка в его руке тихонько затрещала от силы хватки.       Какого чёрта он вообще ржёт?       Аластор явно никуда не спешил. Он хохотал так, будто Вокс только что исполнил лучший цирковой номер века — плечи тряслись, голова запрокинута назад, рот широко открыт. Его уши подёргивались при каждом взрыве хохота. Он вытер глаз — театральный жест — и продолжал в том же духе.       Наконец, наконец-то он соизволил облечь свои издевательства в слова.       — О-о, ты это серьёзно?! Боже мой, Винсент, а я-то думал, что ты уже не можешь стать ещё более ничтожным — не слишком ли драматично ты себя ведёшь из-за этого пустяка? О-о, это просто умора! Ха-ха, я так давно не смеялся! Надо же быть настолько эмоционально уязвимым!       Вокс почувствовал, как его челюсть неосознанно сжалась. Его дисплей замигал, показывая вращающийся значок загрузки.       Драматично? ДРАМАТИЧНО?       — Что, блять, здесь смешного? — прорычал он. Его раздражение и явная злость на равнодушие Аластора лишь привели к тому, что Радиодемон снова рассмеялся ему прямо в лицо.       — Вечно ты такое сентиментальное существо, верно, Винсент? Ага, реветь из-за таких простых вещей! Впрочем, ты всегда был слабаком, так что не скажу, что я сильно удивлён! Я ожидал, что у тебя осталась хоть капля стойкости! Что ж, признаю, я ошибся. — Аластор ухмыльнулся, заметив едва уловимую дрожь в плечах Вокса. Как же весело, подумал он, по-прежнему успешно ловить Вокса на крючок — даже без памяти Вокс оставался всё таким же податливым.       — Мм, ты ведь всегда был эмоционально более слабым, да? Ха-ха! — напевал Аластор, игриво постукивая себя по подбородку и глядя на Вокса, который отказывался встречаться с ним взглядом и смотрел куда-то в пол, на тени, сгущающиеся по углам. — Это даже поразительно, как тебе суждено проигрывать — и там, наверху, и здесь! Какое же ты жалкое подобие... КРРРЭШ       Аластор осёкся на полуслове. Яростный треск разорвал воздух — звук бьющейся керамики, разлетающихся по деревянному полу осколков и горячего, мокрого чая, брызнувшего во все стороны. Плечи Вокса теперь неистово тряслись, его правый кулак был крепко сжат, голубая кровь покрывала ладонь и стекала на пол мелкими, частыми каплями. Разбитые осколки чашки лежали вокруг его ног, смешиваясь с кровью. Один кусок фарфора вонзился прямо в ладонь, чуть ниже большого пальца.       Вокс сжал чашку с такой силой, что она просто не выдержала.       Аластор приподнял бровь. Он не шелохнулся. Он просто наблюдал, словно кот, смотрящий на мышь, которая сама покалечилась в капкане.       Вокс медленно поднялся. Его ноги дрожали. На дисплее всплывали лагающие окна, сообщения об ошибках мелькали по всему экрану, перекрывая друг друга и зависая. Его антенны яростно сыпали искрами статики, а лампа над головами двух грешников замигала, потускнела и зажужжала.       Аластор тихо, довольно хмыкнул.       — Что-оо? Я задел твои чувства? Правда глаза колет, д...       — Т ы͜ ́ ͝з атк̐ н̐ись н͜ах͘у͜й!       Вокс взревел, вскакивая на ноги; всё его тело колотило. Его голос был сильно искажён, плотно деформирован, перегружен помехами, обратной связью и чем-то, что по звуку напоминало крик из очень далёких глубин. Его речь была хриплой и каркающей, экран глючил, а динамики издавали пронзительный писк, от которого волоски на концах ушей Аластора встали дыбом.       Свет погас на одну короткую, ужасную секунду.       — Ты ͝ нич͝ег͝о ̔ н͆е ͋ зн̕а́еш͝ь, у͜бл͝ю͜до͝к!͝       Его истошный крик отразился от стен, полный ярости и чего-то надломленного под всей этой злостью — чего-то, что треснуло очень давно и так никогда и не зажило.       Когда Вокс смахнул поднос со стола, отчего пирожные разлетелись, чайник разбился, а чай разлился лужей по полу, Аластор тоже поднялся. Лицо Радиодемона всё ещё выражало веселье, но взгляд обострился, сузился, выжидая.       — А вот тут ты ошибаешься, Винсент! — он спокойно сделал шаг к Воксу, который неосознанно отпрянул назад, всего на дюйм. Его пятки упёрлись в ножку стоявшего позади кресла. — Я знаю о тебе довольно много, видишь ли! Я знаю, что ты жалкий маленький человек, который не умеет быть уязвимым — хотя на самом деле ты уже родился ничтожеством! — Он ткнул пальцем в центр экрана Вокса, прямо туда, где должны быть глаза. Прикосновение было лёгким, почти нежным, отчего становилось только хуже. — Какой позорный неудачник! Какое бесчестие...       Насмешки Аластора постепенно превращались для Вокса в белый шум. Слова теряли форму, растворяясь в рёве помех у него в голове. Дыхание стало прерывистым и сбивчивым. Грудь вздымалась. Статика покалывала воздух, заставляя волосы вставать дыбом, а свет мигал снова и снова — включить, выключить, включить, выключить, вкл-выкл-вкл-выкл. Его окровавленные руки дрожали по швам, глупая телевизионная башка бешено крутилась...

***

Вирджиния 1913 год

Резиденция Уиттман

      — Блин... блин, блин, блин... о нет. О нет-нет-нет-нет-нет...       Винсент сразу же побежал в свою спальню, как только пришёл домой. Его школьный ранец с тяжёлым глухим стуком упал на пол, когда мальчик захлопнул дверь, и этот звук эхом отозвался слишком громко в маленькой комнате. Дрожащими руками он залез в сумку и начал копаться внутри, минуя учебники и смятые рабочие листы, пока его пальцы не нащупали плотную карточку.       Он вытащил свой табель успеваемости.       Дыхание было частым и прерывистым, грудь вздрагивала, каждый вдох казался слишком коротким. В глазах всё плыло. Он прижался спиной к двери, словно это могло отгородить его от остального мира.       Там было много отличных оценок. Шесть высших баллов «А+» красовались по таким сложным предметам, как АЛГЕБРА и ХИМИЯ. Бумага была плотной, новой, с золотой печатью школы. Учитель написал на полях заметку:

Иметь Винсента в классе — одно удовольствие. Продолжай в том же духе!

      Винсент был исключительно блестящим мальчиком для своего возраста. Ему было всего тринадцать, но его ум был старше.       Эрудированный. Харизматичный. Общительный. Из тех детей, которых обожали учителя и которыми восхищались одноклассники.       Но для его родителей этого всегда было мало.       Его глаза пробежались по табелю, игнорируя все великолепные результаты — «А+» по английскому, «А+» по биологии, «А» по физике — и остановились на одном конкретном предмете.       ИСТОРИЯ.       Разноцветные глаза Винсента — один зелёный, другой голубой, генетическая причуда, которую его отец называл отвратительной, — расширились от ужаса, когда он уставился на оценку.       «А-».       Не «А+». Даже не просто «А». Всего лишь «А-».       А с минусом.       Родители этого не простят.       Винсент сглотнул, в горле что-то щёлкнуло. Где он ошибся? Он занимался часами. Он учил даты, имена, сражения. Он писал эссе, которые его учитель называл глубокими. И всё равно — всё равно — он провалился.       Пытаясь выровнять дыхание, придумать оправдание, придумать хоть что-нибудь, он вздрогнул от звука со свистом распахнувшейся входной двери внизу. Стены задрожали. Тяжёлый голос выкрикнул — не его имя, никогда не его имя, просто отрывистое ворчание:

— Мальчик.

