Море волнуется

____________________________ vance Joy - 'riptide' phuwin - living for you ____________________________ Шуруповерт в чужих, на удивление неловких руках взвизгнул, и сорвался со шляпки самореза, с противным скрежетом проехавшись по свежевыкрашенной деревянной перекладине забора. — Блин! Пхувин, прости! Я не хотел! — Форт испуганно отпрянул, взмахивая руками, и едва не перевернул открытую банку с белой краской. Он замер, виновато уставившись на глубокую царапину, теперь уродливо зияющую на заборе, который они покрасили еще утром. Пхувин глубоко вздохнул, прикрыл глаза и мысленно посчитал до пяти, заставляя себя расслабиться. Он прищурился, и на его лицо выползла ехидная улыбка, когда он перевел взгляд с испорченной доски на взъерошенного парня, который сейчас выглядел так, словно его поймали с поличным за чем-то особенно ужасным. Форт появился на побережье около месяца назад. Его родители, обеспеченные люди из Бангкока, решили обзавестись недвижимостью у моря и купили здесь просторный, дом на самом отшибе поселка. Сам Форт, привыкший к шуму мегаполиса, наличию круглосуточных магазинов, кафе, и бесконечному движению, на полупустом острове оказался заперт, словно его его отправили сюда в наказание. Друзей у него тут не было, как и развлечений, а общаться с местными ребятами по-началу как-то не клеилось. Их первая встреча с Пхувином вышла совершенно случайной. Форт умудрился заглохнуть на своем новеньком байке прямо посреди разбитой дороги, в полдень, когда солнце палило так, что находиться на улице дольше десяти минут было невозможно. Пхувин тогда возвращался из магазина, и не смог проехать мимо этого жалкого зрелища: он молча остановился, покопавшись в чужом моторе, и завел его. Он лишь коротко кивнул в ответ на бурную благодарность, посчитав парнишку очередным туристом, и уехал домой. Форт не предлагал дружить вслух, и не напрашивался в гости, но в итоге все равно прилип к Пхувину, как пальмовый лист: на следующий день он «случайно» обнаружился сидящим на бордюре у ворот гостевого дома, лениво ковыряя носком кроссовка гравий. Потом стал тенью ходить за Пхувином на местный рынок, порываясь помогать ему таскать сумки. Еще позже примчал на пирс, где Пхувин шкурил старую лодку, чтобы ее перекрасить. Пхувин сначала хмурился, ворчал, и пытался отправлять парня домой. Но Форт лишь добродушно улыбался, отмахивался и на следующее утро снова ждал у забора, готовый взяться за любую, даже самую нудную работу, лишь бы покрутиться рядом и не сидеть в одиночестве дома. И в конце концов Пхувин сдался. Он нехотя позволил ему таскаться за собой, но с тех пор ни разу не пожалел: хоть Форт и был неуклюжим и шумным, на самом деле, с ним было весело и легко. — Отдай, — Пхувин настойчиво забрал у него инструмент, сжимая перегревшийся шуруповерт в руке. — Ты же хвастался, что твой отец держит целую сеть автосервисов. Как ты вообще выжил с такими руками, Форт? — Ну так я там только чеки на кассе выписывал, — Форт ничуть не смутился, и рассмеялся. Он шумно уселся прямо на сухую траву у забора, вытягивая длинные ноги в испачканных кроссовках, и блаженно зажмурился от яркого солнца. — Слушай, Пхувин. Давай бросим этот забор? Погнали поплаваем, а? Пхувин посмотрел на него сверху вниз, все еще щурясь как большой хитрый кот. В груди по-привычке неприятно заныло чувство тоски, которое было с ним всегда, и он привычно загнал ее поглубже, не позволяя тяжелым мыслям взять над собой верх. Форт совершенно не умел долго молчать и постоянно генерировал дурацкие идеи, но именно за это Пхувин был ему сейчас безумно благодарен. Когда Форт находился в радиусе двух метров, вокруг просто физически не оставалось места для печали. С Фортом было проще; с ним можно было просто катиться на байке вдоль побережья, ворчать на его криворукость, слушать его бесконечные истории и чувствовать себя… почти живым. За это время Пхувин очень хорошо научился двигаться, и делать что-то, что выходило за рамки обычных базовых вещей. — Ладно, — сдался Пхувин, откладывая шуруповерт на деревянный настил веранды. — Все равно от твоей помощи здесь пока больше вреда, чем пользы. Собирай шмотки, поедем на дальний пляж. — Ну наконец-то! — Форт пулей подскочил на месте, едва не задев плечом еще сохнущую окрашенную перекладину, и примирительно поднял испачканные ладони. — Все, молчу-молчу, ухожу за ключами, пока ты не передумал! Пхувин проводил его взглядом и тихо хмыкнул. Он подошел к веранде, вытирая липкие от краски пальцы, и на мгновение замер, глядя на пустые плетеные кресла. Плед, который раньше вечно лежал на одном из них, Годжи уже давно молча убрала в самый дальний шкаф в доме; Пхувин заставлял себя не смотреть на это место. Он почти научился не проверять каждые пять минут потухший экран телефона. Жизнь на острове