      У Винсента упало сердце.       Отец был дома.       В ужасе он уставился на дверь своей спальни, пока шаги поднимались по лестнице — тяжёлые и размеренные. Тук. Тук. Тук. Каждый удар был барабанным боем перед казнью. Дверная ручка повернулась. Дверь распахнулась.       Там стоял его отец — Маверик Уиттман, сто восемьдесят сантиметров мускулов и жестокости, — сжимавший в руке уже наполовину пустую бутылку вина. Лицо его раскраснелось, глаза были стеклянными, улыбка — расхлябанной и злой. От него пахло алкоголем, дешёвым одеколоном и чем-то металлическим, что Винсент научился распознавать как опасность.       Винсент отступил, упёршись спиной в письменный стол. Карандаш скатился и с грохотом упал на пол.       — Па... Отец, я не...       Тяжёлая рука с силой ударила Винсента по щеке, отбросив его голову в сторону. Боль взорвалась на лице, обжигающая и мгновенная, отдаваясь в челюсти. Очки слетели и приземлились где-то под кроватью.       — Какого ЧЁРТА у тебя «А-» по истории?! — прорычал Маверик, нависая над Винсентом; его дыхание было горячим и кислым. — Представь, как унизительно было получить это письмо! Это же история, насколько, чёрт возьми, это может быть сложно, Уиттман!       — Сэр, я... хнгх!.. — Винсент вздрогнул, когда рука Маверика вцепилась в его каштановые волосы на затылке и рванула. Кожа на голове заныла. Глаза заслезились. Последовала ещё одна пощёчина — хлёсткая — и его швырнули на стол. Край стола ударил его по рёбрам, и он ахнул, согнувшись пополам.       Слёзы наполнили зелёный и голубой глаза Винсента, застилая зрение и стекая по щекам.       — Огрызаешься теперь, да?! Твоё поведение становится всё хуже! Мерзкий паразит — я оплачиваю твою учёбу, и вот как ты мне отплачиваешь? — Винсент закашлялся, когда его схватили за горло; пальцы впились в трахею, перекрывая воздух.       Его плечи дёрнулись, когда его с силой приложили о стену, и затылок глухо ударился о штукатурку. Его изувеченные, маленькие, дрожащие руки вцепились в запястье отца, ногти оставляли следы, но Маверик даже не шелохнулся.       — Отец... я... пр-прости! Не надо... ах, сэр, я не... — Он изо всех сил пытался вытолкнуть слова, каждое из которых было хрипом, каждое — мольбой. Слёзы теперь лились свободно, горячие и позорные, капая на руку отца.       — Ты такой позорный мальчишка! Позоришь нашу фамилию! Как я вообще могу называть такое дерьмо своим сыном?! — Маверик осушил бутылку одним долгим глотком, его кадык дёрнулся, а затем он разбил её о голову Винсента.       Стекло взорвалось.       Винсент вскрикнул — высоким, тонким, животным звуком, — когда боль расцвела на его черепе, резкая и глубокая. Он почувствовал вкус крови. Почувствовал осколки в волосах. Он закричал, когда его снова швырнули на пол; он тяжело приземлился на колени, затем на руки, затем на бок. Он свернулся калачиком, закрывая рукой кровоточащий зелёный глаз, дрожа и отползая по ковру. Кровь капала сквозь пальцы.       Другой рукой он потирал красное, исхлестанное горло, пока отец снимал свой тяжёлый кожаный ремень, складывая его вдвое в кулаке. Пряжка блеснула в тусклом свете.       — ...Н-нет...       Сердце Винсента оборвалось.       — Нет... нет, нет, нет, НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА, папа... сэр, ПОЖАЛУЙСТА! Прошу, МНЕ ЖАЛЬ, МНЕ ТАК ЖАЛЬ! Я... Я БУДУ СТАРАТЬСЯ ЛУЧШЕ! ПОЖАЛУЙСТА, пожалуйста, я прошу прощения, мне т-так жаль! Т-только не это, ч-что угодно, но... сэр, пожалуйста, ПРОСТИТЕ МЕНЯ!       Его дыхание стало коротким, резким. Он пытался отползти назад, но отец схватил его за тонкое запястье, рванул вперёд и прижал к полу. Рубашка Винсента расстегнулась сверху во время борьбы, и его единственный не подбитый глаз в ужасе уставился на руку отца.       — Твои извинения нихрена не значат.       Маверик занёс ремень.       — Какое же ты ничтожество. Хорошая порка должна тебя исправить, — прорычал Маверик низко и удовлетворённо.       Винсент всхлипнул и отвернулся, крепко зажмурив глаза. Он закусил губу так сильно, что почувствовал вкус меди.       Табель успеваемости выпал из его руки и мягко опустился на ковёр, смятый с краю. Золотая печать блеснула.

Иметь Винсента в классе — одно удовольствие.

***

      Чувства вернулись к Воксу мгновенно — смех Аластора звенел в ушах, резкий и издевательский, отражаясь от стен комнаты.       Зрение помутилось. В голове пульсировало. В горле стало тесно, оно будто закрылось, словно что-то застряло внутри. Он не мог вытолкнуть слова. Он не мог дышать. Его дисплей бешено мерцал, показывая обрывки воспоминания — ремень, бутылка, плачущий на полу мальчик.       Он задыхался. Когда он начал задыхаться?       Вокс зарычал, низко и опасно, звук завибрировал в его груди.       — Заткнись..       Статика яростно зажужжала на его антеннах, искры прыгали к потолку, оставляя маленькие следы ожогов на дереве. Аластор приподнял бровь и рассмеялся, звук был лёгким и жестоким.       — ЗАТКНИСЬ ЗАТКНИСЬ ЗАТКНИСЬ ЗАТКНИСЬ ЗАТКНИСЬ ЗАТКНИСЬ ЗАТКНИСЬ!!!       Вокс почувствовал, как его рука пришла в движение раньше мыслей — порыв, стихийный и отчаянный, статика трещала по всей руке, — когда он оттолкнул Аластора. Его ладонь врезалась в грудь Аластора, и Радиодемон действительно пошатнулся, всего на шаг, его глаза слегка расширились, совсем на долю секунды.       Его улыбка дрогнула.       И затем, конечно же, этот ублюдок мягко, издевательски улыбнулся, как родитель, наблюдающий за истерикой младенца.       — О-оу, расплачешься, Винни? Как разочаровывающе. Как ничтожно...       Это сломало последние остатки самообладания Вокса.       — ЗАТКНИСЬ К ЧЁРТУ!!!       Он закричал, его голос был хриплым и надломленным, каждое слово давалось с трудом, каждый слог разрывал что-то внутри него. Энергия, которую он использовал, поглотила слишком много оставшихся сил и электричества. Он чувствовал, как они вытекают из него, как вода из треснувшей чашки.       Вспышка статики вырвалась наружу — ослепительное сияние белого и цианового, которое заполнило комнату и заставило Аластора вскинуть руку, закрывая глаза. Свет был настолько ярким, что оставлял послеобразы, настолько громким, что заглушил всё остальное.       Затем наступила тишина.       Радиодемон моргнул.       Его комната теперь была погружена во тьму.       Лампы разбились. Потолочный свет погас. Даже напольные часы перестали тикать, их стрелки застыли на 6:17. Теперь в центре комнаты было ещё больше стекла, оно сверкало на полу, как рассыпанные звёзды, — и оно было горячим, всё ещё тёплым от разряда, и в темноте от него шёл едва заметный дым.       Вокса на том месте, где он стоял, больше не было.       Аластор огляделся, его глаза медленно привыкали к темноте, красное свечение его зрачков было единственным светом в комнате. Он прищурился во мрак. Вокс рухнул на пол, смятый, как выброшенная кукла, его экран был чёрным — выключенным, — его телевизионная голова безвольно откинулась на деревянные доски, рот был слегка приоткрыт. Его грудь поднималась и опускалась редко и поверхностно, но он был совершенно обмякшим. Без сознания. В отключке.       Аластор присел рядом с Воксом, его колени мягко щёлкнули. Он схватил Вокса за запястье — тёплое, липкое, едва заметно дрожащее даже во сне — и поднял его в воздух, прежде чем отпустить.       Рука безжизненно упала обратно, без малейшего сопротивления ударившись о пол с глухим стуком.       Аластор долго смотрел на него. Тени в комнате, казалось, придвинулись ближе, заинтригованные.       — Хм. Разочаровывающе...       Он поднялся, отряхнул колени двумя резкими шлепками и перешагнул через тело Вокса, как перешагивают через лужу. Он бросил на Вокса последний взгляд — лишь блеск красных глаз в темноте — прежде чем подошёл к двери и вышел.       Если лампы в его комнате разбиты, несомненно, остальная часть отеля тоже могла пострадать от этой проблемы.       Какая досада.

***

      Чарли в тревоге запустила руки в волосы, выписывая в холле тесные круги. Её туфли противно скрипели по деревянному полу. Она расхаживала так добрых десять минут, и, кажется, начала уже протаптывать в ковре тропинку.       Вэгги отдала приказ всем грешникам оставаться в своих комнатах ради их же безопасности, а каждому гостю выдали по свече или лампе в качестве временного источника света. Персонал отеля собрался в холле, сгрудившись в тусклом сиянии нескольких масляных ламп. Пламя бросало на стены танцующие тени, отчего всё вокруг выглядело куда более зловещим, чем было на самом деле.       Энджел Даст развалился на диване, как паук, разочаровавшийся в жизни: одна пара рук закинута за голову, другая — держит телефон в качестве фонарика. Свет падал на лицо снизу, отчего Энджел стал похож на рассказчика страшилок у костра. Черри Бомб сидела рядом, скрестив ноги, и они вполголоса переговаривались — вероятно, об отключении электричества, о том, кого в этом винить, и о том, что это определённо вина Вокса.       Хаск допивал очередную бутылку бурбона, сохраняя удивительное спокойствие для такой темени; его хвост лениво подёргивался. Он занял кресло у окна и, судя по виду, не собирался шевелиться до самого рассвета — или пока кто-нибудь не предложит ещё выпивки.       Бакстер, предположительно, был в лаборатории. У учёного имелось несколько генераторов и источников света, и он наотрез отказывался покидать рабочее место под любым предлогом, что всех вполне устраивало. Ниффти же нигде не было видно — а это, скорее всего, значило, что она убивает очередных букашек в тёмных углах, хихикая себе под нос и время от времени вскрикивая от восторга.       Чарли вздрогнула, услышав звук шагов своей возлюбленной — стук каблуков по дереву был уверенным и размеренным.       — В-Вэгги! Ну как?! — с надеждой спросила она, развернувшись так резко, что её хвост свистнул в воздухе. Она молитвенно сплела пальцы у груди.       Выражение лица Вэгги было мрачным. Губы сжаты в тонкую линию. Она выглядела так, будто только что откусила лимон и очень старалась при этом быть вежливой.       — Ну... — эхом отозвалась Вэгги, потирая затылок. — Весь свет в отеле накрылся медным тазом. Если не считать Бакстера. И я проверила генераторы — провода выгорели к чёрту, тока нет вообще.       — Ох, блин... — Чарли издала внутренний стон, закрыв лицо ладонями. Щёки под ладонями горели. — Дождя ведь нет, да? Ни шторма, ничего... Уф, сколько времени потребуется техникам, которых мы вызвали, чтобы всё починить?       — ...До завтрашнего утра.       — Серьёзно?! Сейчас шесть утра! У-у-у-у-у-у...       Теперь Чарли простонала вслух, закинув голову назад и бессильно уронив руки. Она и так не была «жаворонком», а уж «жаворонком-без-электричества» — тем более. Она потерла виски обеими руками, вдавливая большие пальцы в мягкие впадины.       Без света она не могла закончить ни капли своей работы, а в отеле не было нормального источника освещения, который выдержал бы целое мероприятие — да, она запланировала очередную активность, вообще-то она собиралась провести её уже сегодня, у неё и украшения были, и закуски, и всё остальное...       — Да что вообще могло вызвать такой масштабный сбой?!       И как по команде, на ковре позади Чарли бесшумно начала расплываться лужа тени. Сначала маленькая точка, она росла, растекаясь, как пролитый кофе, и подбираясь к её пяткам. Из тени материализовалась фигура демона с оленьими ушками и знакомой, ужасающей улыбкой. Тени жались к его ногам, как верные псы, прежде чем исчезнуть.       Вэгги отпрянула, одна рука легла на копьё, другая — толкнула Чарли себе за спину.       — Кто...       — Возможно, я смогу ответить на ваш вопрос, дорогая!       — ГА-А-А!       Чарли отскочила и резко развернулась, едва не споткнувшись о журнальный столик. Сердце колотилось о рёбра. Энджел вскрикнул и подскочил так быстро, что чуть не свалился с дивана, выронив телефон на пол. Черри потянулась за бомбой, но замерла — ведь прямо за Чарли стоял Аластор, сложив руки на своей трости-микрофоне, с той самой жуткой ухмылкой, которая казалась неотъемлемой частью его лица.       — Мать твою, Улыбашка, объявляй о себе получше! — рявкнул Энджел, прижав руку к сердцу и поднимая телефон другой. Его мех распушился. Он стал похож на очень злой комок ваты.       Черри рассмеялась над тоном Энджела, хотя сама от страха тоже потянулась к бомбе и уже коснулась чеки, прежде чем отступить.       — Да, дело говорит! У некоторых тут вообще-то нервы!       Аластор негромко рассмеялся, глядя на лицо Чарли; его глаза в полумраке светились красным. Уши дёрнулись.       — Мои извинения! Я забываю, насколько... внезапным может быть моё появление.       — О, А-Аластор! Я тебя не заметила, привет! — затараторила Чарли, её голос всё ещё дрожал от пережитого шока, а рука была прижата к груди. — Ты можешь ответить? Как ты думаешь, что вызвало всё... — она неопределённо обвела руками неработающие светильники, тусклые лампы и общую тьму, — ...вот это?       — Ну, если вкратце — ваш новый гость...       — Вокс?! Серьёзно?! — перебила Чарли, её глаза расширились. Рот непроизвольно открылся. — Но он же только что приехал!       Вэгги сердито фыркнула, скрестив руки на груди. Она выглядела так, будто мысленно заносила Вокса в свой личный чёрный список.       — Ну конечно, это он.       Черри закатила глаз и опустила руку.       — Пфф, ну ещё бы этот телик не устроил проблем в первый же чёртов день! Даже заселиться по-человечески не может, чтобы ничего не сломать!       Энджел согласно фыркнул, засовывая телефон в карман; лицо паука исказилось в глубокой гримасе неприязни. Энджел был одним из немногих, кто питал к Теледемону глубочайшую личную ненависть — ту самую, что копится годами конкуренции, вражды и после одного очень памятного инцидента со взломанным эфиром и крайне постыдными фотографиями.       — Это же коронная фишка этого придурка — быть занозой в заднице. Я удивлён, что он не спалил тут всё дотла.       Чарли покачала головой, нахмурив брови.       — Энджел... — протянула она с укоризной в голосе. — Так говорить нехорошо...       — Он и не планировал говорить «хорошо», принцесса, — ответил за Энджела Хаск, делая долгий глоток из бутылки. Паук рассмеялся и подмигнул коту, но тот не ответил тем же. Хаск просто хмыкнул и вернулся к выпивке. Когда Чарли уже открыла рот, чтобы возразить — вероятно, чтобы прочитать всем лекцию о доброте, искуплении и вторых шансах, — Аластор прочистил горло. Резкий, осознанный звук, который перерезал общую болтовню, как нож.       — Как я и говорил до того, как меня прервали... — пропел он, его улыбка стала напряжённее по краям, а взгляд застыл где-то над их головами. Тени вокруг него, казалось, слегка пульсировали. — Если вкратце, то это Вокс, да. Но куда более подробный ответ — это тот, который я с удовольствием дам лично. Вы можете задаться вопросом: как же Вокс смог вызвать такое замыкание, будучи в столь плачевном состоянии?! — Он осклабился, в его тоне слышалась издевка; он смаковал слова, как дорогое вино.       Чарли в предвкушении кивнула, подавшись вперёд и сложив руки под подбородком.       — Да, пожалуйста! Я уверена, Вокс не хотел всего этого!       Следом раздалось несколько смешков — от Энджела, от Черри и даже от Хаска, который пробормотал что-то про то, что «этот хмырь никогда не хочет ничего, кроме проблем».       Улыбка Аластора стала ещё шире, буквально разрезая лицо и обнажая больше зубов, чем это было возможно физически.       — Вы будете правы наполовину! — Он лениво обвёл рукой круг, и рядом с ним образовалась ещё одна лужа тени, растекаясь по ковру, точно пролитое масло, тёмное и глубокое.       Всё внимание переключилось на неё. Даже Хаск опустил бутылку, навострив уши.       — Что это...       — Какого хрена это должно значить?..       Два теневых щупальца поднялись из портала на ковре, густые и жилистые, извивающиеся, словно обретший форму дым. Они обхватили что-то — кого-то — и медленно, нарочито вытянули это из темноты, точно фокусник, достающий кролика из шляпы. Вот только этот кролик был ростом под два метра, с плоским лицом и весь измазан голубой кровью.       Чарли в шоке отшатнулась, тихо ахнув и прижав ладони к губам. Её глаза округлились до предела. Вэгги тут же схватилась за копьё, её костяшки побелели на древке, а тело напряглось, готовое к драке.       Вокс был без сознания; тени Аластора поддерживали его за безжизненные руки, и он болтался в них, словно марионетка с перерезанными нитями. Голова была бессильно опущена, экран — чёрный и выключенный, лишь тёмное стекло отражало тусклый свет огня. Его руки светились ярко-циановым: кровь просачивалась из порезов на ладонях и пальцах, медленно капая на ковёр. Кап. Кап. Кап.       Края его одежды слегка обгорели — воротник пиджака опалён, манжеты рубашки почернели от мощи разряда, прошедшего сквозь ткань. Галстук съехал набок. Обувь была исшаркана. А на груди, прямо там, где должно быть сердце, расплывалось пятно циановой крови.       Его шрамы открылись снова. Бледные полосы на груди, видные сквозь прорехи в рубашке. Они были не такими уж старыми.       И если прищуриться — всмотреться очень внимательно, — можно было заметить слабый блеск влаги на тёмном экране. Она стекала оттуда, где должны быть глаза, к самому нижнему краю, ловя свет камина, точно слёзы.       