шла своим чередом, лениво и размеренно, и он упрямо шел вместе с ней, запретив себе оглядываться назад. Череда дней слилась для Пхувина в одну сплошную полосу, заполненную чужим смехом, резким запахом бензина и морской солью. Он намеренно позволял Форту таскать себя по всему побережью, хватаясь за любую, даже самую нелепую и изматывающую авантюру, лишь бы не оставлять себе ни одной свободной минуты наедине со своими мыслями. Раньше он был таким же, и теперь словно медленно возвращал себя к заводским настройкам. В один из дней они почти до рассвета перебирали мотоцикл Форта прямо во дворе гостевого дома, разложив инструменты на старой брезентовой дорожке. Форт постоянно путал ключи и ронял мелкие гайки в траву; пачкал лоб и щеки черным мазутом и громко хохотал, когда Пхувин на него ругался. Пхувин, перехватывая у него из рук гаечный ключ, вдруг поймал себя на том, что ему действительно весело: его руки были измазаны в липком масле, в зубах он зажимал пластиковый фонарик, а к лицу то и дело подлетали ночные мошки, привлеченные светом. Все это делало его счастливым прямо сейчас, в этот момент, от чего прошлые тревоги казались затянувшимся сном. В другой раз Годжи запрягла их лепить к ужину тайские пельмени, каном джиб, чтобы приготовить их на пару. Начинка была липкой, а тонкое рисовое тесто рвалось от любого неловкого движения. Форт, совершенно не приспособленный к любому делу, требующему аккуратности, устроил на тесной кухне настоящий погром: у него получались уродливые, огромные бесформенные комки. Он то и дело ныл, жаловался, что его пальцы склеились, и беспардонно подсовывал свои кривые шедевры Пхувину, чтобы тот их переделывал. В какой-то момент Форт умудрился измазать мукой не только собственные шорты, но и задеть локтем миску с начинкой, едва не отправив ее на пол. Пхувин то хмурился, то ворчал, пытаясь отогнать друга подальше от стола, но Форт лишь добродушно улыбался, смахивал муку с носа и упрямо лез обратно, сталкиваясь с Пхувином локтями и нарушая его личные границы. Однажды Форт даже умудрился перевернуть арендованный гидроцикл прямо на песчаном мелководье, и Пхувину пришлось вытаскивать его из воды, пока тот отплевывался от скользких водорослей и с пеной у рта доказывал, что тот был неисправен. Тем же вечером они сидели на веранде, насквозь пропахшие дымом от костра и жареной на углях рыбой. Форт взахлеб, активно жестикулируя, рассказывал Годжи про свои водные приключения, а Пхувин лениво ковырял вилкой в тарелке, слушая их голоса как приятный фоновый шум. Он правда был счастлив. Пхувин научился смотреть на линию горизонта и видеть просто воду, а не чужие темные глаза; научился заходить в душную кухню по утрам, и больше не варить лишнюю чашку приторно-сладкого кофе. Однажды он позволил себе снова посмотреть на светящийся планктон, и хотя больше не повторял этого, прорыдав до самого утра, ему стало немного легче. Было бы глупо думать, что время смогло его вылечить: это не могло произойти так скоро, и оказалось бы слишком просто. Но раны на его сердце неизменно покрывались тонкой коркой, а жизнь свелась до понятных вещей: проверить утреннюю бронь в журнале, заказать продукты и выполнить кучу мелких поручений Годжи; съездить с Фортом за колотым льдом и провести весь день, дурачась в воде. В конце-концов, Пхувин окончательно признал, что этот шумный парень стал для него якорем, удерживающим его на месте. Форт не задавал лишних вопросов и не умел смотреть с тихой жалостью, как тетя Годжи. Он просто упрямо тащил Пхувина за собой, погружая его в свою суетливую жизнь, и Пхувин шел, не позволяя себе останавливаться. _________________________ Дорога от рынка до гостевого дома казалась бесконечной. На побережье опускались густые сумерки, но раскаленный за день воздух остывал медленно, и все еще обжигал легкие; пахло водорослями и пылью. В руках у Пхувина шуршал тяжелый пластиковый пакет с продуктами: Годжи заставила купить продукты на неделю вперед, так что внутри россыпью лежал лук, тугие пучки зелени и завернутая в три слоя пергамента свежая рыба. Форт шел рядом, смешно перекидывая из руки в руку второй пакет, поменьше. Его белая футболка прилипла к спине, а на лбу выступили капли пота, но он упорно шагал вперед, стараясь не отставать. Их путь тянулся вдоль береговой линии, мимо старого причала с деревянным складом, на котором рыбаки хранили свои снасти. Доски обшивки давно почернели, а крыша местами просела, но именно здесь, в тени навеса, постоянно собирались парни из поселка — дети рыбаков, которые родились, выросли, и скорее всего проведут на побережье всю свою жизнь. Пхувин знал каждого из них с самого детства. Лет десять назад они одной безумной толпой лазали по прибрежным скалам, прыгали с пирса в воду и таскали зеленые манго из чужих садов, спасаясь от