Чарли моргнула.       На мгновение воцарилась полная тишина.       Слышны были только треск дров в камине, капанье крови на ковёр и тихий вибросигнал телефона Энджела Даста — уведомление, которое он игнорировал.       А затем...       — Твою ж направо!       Чарли закрыла рот обеими руками, её глаза были полны ужаса.       — Он... он в порядке?! Почему его экран выключен — такое вообще бывает?! Что... что случилось?! — голос становился всё выше с каждым вопросом, в нём сквозило отчаяние, а хвост тревожно закручивался позади неё.       — С Воксом всё в полном порядке. Винсент просто закатил небольшую истерику и довольно драматично утащил электричество за собой в небытие. Так по-детски... — пропел Аластор, с напускным безразличием рассматривая свои ногти. — Он вовсе не ранен, не беспокойтесь!       — У него, блять, руки в крови, Улыбашка, — саркастично добавил Энджел Даст, указывая на циановую кровь, капающую на ковёр и оставляющую на шерстяной ткани маленькие тёмные круги. — Это ни хрена не «в порядке».       — Сам виноват! — Аластор пожал плечами, совершенно невозмутимый, его улыбка не дрогнула ни на йоту. — Он разбил чайную чашку. Очень драматично. Очень неопрятно. Чарли, дорогая, позволю себе предложить отнести этого господина к нашему дражайшему Бакстеру. Наш друг наверняка подлатает Вокса! Он так любит сложные задачи.       — Я... ты уверен, что он цел?.. Л-ладно, хорошо...       Аластор небрежно отпустил Вокса, и тени растворились, как утренний туман. Безвольный грешник на мгновение качнулся, балансируя, а затем рухнул вперёд, как подрубленное дерево.       Чарли и Вэгги тут же кинулись вперёд и подхватили его: Чарли схватила за одну руку, Вэгги — за другую, обе крякнули под его весом. Вэгги метнула в Аластора взгляд настолько острый, что им можно было резать стекло; её глаз дёргался.       — Чтооо? — переспросил Аластор с невинным видом, широко распахнув глаза и театрально разведя руками в полном недоумении. — Я его поймал! Он в норме!       — Ты его бросил!       — Я его освободил. Есть разница.       Чарли и Вэгги потащили Вокса между собой; его руки лежали у них на плечах, а ноги волочились по полу. Они двинулись в сторону лаборатории Бакстера, шаг за шагом, стараясь не слишком его трясти.       Аластор помахал им вслед, когда они скрылись в тёмном коридоре, почти издевательски шевеля пальцами, и его улыбка ярко сияла в полумраке.       Его улыбка в неверном свете ламп не дрогнула ни разу.       Когда они ушли — шаги Чарли и Вэгги затихли в глубине тёмного коридора, а мягкий стук «бум-бум-бум» обмякших рук Вокса, качавшихся между ними, словно маятник, отсчитывающий время до чего-то неизбежного, прекратился, — Аластор издал довольный звук. Это было низкое, тёплое урчание в горле, вибрирующее в полумраке холла, точно кошачье мурлыканье после очень сытного обеда.       Он с нарочитой тщательностью расправил лацканы, поправил манжеты, пока те не легли идеально, и повернулся к бару с видом человека, который только что закончил превосходный ужин и теперь подумывает о десерте. Его улыбка была мягкой, почти мечтательной.       — Добрый вечер, Хаскер! — окликнул его Аластор, его голос звучал звонко и весело, в полном контрасте с давящей темнотой вокруг. Он прорезал тишину, как нож — масло. — Как обычно, если будешь так добр!       Он грациозно опустился на барный стул; его движения были текучими и отточенными, словно у танцора, занимающего своё место на сцене. Стул скрипнул под его весом, издал тихий траурный стон и замолк.       Хаск метнул в него взгляд, от которого могло бы скиснуть молоко, вино превратиться в уксус, а мелкие растения — засохнуть от ужаса. Его жёлтые глаза светились в полумраке, как два фонаря, сузившись в щелочки; зрачки сжались в точки. Его хвост один раз хлестнул позади него — резким, кнутообразным движением — и замер. Мех на плечах встал дыбом.       Он ничего не сказал. В этом не было нужды. Его молчание было красноречивее любых слов.       Вместо этого он потянулся за бокалом и налил кроваво-красное вино до самых краёв — ни единой капли не пролилось, ни одна дрожь не пробежала по его лапе. Жидкость ниспадала по стенке бокала гладкой рубиновой волной, ловя отблески камина и сияя, точно дроблёные самоцветы.       Он пододвинул бокал Аластору с ворчанием — коротким, резким звуком, который мог означать что угодно: от «держи своё пойло» до «чтоб ты им подавился», — и вернулся к своей бутылке бурбона.       Бутылка была уже наполовину пуста. Или наполовину полна — смотря как вы смотрите на жизнь.       — Мм, — Аластор сделал маленький, неспешный глоток, на мгновение прикрыв глаза в знак одобрения; его ресницы казались тёмными на фоне бледных щёк. Он позволил вину немного побыть на языке, смакуя его: нотки тёмной вишни, оттенок дуба, едва уловимый медный привкус, намекающий, что в этот винтаж было добавлено что-то ещё. Он сглотнул, и его улыбка стала шире.       Он скрестил ноги в лодыжках, прислонил трость к стойке с мягким стуком и издал тихий, довольный вздох, от которого, казалось, расслабилось всё его тело.       — Ах, идеально, как и всегда, Хаскер! У тебя дар, знаешь ли. Истинный дар. — Он покачал бокал, наблюдая, как вино стекает по стенкам медленными сиропными ручейками. — Смею сказать, в другой жизни ты мог бы стать сомелье. Или, возможно, отравителем — навыки ведь поразительно схожи, не так ли?       Хаск промолчал. Он просто пил, и его кадык дёргался при каждом глотке.       Аластор сделал ещё глоток, слегка причмокнул губами и продолжил, будто Хаск ответил ему с огромным энтузиазмом:       — Это ведь уже твоя третья бутылка, если я не ошибаюсь? Или была четвёртая? Я со временем теряю счёт — они ведь все сливаются в одну, верно? Не очень-то полезно пить слишком мн...       — Кончай нести херню, Аластор.       Голос Хаска был низким, грубым — рычание, поднявшееся откуда-то из глубины груди.       Он опустил бутылку на стойку с тяжёлым стуком; стекло ударилось о дерево с такой силой, что остальные бутылки на полке сочувственно задребезжали. Его костяшки пальцев на горлышке побелели, когти впились в этикетку. Уши прижались к голове так плотно, что почти исчезли в меху. Хвост перестал подёргиваться — он замер, и это было почему-то хуже, угрожающее, словно затишье перед бурей.       — Что ты сделал.       Это был не вопрос. Обвинение, замаскированное под него.       Аластор моргнул. Его улыбка не дрогнула — она никогда не дрожала, — но что-то мелькнуло в его глазах, быстрое, как рыба в тёмной воде. Веселье, возможно. Или любопытство. Или тихое удовольствие от того, что его раскусили.       Он издал тихий, сдавленный смешок.       Он опёрся локтями о стойку, подавшись вперёд и положив подбородок на переплетённые пальцы; весь его вес пришёлся на предплечья. Голова медленно, осознанно склонилась набок, словно у любопытной птицы, изучающей блестящий предмет.       — О чём ты вообще? — Он невинно осклабился, широко и по-мальчишески — само воплощение оскорблённого недоумения. Сама невинность, если бы у невинности были острые зубы, тени, вьющиеся у ног, и голос, эхо которого звучало чуть дольше, чем должно. — Я всего лишь развлекал нашего нового гостя! Разве это теперь преступление?       Хаск фыркнул — звук был резким и пренебрежительным, короткий выдох через нос. Он приложился к бутылке — глубокий, отчаянный глоток — затем вытер рот тыльной стороной лапы, проведя шершавым языком по губам.       — Медийный придурок не глючит просто так, и ты это знаешь, — голос Хаска был ровным, констатирующим факт. — Такие, как он, не вырубаются, пока что-то — или кто-то — не вытолкнет их за грань.       Аластор не мог не отдать Хаску должное за то, что тот так легко всё понял! Старый кот был сообразительнее, чем казалось — а выглядел он и так весьма прожжённым: ворчливый, пропитанный виски и повидавший в жизни слишком много дерьма. Большинство грешников приняли бы отговорку Аластора и пошли бы дальше, радуясь, что кожа всё ещё при них. Но Хаск научился. Хаск выжил.       — Ну, раз ты так отчаянно настаиваешь... — Аластор легко пожал плечами, небрежно и лениво. Он снова поднял бокал и сделал изящный глоток, давая вину смочить язык перед тем, как проглотить. Оно окрасило его губы в тёмно-красный, как запекшаяся кровь. — Я почти ничего не сделал, правда! Просто дал Воксу... представление о том, кто он такой, вот и всё!       Он издал низкое, довольное мычание, и поставил бокал обратно с мягким стуком, который в тихом холле прозвучал громче, чем должен был. Его улыбка не изменилась, но что-то в глазах стало жёстким.       В его тоне сквозила окончательность. Атмосфера в духе «не наглей». Посыл, который читался чётко и ясно: это всё, что ты получишь, и если ты умён — если хочешь продолжать дышать — ты не станешь просить большего.       Взгляд Хаска ожесточился. Челюсть сжалась, мускулы заиграли под мехом. Когти один, два, три раза стукнули по горлышку бутылки — нервный ритм, обратный отсчёт.       Но кот знал: давить на Аластора дальше не стоит.       Он выучил этот урок очень давно. Поэтому он просто хмыкнул — короткий, грубый звук признания, или капитуляции, или всего сразу, — снова поднёс бутылку к губам и сделал глубокий глоток, уставившись куда-то вдаль, в пустоту.       Аластор улыбнулся, вернулся к своему вину и больше не сказал ни слова.       Теням в углу, казалось, стало дышаться чуть легче.

***

ПЕРЕЗАГРУЗКА СИСТЕМЫ — [5%]

Запуск последовательности включения. Проверка центральных процессоров. Загрузка базовых протоколов. /)(: ЗАПУЩЕНА НАСТРОЙКА СИСТЕМЫ / ПОЖАЛУЙСТА, ПОДОЖДИТЕ ||_ Распределение питания. Перенаправление с повреждённых цепей. Пожалуйста, подождите. ЗАПУСТИТЬ СИСТЕМУ ОХЛАЖДЕНИЯ + БЕЗОПАСНЫЙ РЕЖИМ? [ ｄａ ] Вентиляторы запущены. Регуляция температуры активна. Протоколы безопасности в сети. СИСТЕМА ОХЛАЖДЕНИЯ ЗАПУЩЕНА / БЕЗОПАСНЫЙ РЕЖИМ — ПЕРЕГРЕВ СНИЖАЕТСЯ.

ПЕРЕЗАГРУЗКА — [49%]

Восстановление нейронных связей. Синхронизация банков памяти. Калибровка аудиовизуальных рецепторов.

ПЕРЕУСТАНОВКА БАЗЫ ДАННЫХ. ИЗБЕГАЙТЕ ПОВРЕЖДЕНИЙ — [73%]

Восстановление файлов. Приоритет: личные идентификаторы. Приоритет: лингвистическая обработка. Приоритет: эмоциональная регуляция

—

—

[100%]

𝖢 𝗏𝗈𝗓𝗏𝗋𝖺𝗌𝗁𝖼𝗁𝖾𝗇𝗂𝖾𝗆, 𝖵𝗂𝗇𝖼𝖾𝗇𝗍. 𝖡𝗅𝖺𝗀𝗈𝖽𝖺𝗋𝗂𝗆 𝗓𝖺 𝗍𝖾𝗋𝗉𝖾𝗇𝗂𝖾!

𝖯𝗋𝗂𝗒𝖺𝗍𝗇𝗈𝗀𝗈 𝖽𝗇𝗒𝖺.