злых дворовых собак. Но время незаметно развело их, словно связь между ними размыло приливом. Пхувин начал учить английский и стал помогать тете в гостевом доме, а эти ребята выбрали идти по стопам родителей, и стали выходить в море. Так или иначе, они давно не общались и, на самом деле, Пхувин чувствовал что они больше не считали его одним из “своих”. — О, это же Пхувин! — услышал он хриплый, очевидно прокуренный голос, доносящийся из-под ветхого навеса, где вокруг костра замерло несколько смазанных теней. Пхувин непроизвольно замедлил шаг, но пакета из рук не выпустил, лишь крепче сжимая его ручки. С перевернутого ящика поднялся Саха: он был приземистым и широкоплечим, а на его обветренном лице вечно играл насмешливый, недобрый прищур. Остальные трое парней — Чарт, Тан и мелкий Серф — все еще сидели, лениво передавая друг другу открытую бутылку пива. Саха сделал пару шагов вперед, преграждая Пхувину путь, и засунул руки в карманы шорт. — Опять с городскими возишься? — он скользнул пренебрежительным взглядом по Форту, задерживаясь на его чистых, брендовых кроссовках. — Этот хоть рыбу ловить умеет? Или хвостом виляет на пляже? Пхувин почувствовал, как Форт рядом мгновенно напрягся, хотя даже не касался его. С лица Форта слетела улыбка, он расправил плечи, но промолчал, лишь нахмурившись. Пхувин закусил щеку изнутри; внутри зашевелилось знакомое раздражение, смешанное с усталостью. Он посмотрел Сахе прямо в глаза, и заставил себя успокоиться, прежде чем ответить: — Умеет лучше тебя, Саха. — Да ну? — Саха шумно сплюнул на сухой песок у ног Пхувина. На его губах заиграла едкая ухмылка. Он почуял, что нащупал тему, которая задевала за живое. — А тот, что до него был? Деловой такой, богатенький. Тот тоже умел? Или он только тебя имел? Позади Сахи парни грязно загоготали. Их смех, смешанный с шумом волн за спиной, заставил Пхувина замереть; в груди нарастало чувство, которое он так долго в себе давил. Пхувин опустил взгляд, сводя брови к переносице; его сердце бешено колотилось, разгоняя по венам кровь. — Заткнись, Саха, — тихо произнес Пхувин. — А что? Я правду говорю, — Саха сделал еще один шаг, почти вплотную приближая свое ухмыляющееся лицо. — Ты же после него как побитый пес тут выл. А теперь нового нашел? Быстро ты. Пхувин не понял, как это произошло: тяжелый пакет полетел в пыль, рассыпая лук по горячему песку. Он шагнул вперед, и со всей силы ударил Саху кулаком прямо в челюсть. Он разбил ему губы, стесав костяшки о зубы, но с удовлетворением увидел, как мерзкая улыбка слетела с его лица. Саха пошатнулся, взмахнул руками, но устоял на ногах. Лицо его мгновенно налилось багровым, исаказившись яростью. Он открыл залитый кровью рот, разозленно крикнув, и в ту же секунду остальные трое парней , словно по команде, сорвались с мест и бросились в драку. Мир превратился беспорядочный калейдоскоп из ударов, пыли и шумного пыхтения. Пхувин снова сцепился с Сахой: они рухнули на землю, катаясь по песку, будто шипящие разъяренные коты, дерущиеся за клочок территории. Пхувин бил его с несвойственным ему остервенением, ожесточенно впечатывая кулак в нахальную рожу. Он не дрался с подросткового возраста, с тех пор, как научился решать конфликты словами, но сейчас его руки словно жили отдельной жизнью, повинуясь только раздражению, волна которого поглотила его с головой; он почти не чувствовал ни боли от ответных ударов, ни усталости в забитых мышцах. На самом деле, его подстегивал не сам факт оскорбления — Саха действительно задел то, что грызло его изнутри каждую ночь, и Пхувин справедливо решил, что имеет право выпустить это наружу таким отвратительным способом, если после этого ему станет легче. А еще он подумал, что никому не позволит обижать Форта. Саха хрипел, пытаясь перехватить его руки, и отвечал короткими ударами. Пхувин болезненно застонал, пропустив по ребрам, и тут же откинул голову, разбивая затылком нос кинувшемуся ему на спину Чарту. Как только Пхувин свалил Саху, Тан и Серф кинулись на Форта. Тот мгновенно отбросил свой пакет и, издав совершенно дикий, гортанный клич, ринулся в бой. Он определенно не умел драться, но размахивал руками так отчаянно, что умудрился заехать локтем в нос рослому Тану отчего тот взвыл и отшатнулся. Серф, пользуясь этой заминкой, тут же прописал Форту прямо в бровь, разбивая ее, и пнул его в колено. Форт рухнул, жалобно взвыв, но тут же вскочил и, прихрамывая, снова бросился на обидчиков, закрывая спину дерущегося Пхувина. Драка была грязной и злой; Они валялись по земле, ругались и отплевывались от песка, что скрипел на зубах. Но в какой-то момент, когда Саха, потрепанный Пхувином, окончательно перестал отвечать на удары и только закрывал лицо руками, а Форт с замахнулся обломком доски на Тана, Серф вдруг подобрался и послал их к