***

      Слабый звон в ушах был чертовски раздражающим.       Он не был громким — не как тот визг обратной связи, что вырубил его, не как шквал статики, что вырвался из динамиков и разбил лампы. Он был тише, выше — тонкое, нудное нытьё на самом краю сознания, как москит, запертый в банке, как свист чайника в другой комнате, как высокочастотный гул старого телевизора, оставленного включённым на ночь.       Он жужжал, и жужжал, и жужжал, и хотелось, чтобы это прекратилось, хотелось дотянуться и выцарапать себе уши.       Он не видел ничего, кроме слепящего белого света.       Он был везде — над ним, под ним, в нём самом. Яркий и бесконечный, как если бы ты смотрел прямо на солнце или стоял в комнате, целиком сделанной из света: без стен, без пола, без потолка — только свет. От него ныли глаза. Из-за него процессоры заикались и пропускали такты. Из-за него что-то глубоко в груди чувствовало себя очень, очень маленьким.       Это было почти знакомо, не так ли?       Размытые голоса вокруг — неужели они не могут помолчать? Его аудиорецепторы всё ещё калибровались, настраивали диапазон, и каждый звук был либо слишком громким, либо слишком тихим, либо и то и другое сразу. Это было похоже на разговор: двое говорят друг с другом, их слова наплывают и расходятся, как волны на берегу. Но сами слова были кашей, звуками без формы, гласными и согласными без смысла.       Он напрягся, пытаясь разобрать, о чём они могут беседовать, выжимая из аудиорецепторов максимум, умоляя их сфокусироваться.       Их голоса звучали искажённо и глухо, будто под водой. Словно он был на дне бассейна, а они кричали с поверхности — их слова пузырьками поднимались сквозь воду, распадаясь прежде, чем доберутся до него.       Один голос был пронзительным и девичьим, высоким и быстрым, как щебет птицы или звон колокольчиков на ветру. Другой — успокаивающим и обнадёживающим, более низким, ровным, как рука на лихорадочном лбу или одеяло, которое подтыкают под подбородок.       Хм.       Он снова уставился на свет.       Чёрт возьми, ну и яркость.       Он моргнул несколько раз — раз, два, три, его дисплей мерцал при каждом движении век — и яркий свет постепенно начал рассеиваться, как туман под утренним солнцем, как медленно раздвигаемый занавес. Зрение возвращалось пиксель за пикселем, строчка за строчкой; мир вокруг собирался из фрагментов.       Сначала всё было ужасно размытым: мешанина цветов и форм без очертаний, как картина, оставленная под дождём. Края перетекали друг в друга. Тени были слишком тёмными, блики — слишком яркими. Это почти напоминало ему те случаи в детстве, когда он терял очки и бродил по дому, щурясь на расплывчатый мир и пытаясь нащупать стены, которые, казалось, двигались.       Две размытые фигуры справа были самым чётким, что он мог разглядеть. Одна высокая, другая пониже. Одна блондинка, другая с белыми волосами. Одна стоит, сцепив руки, другая — скрестив на груди. Кто бы это мог быть?..       Ох.       Весь этот антураж и само ощущение напомнили ему больницу.       Запах — антисептический и чистый, резкий, химический, с подтоном чего-то металлического, кровавого, отчего нос невольно морщился. Ощущения — накрахмаленные простыни под пальцами, грубые и прохладные, подушка под головой, пахнущая хлоркой, далёкий писк аппаратуры, ровный и ритмичный, отсчитывающий время в такт его собственному сердцу.       Он хорошо знал это чувство. В детстве он бывал в больницах не раз — из-за травм, о которых он научился врать; из-за сломанных костей, разбитых губ и того памятного случая с сотрясением мозга, из-за которого у него неделю двоилось в глазах. Ему было очень знакомо это пробуждение в постели, когда родители сидят справа: на лицах смесь тревоги и едва скрытого разочарования, голоса мягкие, но глаза холодные.       Он что, в больнице?       Он прищурился, глядя на блондинку над ним. Её светлые волосы тоже казались почти знакомыми: рассыпались по плечам, ловя свет, мягкие и блестящие, как кукурузные рыльца. Всё вокруг начало становиться гораздо чётче. Края заострились. Цвета расходились по своим местам. Мир обретал фокус.       Это было трудно — речевой модуль всё ещё грузился, калибровался, искал диапазон — но ему удалось найти свой голос, запрятанный где-то глубоко в процессорах, окутанный статикой и неуверенностью.       — ..Ммм.. п-пап..? — прохрипел он.       Ого. Голос звучал просто дерьмово.       Скрежещущий, искажённый, глючащий на середине слогов, то пропадающий, то появляющийся, как плохой радиосигнал или поцарапанный диск, заикающийся на одном и том же слове снова и снова. Разве голоса вообще так делают? Он не думал, что голоса на такое способны. Он звучал как робот с простудой. Как модем, пытающийся запеть.       Говорить было почти больно — каждое слово отзывалось резким уколом в горле, будто он глотал битое стекло. Хоть бы он не потерял голос — отец будет в ярости, если он повредил связки. Как всегда говорил отец: это важнейшая часть успеха, важнейшая часть того, чтобы чего-то стоить, и если он его потеряет...       — Вокс! Ты очнулся, о, слава Лилит!       ...а?       Вокс моргнул.       Его дисплей обновился, смахивая остатки статики, и пиксели встали на свои места, как плитки в мозаике. Он обнаружил, что пялится прямо в лицо принцессы.       Чарли. Её звали Чарли.       Она выглядела дико взвинченной и обеспокоенной: волосы слегка растрёпаны, пряди выбились из хвоста и завились у лица, под глазами залегли тёмные круги, которых раньше не было, а нижняя губа нервно прикушена. В её глазах застыла странная смесь облегчения и страха — она выглядела так, будто собиралась то ли обнять его, то ли сбежать с криками.       Рядом с ней та самая, что вчера тыкала в него копьём — Вэгги, кажется? — сверлила его взглядом, плотно скрестив руки на груди. Её единственный видимый глаз сузился в щёлочку, губы превратились в тонкую бесцветную линию. Она выглядела так, будто была в паре секунд от того, чтобы прирезать его и назвать это самообороной. Её рука лежала на древке копья — не сжимая, но рядом. Наготове.       Чуть поодаль стояла какая-то мелкая рыбина. Тот задрот, да? Бакстер? Он держал планшет и наблюдал за Воксом с чисто клиническим интересом, словно учёный за подопытной крысой, очнувшейся после эксперимента. Перо замерло над бумагой, готовое фиксировать данные.       Вокс негромко крякнул и попытался сесть.       Большая ошибка.       Тут-то он и осознал, какая жуткая боль разрывает голову.       Она пульсировала в такт сердцебиению — глубокий, настойчивый «бум-бум-бум», от которого, казалось, сотрясался весь череп. Ощущение было такое, будто изнутри в мозг долбит молоток, будто по его процессорам прошлись отбойным молотком, будто его голова — это колокол, по которому ударили слишком сильно, и он всё ещё вибрирует.       Да, он определённо пожалел, что дёрнулся так резко. Мозги колотились, как бешеный фрик во время де...       — Ø̷ХХ, ТВОЮ Ж МАТЬ.. — простонал он, скрючившись; руки прижались к туловищу, пальцы впились в рёбра поверх бинтов. Он почувствовал грубую ткань марли, плотную и многослойную, туго обмотанную вокруг груди, и лёгкую влажность там, где открылись шрамы. Раны снова разошлись. Ну конечно. Ведь сегодня просто ничего не может пойти как надо.       Он вздрогнул, почувствовав, как чья-то рука осторожно коснулась его плеча.       Прежде чем успел подумать, прежде чем смог себя остановить, прежде чем вообще понял, что делает — Вокс резко отдёрнул руку и отшатнулся. Он впечатался спиной в стену, дисплей замигал тревожным светом, а в углах зрения посыпались сообщения об ошибках. Дыхание стало частым и поверхностным.       Он повернул голову к принцессе — та тоже отступила, подняв руки в примирительном жесте. Вид у неё был виноватый, глаза по пять копеек.       — Ах, прости! — Она нервно улыбнулась, заправляя прядь за ухо; пальцы у неё заметно дрожали. — Ладно, пока без касаний, ага, поняла! Кхм... — Она прочистила горло и молитвенно сложила руки на груди. — Тебе хоть немного лучше?       Вокс уставился на неё.       Он долго молчал, блуждая взглядом по комнате, каталогизируя обстановку, прикидывая, где он и что вообще случилось. Похоже на лабораторию: стальные стены, полированный пол, всё стерильное и холодное, залитое прохладным бирюзовым светом от гудящих ламп. На столе у стены стояли какие-то аппараты — провода, трубки, мигающие лампочки, экраны с непонятными графиками, колбы с бурлящими цветными жидкостями. Пахло озоном, антисептиком и чем-то рыбным, сырым.       Оторвав взгляд от комнаты, он посмотрел в зеркало слева, висевшее над раковиной.       Твою мать, ну и рожа.       Торс был почти полностью закован в марлю, туго обёрнутую вокруг груди и живота; белая ткань резко выделялась на фоне бледной кожи, как снег на голой земле. Руки тоже были замотаны от запястий до локтей — бинты толстые, с подкладкой, и местами уже пропитались циановой кровью. Синие пятна засохли, превратившись в тёмную коросту, будто по нему мазали кистью, вымоченной в океане.       Жабры тоже были забинтованы, тонкие полоски марли плотно прилегали к разрезам на рёбрах — возможно, поэтому дышать было так тяжко: каждый вдох выходил короче, чем нужно, каждый выдох — с усилием.       Брюки грязные, штанины внизу обгорели, почернев от вспышки энергии; ткань разлохматилась, обугленные нитки закручивались кверху. Выглядели они так, будто прошли войну. Впрочем, так и было. Его личную войну.       Но хуже всего был теле-экран.       По нижней части, как раз там, где должна быть челюсть, прошла небольшая трещина, расходясь тонкими ветвистыми линиями, как застывшая в стекле молния. Это объясняло, почему казалось, будто челюсть вспорота и кровоточит — тупая пульсирующая боль исходила от повреждения, фантомная боль в месте, которого на самом деле не существовало.       Дисплей светился тусклее обычного, цвета «поплыли»: синий стал слишком тёмным, красный — приглушённым, белый отдавал серым. Его глаза — те, что на экране — были огромными, зрачки — крошечными точками. Вид был затравленный, перепуганный, как у оленя в свете фар. На лице застыл чистый ужас, смешанный со стыдом и чем-то ещё, более мягким, чему он не хотел давать имя.       А плечи всё ещё дрожали. Мелкая, почти незаметная дрожь, как у листка на ветру, но она была. Несомненная.       Какой позор.       Он почувствовал, как руки сами собой обхватили плечи — жест самоуспокоения, который он не помнил, чтобы учил, но который сейчас казался необходимым. Пальцы впились в бицепсы, удерживая остатки контроля.       Тихий тревожный кашель сбоку напомнил о неотвеченном вопросе.       Тебе лучше?       Ну что ж.       ДА НИХРЕНА МНЕ НЕ ЛУЧШЕ! — мысль пронеслась в голове яростным ураганом. Голова будто топором расколота, и я даже не знаю почему! Бинты эти тянут как сволочи — дышать нечем, сука! Боже, как же башка раскалывается, а голос... о, про голос я вообще молчу! Я звучу как сдыхающий тостер с дефектом речи! Это всё вина того красного хлыща! Сплошное дерьмо вокруг, и сверху ещё то, что я НИ ЧЕРТА о себе не помню! Проклятье, к чёрту мою жизнь, к чёрту этот отель, к чёрту всё...       — ...да, — произнёс он вслух. Голос был плоским и безжизненным. Ложь. — Я чувствую себя... нормально.       Ни черта подобного.       — О, ну и славно! — Чарли улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, будто она из последних сил пыталась казаться ободряющей.       — Ты помнишь, как ты, ну... сломался? — Она поморщилась от собственной формулировки. — Как произошёл сбой? Можешь не отвечать, если тебе неприятно, но это помогло бы избежать такого в будущем!       Она посмотрела на него с надеждой, сложив руки под подбородком.       Вокс задумался.       Последнее, что он помнил перед тем, как всё погасло...       Какой позорный неудачник!       Какое бесчестие...       Как разочаровывающе..       Как ничтожно.       Слова эхом отдавались в его голове, ударяясь о стенки черепа и повторяясь снова и снова, как заезженная пластинка. Голос Аластора — вкрадчивый и насмешливый, сочащийся презрением. Улыбка Аластора — широкая и острая, неизменная. Глаза Аластора — красные и холодные, наблюдающие за тем, как он ломается.       Вокс и не замечал, как сильно впился когтями в ладонь, пока не почувствовал жжение.       Он посмотрел вниз. На ладони проступили маленькие полумесяцы циановой крови — четыре аккуратных и чётких следа, словно подпись. Он проткнул кожу, даже не заметив этого. Он быстро вытер выступающую кровь о край того, на чём сидел, прежде чем прочистить горло.       Нельзя терять самообладания. Нельзя позволить им увидеть. Нельзя, чтобы кто-то это видел.       — Э-э, ну, наверное. Я мог... я просто... — Блин. Как сказать «красный демон так сильно меня оскорбил, что я заглючил, как компьютер с Windows 95», чтобы это не прозвучало позорно? Чтобы это не прозвучало жалко?       Он сделал вдох. Выдохнул. Сделал ещё один.       — ...Я... слишком разволновался.       Он мысленно застонал. Какого чёрта он выбрал именно это слово?! Из всех слов в языке, из всех возможных объяснений, которые он мог дать, вырвалось именно это? Разволновался? Он с тем же успехом мог повесить себе на шею табличку «ПНИТЕ МЕНЯ, У МЕНЯ ЕСТЬ ЧУВСТВА».       — О, мне так жаль, — сказала Чарли мягким и сочувственным голосом, склонив голову набок. Вокс поморщился от её выражения лица — он почувствовал себя ребёнком, который поранился, жалким и маленьким, словно щенок с перебинтованной лапой.       Чарли потерла руки, прежде чем сделать небольшой выдох, расправить плечи и надеть свою маску «принцессы».       — Ну, думаю, мы пока оставим тебя с Бакстером. Если мы понадобимся — мы наверху!       Она в последний раз одарила его ободряющей улыбкой. Яркой, полной надежды и болезненно искренней — из тех улыбок, что заставляют поверить, будто всё может наладиться. Затем она начала подниматься по чёрной лестнице, ведущей на этаж выше. Её руки хватались за перекладины, ноги находили опору, и вскоре она исчезла в люке.       Вэгги последовала за ней, но не раньше, чем бросила на Вокса последний взгляд, который ясно говорил:       Я слежу за тобой. Я всегда слежу. Даже не вздумай выкинуть какую-нибудь глупость.       Вокс молча смотрел им вслед, погрузившись в свои мысли. Его взгляд был прикован к лестнице ещё долго после того, как они исчезли, люк закрылся, а шаги стихли.       Он медленно перевёл взгляд на рыбину-учёного, который держал небольшой планшет и ручку. Его глазки-бусинки смотрели на Вокса с клинической отстранённостью, а выражение лица было нечитаемым.       — Итак, — начал Бакстер плоским и профессиональным голосом — голосом того, кто проделывал это тысячи раз и кому это смертельно наскучило, — я проверю тебя ещё раз, прежде чем ты сможешь подняться.       Вокс неосознанно выпрямился, расправив плечи и напрягая спину, прежде чем отвести взгляд от учёного. Он внезапно почувствовал себя очень беззащитным без рубашки — когда на виду только бинты, марля и шрамы; только бледная кожа, старые раны и то, что он не хотел никому показывать.       — Видишь чётко? — спросил Бакстер, занеся ручку над планшетом, готовый записывать.       — Вроде да. Больше не плывёт, не то что раньше... — Вокс пожал плечами, и это движение вышло неловким из-за бинтов. Теперь он мог как следует рассмотреть черты рыбины: бледная, почти прозрачная кожа, тёмные глазки без зрачков, острые, как иглы, зубы, которые обнажались при разговоре, и жаберные складки по бокам головы, слегка трепещущие при каждом вдохе.       Он был похож на угря — скользкого и слегка угрожающего; из тех созданий, что таятся на дне океана и ждут, пока мимо проплывёт добыча.       Вообще-то, это было довольно любопытно.       — Болезненные ощущения есть?       — Ха, физически или ментально? — Вокс выдавил слабую ухмылку, пытаясь разбавить неловкую формальность шуткой, стараясь разрядить обстановку и притвориться, что всё путём.       В ответ последовало лишь сухое и нетерпеливое «хм», а ручка Бакстера один раз щёлкнула о планшет — резко и многозначительно.       Ладно, чёрт с ним. Теперь ему стало ещё неловко. Ухмылка дрогнула, погасла и снова превратилась в плоскую линию, а дисплей чуть потускнел.       — Кхм, ну да, есть немного. Голова побаливает, и рука снова кровоточит. — Вокс поднял окровавленную ладонь, показывая порезы. Циановая кровь медленно проступала, стекая по запястью тонкими водянистыми струйками и скапливаясь в складках кожи.       Учёный вздохнул — долго, с видом великомученика, как родитель, имеющий дело с трудным ребёнком, или учитель, объясняющий что-то безнадёжному ученику... но ничего не сказал.       Ну и чёрт с тобой, извини! — угрюмо подумал Вокс, сжав челюсти. Извини, что я ранен. Извини, что мешаю. Извини, что вообще существую.       — Ладно. Будешь готов через пару минут. Ложись на спину.       Вокс молча кивнул и откинулся на койку; металлический стол холодил голую спину, а бумажная простыня шуршала под его весом. Он уставился в потолок, пока Бакстер начал брать инструменты со стола — отвёртки, провода и маленькие мигающие приборчики, которые выглядели довольно зловеще, будто из фильма ужасов.       Лучше бы ему побольше отдохнуть...       Вокс вздохнул, сложив руки на груди. Его пальцы обводили края повязок, ощущая текстуру марли и мягкость подкладок под ними. Столько всего произошло, а ведь это только первый день в отеле.       Потрясающий опыт, ничего не скажешь.       Теледемон перевернулся на живот по команде, вздрогнув всем телом, когда почувствовал металлическое жало отвёртки у затылка, прямо там, где были его порты — холодное, острое и беспардонное.       По крайней мере, после этого, подумал он, закрывая глаза и гася дисплей до черноты, я смогу просто вернуться в свою комнату, так ведь?       Так ведь?