черту, оттаскивая за руку Чарта с уже разбитым носом. — Хорош, пошли отсюда! Они сумасшедшие! Пхувина оттащил от Сахи кто-то из запоздавших лодочников, которых привлек шум потасовки: драка прекратилась так же внезапно, как и вспыхнула. Саха, отполз на пару метров назад, упираясь спиной в деревянный ящик и плотно прижимая ладонь к лицу, превратившемуся в один большой синяк. Чарт, Тан и Серф, огрызаясь и матерясь под нос, позорно ретировались в сторону деревни, бросая уязвленные взгляды на тяжело дышащих Пхувина и Форта. Пхувин сидел прямо на затоптанном песке, широко расставив ноги. Его футболка была разорвана у ворота, ладони горели от ссадин, а из рассеченной нижней губы на подбородок текла кровь. Он сплюнул розовую слюну в сторону и попытался сделать вдох, тут же поморщившись от боли. Форт сделал к нему шаг, и тут же упал рядом, заваливаясь на спину и широко раскинув руки. Только сейчас Пхувин разглядел, насколько сильно Форту досталось: его белая футболка была почти полностью измазана грязью, а над правой бровью зияла глубокая рана. Липкая, темная кровь уже успела доползти по виску до самого уха и размазаться по щеке, смешиваясь с серой дорожной пылью. Но взгляд у Форта был на удивление торжествующим. Они просидели так несколько долгих минут, тупо глядя друг на друга, а потом вдруг громко расхохотались, не в силах успокоиться сразу. Затем собрали рассыпавшиеся продукты, кое-как запихнув их в разорванный пакет, и побрели дальше. Весь путь до гостевого дома никто из них не проронил ни единого слова; было слышно только то, как шумит море, и шуршит гравий под подошвами их кроссовок. Тетя Годжи, едва завидев их на пороге в таком виде: помятых, грязных и в крови, всплеснула руками и покачала головой. В ее взгляде читался такой укор, что Пхувину стало неловко, но она не задала ни одного вопроса; молча ушла в дом, сначала вернувшись с огромным пластиковым контейнером, оказавшимся аптекчкой, а затем скрылась на кухне, чтобы приготовить им поздний ужин. Они сидели на веранде, и на деревянном столе между ними стояло две запотевшие, открытые банки с холодным зеленым чаем; рядом в глубокой тарелке медленно таял манговый сорбет. Форт забавно жмурил один глаз, и осторожно промокал влажной ваткой разбитую бровь, шипя сквозь зубы каждый раз, когда антисептик обжигал кожу. Пхувин сидел напротив, лениво прижимая к опухшей нижней губе кусок льда, завернутый в чистое кухонное полотенце. — Ну и видок у тебя, конечно, — не выдержал Форт, наконец снова нарушая тишину. Он отнял ватку от лица, придирчиво оглядывая Пхувина, и попытался улыбнуться здоровой половиной рта. — Живого места нет. Надеюсь, оно того стоило? А то я ради твоей чести лицом пожертвовал. Пхувин тихо хмыкнул, качая головой, и потянулся к перекиси. Но Форт вдруг резко подался вперед и звонко, по-детски чмокнул Пхувина в чистый от крови участок щеки. Пхувин от неожиданности сначала коротко, нервно хихикнул, роняя полотенце со льдом, а затем тут же насупился. — Совсем придурок? — заворчал он, посмеиваясь, и накрыл практически все лицо Форта ладонью, прямо поверх его растрепанной челки, отталкивая от себя его голову. — Тебе мозги отшибли? Сиди прямо. Форт заерзал, смеясь из-под его ладони, но Пхувин медленно опустил руку; его смех тут же угас, и он смочил новый ватный диск антисептиком. Затем Пхувин аккуратно коснулся разбитой брови Форта избегая смотреть ему в глаза и, глядя исключительно на рану, тихо произнес: — Ты не хочешь спросить, о ком говорил Саха? Форт замер. Его рука остановилась на пути к столу, когда он потянулся за ложкой с сорбетом, и он отодвинулся, внимательно всматриваясь в бледное лицо Пхувина. Их волосы трепал влажный ветер, и в повисшей тишине было слышно только стрекот цикад в траве за домом. Пхувин тут же отвел взгляд, и Форт стушевался, прежде чем заставил себя улыбнуться. — Если ты хочешь рассказать, — проговорил Форт непривычно мягко, и в его словах не было привычных смешинок, которые сквозили там постоянно. — Если нет, то мне плевать, Пхувин. Я не хочу, чтобы ты объяснялся передо мной, если это сделает тебе больно. Пхувин поджал губы, все еще глядя в сторону, туда, где за чернеющими силуэтами пальм шумело море. Слова друга отозвались в его груди тупой болью, и Пхувин шумно выдохнул, словно собирался с силами, ковыряя заусенцы на собственных пальцах. Он прислушался к своим ощущениям, прежде чем понял, что действительно может произнести это. — Саха прав, — тихо произнес Пхувин, и его голос прозвучал непривычно ровно. — Здесь действительно был один человек, который… не так долго, но мы все же были вместе. Он сглотнул вдруг вставший в горле ком, и наконец повернул голову к Форту, глядя на на его лицо, будто пытался найти там осуждение или презрение. Но Форт лишь чуть нахмурился и внимательно его