***

      К чёрту. Его. Жизнь.       Вокс проснулся и с облегчением обнаружил, что головная боль прошла, сменившись лишь едва заметной тяжестью за глазами — пустяк, скорее память о боли, чем она сама. А ещё он почувствовал на коже настоящую ткань, мягкую и тёплую, что было огромным плюсом! Больше никакой уязвимости с одной марлей на груди, никакого холодного металла под спиной и никакого шуршания бумаги при каждом движении.       Вокс решил, что просто пойдёт в свою комнату и поспит ещё. Может, залезет под одеяло, натянет подушку на голову и притворится, что последних нескольких часов не было. Может, проснётся завтра и узнает, что это был лишь дурной сон, сбой в системе, какой-то...       Он свесил ноги с кровати и замер.       Он уставился в зеркало напротив — то самое, что несколько часов назад показывало его изломанным и забинтованным, отражало треснувший экран и пустые глаза.       Его глаза снова округлились.       Испорченные брюки заменили.       На нём были грязно-белые шорты до колен, мягкие, из хлопка, с дебильной вышивкой в виде смайлика внизу каждой штанины, сделанной весёлыми жёлтыми нитками. У смайликов были маленькие розовые щёчки, вышитые розовым. Они ржали над ним. Один даже подмигивал, а вместо глаза у него была звёздочка.       Его «рубашка» — и он использовал это слово с крайним нежеланием, под протестом — была грёбаного светло-розового цвета. Нежный пастельный оттенок, напоминающий баблгам, валентинки и те конфетки, что старушки держат в вазочках на столиках. На ней была довольно большая... дырка. Вырез, который сползал с плеча и открывал слишком много ключицы на его вкус; ткань свободно драпировалась на груди, сползая каждые пару секунд.       Спереди красовался тошнотворно детский цветок со всеми этими яркими лепестками и весёлыми листиками в жёлтых, оранжевых и зелёных тонах, а внизу витиеватым блестящим шрифтом было написано: «Продолжай цвести и сиять!». Буквы, кажется, даже переливались на свету.       Вокс медленно повернул голову к учёному; на его экране в равной пропорции застыли ужас и отвращение. Дисплей мигнул одиноким пульсирующим вопросительным знаком, затем значком «колеса смерти», а следом — синим экраном смерти, который он поспешно смахнул.       — ...Бакстер, сэр. — Его голос был плоским. Мёртвым. Пустым. Голос человека, который повидал слишком многое, который прошёл через ад и теперь просто болтается на обрывке верёвки. — Какого хрена на мне надето?       Учёный даже не обернулся — хотя заметно напрягся при официальном обращении? — продолжая сверлить взглядом какой-то проект на своём столе. Он стоял спиной. Плечи сгорблены. Он очень, очень старательно не смотрел на Вокса.       Скрипело перо по бумаге. Бурлила колба. Где-то жужжал маленький моторчик.       — Это одежда, которую оставила для тебя Чарли, — сказал Бакстер таким же плоским голосом, как у Вокса, плоским, как блин, плоским, как степь. — Она велела переодеть тебя в это взамен твоих испорченных вещей. У этой футболки оказалась единственная дырка, достаточно большая, чтобы пролезла твоя голова.       А КАК ЖЕ, МАТЬ ИХ, РУБАШКИ НА ПУГОВИЦАХ?! — орал Вокс внутри себя; его мысли превратились в ураган ярости и отчаяния. Куда они делись?! Куда делись грёбаные молнии?! Почему нельзя было просто дать мне одеяло, чтобы я завернулся в него, как в шаурму позора?! Где элементарное человеческое — ну, демоническое — приличие?!       Он не хотел выходить туда в таком виде. Он не хотел, чтобы его кто-то видел. Он хотел найти нору, забиться в неё и никогда не вылезать.       — ...Есть что-нибудь ещё..? — спросил он, втайне надеясь, что Бакстер скажет: Ой, погоди, вот твоя нормальная одежда, мы просто пошутили, ха-ха, очень смешно.       — Нет. Ты уже подлечен, сэр. Можешь уходить?       Не вопрос. Утверждение. Приказ.       Вокс беспомощно уставился на Бакстера. На дисплее закрутилось «колесо смерти», затем выскочил грустный смайлик, а следом — снова синий экран.       Я убью себя, — подумал он, и эти слова эхом отозвались в голове. Я реально покончу с собой. Прямо здесь. Прямо сейчас. Просто запущу себя прямиком в солнце.       В конце концов, он издал страдальческий вздох — долгий, глубокий и полный отчаяния, вздох, идущий из самых глубин его души — и встал.       — Чёрт!       Он пошатнулся и привалился к стене, чтобы не грохнуться; ноги всё ещё дрожали и онемели от долгого неподвижного лежания. Колени подкашивались. Лодыжки ходили ходуном. Он прижал ладонь к холодной стали и подождал, пока мир перестанет вращаться.       Он метнул взгляд на Бакстера; на дисплее высветился эмодзи со средним пальцем.       Спасибо за грёбаную помощь, — вежливо подумал он.       Медленно, мучительно он поковылял к лестнице. Каждый шаг был победой. Каждый шаг был унижением. Каждый шаг приближал его к свободе — и к потенциальной катастрофе.       Пожалуйста, дорогой отец, — беззвучно молился он, карабкаясь по лестнице (боже, как это было тяжело: руки дрожали, пальцы соскальзывали, шорты задирались самым неудобным образом, футболка сползала с плеча, и всё было просто ужасно), пусть все спят, чтобы никто не увидел меня в виде девочки-подростка на девичнике. Я готов искупить свои грехи. Я буду паинькой. Я буду добрым. Я больше никогда не буду жаловаться. Только, пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА, дай мне добраться до комнаты незамеченным.       Он вылез из люка в полу и снова выпрямился, прислонившись к ближайшей стене, чтобы сделать несколько глубоких вдохов. Грудь вздымалась. Голова шла кругом. Ноги были как кисель. Ходить было чертовски трудно, но он старался справиться. Пришлось справляться.       Он огляделся. Было очень темно — в коридоре хоть глаз выколи, свет шёл только от нескольких аварийных лент вдоль плинтусов, отбрасывающих тусклое красное свечение на пол.       Неужели его маленькая истерика реально вызвала отключение электричества?       К счастью, его экран был достаточно ярким, чтобы освещать пространство вокруг, отбрасывая мягкий синий свет на стены и заставляя тени танцевать. Он пошёл по коридору, пытаясь выбраться к лестнице; босым ногам было холодно на деревянном полу. Он планировал незаметно проскользнуть наверх, переодеться во что угодно — во что угодно другое! — и забыть об этом как о страшном сне.       Он завернул за угол, который показался знакомым — он должен был вести к парадной лестнице, к свободе, к спасению, к сменной одежде, запертой двери и благословенному, святому одиночеству...       И внезапно замер.       Похоже, ему «повезло» приволочь себя прямиком в холл, где они раньше занимались тем упражнением на доверие. Тем самым, с подушками, принудительным сближением и вот этим всем «тьфу». Тем самым, где его заставили участвовать, а он притворялся, что ему нравится, хотя втайне хотел сдохнуть.       И вот теперь он стоял и пялился на всех тех людей, на которых мечтал не натыкаться больше никогда.       Все повернули головы на приглушённое «чёрт», донёсшееся из дверного проёма.       Там стоял единственный и неповторимый Вокс — в детской, девчачьей, светло-розовой футболке, которая то и дело сползала с одного плеча, обнажая больше ключицы, чем приличный медиа-демон вообще может себе позволить, в сочетании с грязно-белыми шортами, которые уместнее смотрелись бы на пляжном отдыхе во Флориде, в комплекте с ржущими смайликами на штанинах. Экран тусклый, выражение лица — смертельно пристыженное, руки неловко замерли по бокам, будто он не знал, куда их деть, пальцы подёргивались.       Он встретился взглядом с этим грёбаным Радиодемоном. Тот сидел в углу, глаза по пять копеек, бровь дугой. И вид у него был такой запредельно самодовольный и весёлый.       Тишина накрыла их прежний разговор об отключении света.       Яркий циановый румянец разлился по лицу Вокса — по его экрану, каким-то образом, хотя он и не знал, что это возможно, и это не должно было быть возможно, но вот оно: светится мягким светом, расползаясь от щёк к ушам и шее.       Энджел Даст первым нарушил тишину.       Он разразился громким, хриплым хохотом, тем самым, что идёт из глубины живота, тем самым, от которого сгибаются пополам, хлопают себя по колену и тычут пальцем.       — ДА ЛАДНО?! — заорал он, и голос эхом разнёсся по холлу. — ДА ВЫ ГРЁБАНЫЙ ПРИКАЛЫВАЕТЕСЬ?!       Да.       К чёрту. Его. Жизнь.