слушал, призывая продолжить легким кивком головы. — И я ведь с самого первого дня знал, что он уедет, а он и не обещал остаться. Понимаешь? Но я все равно полез во все это, как последний дурак. Думал, погреюсь в этом немного и отпущу. Но когда он уехал, оказалось, что я вообще ничего не контролирую. Мне хватило этого короткого срока, чтобы сойти с ума, а потом ненавидеть себя за то, что я не смог удержаться. Пхувин усмехнулся, переводя дыхание, и прижал пальцы к разбитой губе, чувствуя, как она снова начинает саднить и кровоточить. Он опять прижал к ней вату, и откинулся на спинку стула, позволяя себе растечься по нему настолько, насколько это было возможно, чтобы немного расслабиться от захватившего его напряжения. Словно почувствовав, что ему дали возможность выговориться, и не собираются останавливать, Пхувин продолжил: он рассказал про яркие огни фестиваля, про первый поцелуй, и про то, как Понд уехал на рассвете, так и не разбудив его. А еще про то, что с тех пор, уже больше трех месяцев, от него не было ни одного дурацкого сообщения. Форт не перебивал: он сидел неподвижно, оперевшись локтем на стол, и подперев кулаком челюсть; его глаза поблескивали в тусклом свете лампы. Когда Пхувин закончил, и на веранде снова повисла тишина, Форт глубоко вздохнул, стащил со стола банку чая и сделал шумный глоток. — Ну и дурак же он, — пробормотал Форт, покачав головой. Он поковырял ногтем этикетку на банке, смешно выпятив нижнюю губу, и снова посмотрел на Пхувина. Пхувин удивленно моргнул, и приподнял брови, дернув уголком губ: — Кто? Саха? — Да при чем тут Саха, — Форт пренебрежительно махнул рукой и пожал плечами. — Твой кхун Понд. Уехать от такого, как ты, оставить все это... и не вернуться? Это надо быть полным идиотом. — Он помолчал, а затем все же задал вопрос, который вертелся на языке с самого начала. — Ты влюблен в него? — Я бы хотел сказать, что нет. — Пхувин коротко усмехнулся; улыбка вышла кривой, и разорванная кожа на губе треснула еще сильнее, отозвавшись резкой болью. — Но тогда я тебе совру. Форт удовлетворенно хмыкнул, отметив, что Пхувин, пусть и натянуто, но все же улыбнулся, и решительно пододвинул тарелку ближе, вкладывая ему в пальцы маленькую пластиковую ложку. Когда Пхувин поморщился, отказываясь есть, Форт схватил свою ложку и, зачерпнув порцию сорбета, упрямо ткнул ей Пхувину в губы, а затем измазал его нос, тут же расхохотавшись. Пхувин возмущенно замычал, стирая липкую сладость с лица, а затем посмотрел на ложку в своих руках. Немного помявшись, он все же отправил в рот кусок мороженого, и ледяной вкус мгновенно обжег язык; сахар ударил в голову, и он снова улыбнулся, сдаваясь и начиная посмеиваться вместе с Фортом. Они еще долго дурачились, стараясь не разбудить постояльцев гостевого дома, которых в последнее время, с началом сезона, стало значительно больше. Около девяти вечера Форт, наевшись ужина, который им приговила Годжи, уехал домой, на прощание неловко, но крепко обняв Пхувина за плечи. Он пообещал привезти завтра какую-то крутую настолку, и Пхувин принял это, провожая взглядом его мотоцикл до тех пор, пока он не скрылся в темноте. _____________________________ Спустя две недели о драке напоминали разве что едва заметный, крошечный шрам над бровью Форта и редкие смешки, когда они вспоминали, как рассыпавшийся по песку лук пришлось собирать в темноте. Пхувин снова втянулся в эту рутину, полностью погрязнув в делах гостевого дома, в котором Форт незаметно прописался, уезжая домой только спать. Он безвозмездно помогал по хозяйству, чтобы забить скучные дни хоть чем-то, и почти стал для Годжи вторым племянником — она хвалила его и баловала наравне с Пхувином, отчего тот начинал в шутку ревновать. Сегодняшний день выдался знойным и по-особенному ленивым. Небо над побережьем было ясным, а воздух казался раскаленным настолько, что было тяжело дышать. — Форт, отойди от кондиционера, ты его сломаешь! — Пхувин, поднимаясь на веранду с охапкой свежих, высушенных полотенец, в очередной раз словно почувствовал надвигающуюся катастрофу, которая тянулась за Фортом длинным шлейфом. — Я просто регулирую шторки! — донесся довольный голос из холла. Форт, одетый в свободную майку и шорты, стоял на стуле, пытаясь направить поток ледяного воздуха прямо на себя. — Здесь невозможно жарко, Пхувин! Тетя Годжи, скажи ему! Годжи, сидевшая на кухне и перебиравшая стручки зеленой фасоли в большой таз, тихо рассмеялась, качая головой. — Не ворчи на него, Пхувин, на улице правда пекло. Лучше достань холодный чай, я заварила утром и убрала в холодильник. Пхувин хмыкнул и, скривив губы и сгружая полотенца на плетеный столик, подставил лицо слабому потоку прохлады, тянущейся из глубины дома. Он окинул взглядом веранду, балансирующего на стуле Форта, и довольную тетю; внутри разлилось умиротворяющее тепло. Ему было чертовски комфортно в этой домашней суете, и хотелось, чтобы этот ленивый день тянулся как можно дольше. Внезапно, сквозь шум прилива до них донесся хруст гравия. На дорогу ведущую к гостевому дому, мягко шурша шинами по мелким камням, медленно заехал крупный белый внедорожник. — О, новые гости? Но на сегодня вроде никто не бронировал. — Форт моментально спрыгнул со стула, едва не угодив ногой в ведро с водой, которое бросил рядом, закончив мыть пол, и высунул голову на веранду. — Пхувин, сгоняй проверить журнал? Пхувин качнул головой, и медленно подошел к перилам веранды, щурясь от бьющего в глаза яркого солнца. Автомобиль остановился и перестал урчать мотором прямо на подъезде к дому. Пхувин сделал еще несколько шагов, спускаясь с веранды на пару ступеней и хватаясь пальцами за деревянный поручень. Сердце в груди вдруг пропустило удар, а затем забилось с такой бешеной силой, что в ушах зашумело. Дверь внедорожника открылась, и на узкую тропинку ступил мужчина, одетый в светлые брюки и льняную рубашку с небрежно подвернутыми до локтей рукавами; его волосы были небрежно уложены, а на руке блеснули тяжелые часы. Он повернулся к дому, на ходу привычным жестом поправляя воротник, и Пхувин почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Грудь сдавило спазмом так, что он не смог вдохнуть, и лишь сжал пальцами деревянный поручень еще сильнее, чувствуя нарастающую панику, которая стремительно накрывала его, как волна во время прилива. — Пхувин? Ты чего там застрял? — Голос Форта, донесшийся со стороны холла, прозвучал слишком громко и неуместно. Скрипнул стул; Форт, видимо, наконец слез со своего пьедестала под кондиционером, и направился прямо к выходу. — Чай неси, а то тетя сейчас сама… Он остановился за спиной Пхувина, замирая и переведя взгляд с его побелевших пальцев, вцепившихся в поручень, на дорогу, где у машины все еще стоял незнакомый мужчина. На веранде повисла плотная тишина, в которой, казалось, заткнулись даже цикады. Гость сделал несколько шагов по направлению к веранде, выходя из тени деревьев под прямое солнце, и остановился у самого подножия деревянных ступеней. Его темные, глубокие глаза неотрывно, с щемящей голодной тоской всматривались в лицо Пхувина. — Пи’ Понд?... — Голос Пхувина сорвался, и он тяжело сглотнул, словно не верил в то, что сейчас видел перед своими глазами. Возможно, ему напекло в голову, и сейчас он валялся в бреду, пока его пытались привести в себя. — Что!? — Форт удивленно вскрикнул, а затем тут же прикусил язык и вздрогнул. Пхувин не видел его лица, но кожей почувствовал, как тот мгновенно подобрался, а его дыхание сбилось и стало тяжелым. Чужое имя объясняло многое. Но не то, что этот человек делал здесь прямо сейчас, после всего, что Пхувин пережил за время его отсутствия. Понд проигнорировал возглас Форта, даже не взглянув в его сторону, и продолжал неотрывно смотреть снизу вверх на Пхувина, словно все, что происходило вокруг, вообще не имело значения. В доме скрипнула сетчатая дверь кухни, и на веранду легко вышла Годжи, бережно неся в руках большой стеклянный кувшин, в котором лениво звякали кубики льда, перемешиваясь со свежей мятой. — Все самой приходится делать, — Она проворчала, глядя себе под ноги, — Вас не дождешься… Годжи осеклась, наконец замечая происходящее; она перевела взгляд с мальчишек на гостя, и кувшин в ее руках опасно дрогнул. На ее лице отразилась целая гамма чувств — от искреннего удивления до мгновенного,испуга, изменившегося раздражением. Форт тоже зашевелился: его так и подмывало закрыть Пхувина спиной, но он лишь нервно переступил с ноги на ногу, потому что Пхувин не реагировал на его возню. Понд мазнул по ним беглым взглядом, а затем снова вернул его к Пхувину. Он смотрел только на него: на растрепанные волосы, широко распахнутые глаза и дрожащие губы. В его собственных глазах промелькнула острая вспышка вины, и он сделал глубокий вдох, словно ему тоже не хватало воздуха, и тихо, но отчетливо произнес: — Здравствуй, Пхувин. Годжи тут же сделала шаг вперед, заслоняя собой застывшего Пхувина, и посмотрела на Понда сверху вниз, нахмурившись. — Зачем ты вернулся, кхун Понд? — Резко спросила она. — Пхувину потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. Ты не можешь просто так заявляться сюда каждый раз, когда тебе станет скучно. Понд повел плечом, словно от физического удара, но взгляда так и не отвел. Он промолчал, никак не защищаясь перед Годжи, будто был готов вытерпеть что угодно, лишь бы Пхувин продолжал смотреть на него в ответ и не исчезал. — Тетя, не надо, — наконец хрипло выдавил Пхувин, и его голос дрогнул. Он медленно разжал пальцы, и шагнул вперед, обходя нахмурившуюся Годжи, и останавливаясь на последней ступеньке лестницы, прямо перед Пондом. — Зачем ты здесь, Пи'Понд? Тетя права. Если хочешь знать, я ни в чем тебя не виню. Я сам хотел этого, и знал, на что шел. Но я отдал тогда все, что у меня было. Понд моргнул, слегка хмурясь, словно чужие слова выбили его из колеи. Он всю дорогу прокручивал в голове этот разговор, готовился защищаться от чужого гнева или упреков, но Пхувин был слишком спокоен, и звучал устало, будто у него действительно не осталось даже сил. Понд медленно, не сводя тяжелого, полного раскаяния взгляда с лица Пхувина, опустился на колени, прямо на песок, у самых ног мальчишки. Светлый лен брюк мгновенно испачкался в пыли, но он не обратил на это внимания, опуская голову. На веранде стало тихо. Форт, стоявший позади, резко подался вперед, ошарашенно переводя взгляд с Понда на Пхувина — он явно ждал каких-то объяснений или споров, но никак не подобного. Годжи охнула, прикрыв рот ладонью. — Пи’! — Пхувин схватил ртом воздух и изумленно вскинул брови. Его словно вырвали из клетки спокойствия, в которую он сам себя упорно загонял долгое время. Он протянул руки, позволяя себе схватиться за чужие плечи. — Что ты делаешь? Встань… немедленно встань. — Нет, — тихо, но упрямо ответил Понд, поднимая голову и глядя на него снизу вверх. — Не встану, пока ты меня не выслушаешь. Пхувин судорожно сжал пальцы, сминая ткань рубашки на плечах Понда. Он изо всех сил потянул его вверх, но тот даже не шелохнулся, оставаясь неподъемным изваянием у его ног. Из-за этого Пхувину пришлось согнуться самому, присаживаясь на ступеньку, и теперь их лица оказались так близко, что Пхувин кожей чувствовал чужое горячее дыхание. — Пи'Понд, пожалуйста, — Пхувин заломил брови, прикусывая нижнюю губу. Он так очевидно нервничал, что не смог скрыть как его глаза поддернулись влажной пленкой подступающих слез, а голос дрожал еще сильнее. — Тут же люди… Поднимайся. — Пусть смотрят, — отрезал Понд, и позволил себе податься ближе. Его ладони осторожно легли на лодыжки Пхувина, словно замыкая этот круг и не позволяя ему сбежать. — Я здесь ради тебя. Годжи покачала головой; она посмотрела на Понда, затем на Пхувина, и ее напряженное лицо чуть смягчилось. Женщина тихо вздохнула и мягко коснулась плеча Форта, увлекая его за собой. Она шепнула ему что-то, от чего тот нахмурился, но все же согласился и пошел за ней следом. Пхувин не обернулся, облизывая пересохшие губы и сглатывая. Он метался взглядом по лицу Понда, пытаясь понять, изменилось ли что-то за время, пока он его не видел, но он был все таким же; лишь тени усталости залегли под его глазами, выдавая бессонные ночи. Слезы все-таки сорвались с ресниц, оставляя мокрые дорожки на загорелых щеках Пхувина. Он шмыгнул носом, чувствуя себя ужасно глупым и беззащитным под чужим пристальным взглядом. — Пи'Понд, — шепотом позвал Пхувин, и расслабил пальцы, будто машинально поглаживая кончиками шею Понда. — Зачем ты приехал? Три месяца от тебя не было ни одного слова. Я думал, ты... я думал, все закончилось. Он затих, опуская взгляд и поджимая губы. Понд повел головой, прижимаясь лбом к колену Пхувина, а затем снова поднял лицо, чуть крепче сжимая руками чужие ноги; он боялся отпустить его, словно Пхувин мог исчезнуть в тот же миг. — Я приехал, потому что теперь могу остаться, — Понд заглянул прямо Пхувину в глаза, и звучал так искренне, что Пхувин невольно задержал дыхание. — Все это время я перестраивал структуру в компании и искал управляющего, чтобы меня там больше ничего не держало, и я мог вести дела дистанционно. Вчера вечером я подписал последние документы, и сразу же сел в машину. Понд глубоко вздохнул, и его широкие плечи под руками Пхувина напряглись. Он едва останавливал себя от того, чтобы не ринуться вперед, сгребая мальчишку в крепкие объятия, только потому, что боялся напугать его сейчас и нарушить хрупкое равновесие, которое между ними возникло. — Знаю, что виноват. Я не писал, потому что жутко боялся дать тебе пустую надежду, и не хотел давать обещаний, пока ничего не готово. Трусил, что ты не поверишь словам на расстоянии, — тихо добавил он, и все же позволил себе повернуть голову и прижаться губами к тыльной стороне чужой ладони. Пхувин смотрел на него сверху вниз, чувствуя, как внутри с треском ломается напускное спокойствие, которое он так старательно копил, возводя в себе стену из принятия. То, что говорил Понд, звучало до безумия логично, и даже нашло бы отклик в его сердце, если бы он не был так глубоко уязвлен: — Не хотел давать пустую надежду?! — закричал Пхувин, и горячие слезы брызнули из его глаз. — А ты подумал, каково мне было жить без этой надежды? Каково было просыпаться каждое утро и думать, что я… что я просто очередная ошибка в твоем списке!? Он резко вырвал руку и принялся отчаянно, со всей силы колотить стоявшего перед ним на коленях Понда в грудь, словно пытался показать, насколько ему действительно было больно. — Я так сильно хотел тебя ненавидеть! — задыхаясь от рыданий, кричал он, и каждый удар выходил рваным, бессильным. — Я так хотел тебя возненавидеть за то, что ты со мной сделал… Но я не могу. Не могу, Пи', потому что я до сих пор так сильно влюблен в тебя! Зачем ты приехал… Зачем… Понд не шелохнулся, и послушно принимал каждый удар, лишь изредка морщась. Он позволял Пхувину вымещать на себе злость, которую сам же и заставил его копить, и с которой мальчишка был вынужден справляться в одиночестве — он определенно заслужил этого. На очередном замахе силы окончательно оставили Пхувина: он еще раз толкнул Понда в плечи и, не удержавшись, рухнул вперед, навалившись на него всем телом. Понд покачнулся и завалился спиной прямо на раскаленный песок, увлекая Пхувина за собой. Пхувин лежал прямо на нем, тяжело дыша и, уткнувшись лицом глубоко в изгиб его шеи, отчаянно завыл, пачкая слезами воротник чужой рубашки. Понд сцепил руки на его спине, прижимая мальчишку к себе так крепко, словно хотел, чтобы они срослись воедино и больше никогда не расставались. Он прижался губами к его влажным волосам на виске, чувствуя, как в груди болезненно сжимается сердце. Они лежали так несколько долгих минут, прежде чем Пхувин наконец стал постепенно затихать. Его плечи перестали крупно содрогаться, и он лишь шумно сопел, продолжая изредка шмыгать носом. Он не пытался отстраниться, или скинуть с себя чужие руки, а напротив — лишь сильнее жался к Понду. — Я купил участок рядом, — проговорил Понд тихо, и уголок его губ дрогнул в слабой улыбке, когда Пхувин резко вскинул голову, глядя на него широко распахнутыми глазами; его лицо было покрасневшим и залитым слезами, но он все равно был самым красивым человеком, которого Понд когда-либо видел. — Я собираюсь построить дом чуть дальше по побережью. И если ты не сможешь простить меня сегодня, я буду приходить сюда каждый день. Я буду ждать тебя так же, как ты ждал меня. Столько, сколько потребуется, Пхувин. Пхувин долго молчал, всматриваясь в знакомое и одновременно чужое сейчас лицо. После того как он немного успокоился, детали в его голове наконец начали собираться в цельную картину: передача управления компанией, купленная земля... Понд сделал все это ради него? Но сильнее его сердце забилось от осознания другой важной вещи: Пхувин вдруг понял, что Понд впервые действительно что-то ему обещает. За все время их знакомства он ни разу не разбрасывался громкими фразами, и никогда не кормил его завтраками — просто потому, что боялся не сдержать собственных слов. И раз уж сейчас он открыто говорит, что будет ждать здесь каждый день... значит, это правда. — Ты сумасшедший, Пи'Понд... — наконец тихо прошептал Пхувин, и его губы дрогнули. Он качнул головой, вытирая мокрую щеку, по которой снова скатилась слеза, плечом. — Ты абсолютно сумасшедший. Понд улыбнулся ему, почувствовав, как стало легче дышать, но ничего не ответил. Он приподнялся на одном локте, прижимаясь своим лбом к лбу Пхувина и жадно вглядываясь в его зареванное лицо. Расстояние между ними сократилось, и Пхувин почувствовал, как чужие пальцы легли ему на затылок, запутавшись в отросших волосах. Он медленно опустил взгляд к губам Понда, и облегченно всхлипнул, когда тот наконец его поцеловал. В первом, осторожном касании было столько обнаженной нежности, что Пхувин едва не утонул в ней. Понд собрал губами соленые слезы, и целовал его так бережно, словно пытался извиниться за каждый день, который они провели вдали друг от друга, и за каждую бессонную ночь, которую Пхувину пришлось пережить в одиночестве. Пхувин судорожно вздохнул и подался вперед, слепо отвечая на ласку; он хотел убедиться, что ему это не снится, и оттого отчаянно обхватил дрожащими ладонями чужое лицо. Понд углубил поцелуй, мягко приоткрывая покусанные губы Пхувина, и тот послушно поддался, позволяя ему забрать контроль. Пхувину хотелось рассыпаться на миллиард мелких частиц, осесть на коже Понда и стать его частью прямо сейчас, чтобы между ними не оставалось совершенно никакого расстояния. Они целовались до тех пор, пока губы не начали гореть, а воздух в легких не закончился, заставляя их оторваться. Пхувин опустил голову на чужую грудь, закрывая глаза, и наплевав на то, что они все еще лежали на песке, прямо перед верандой гостевого дома. Понд свободной рукой продолжал гладить Пхувина по спине, крепко прижимая к себе. Жара на побережье потихоньку начинала спадать, уступая место легкому бризу; Ленивая волна в сотый раз глухо ударилась о берег, цикады снова стрекотали в траве, а пальмы шуршали листьями. Остров продолжал жить своей сонной, размеренной жизнью. Все наконец-то встало на свои места. — Я еще не простил тебя. Приходи сюда каждый день, Пи’.