Тишина в эфире

Прошло три месяца. Август 1944-го выжигал всё живое. Солнце стояло в зените, превращая воздух в дрожащее марево, а пыль на плацу спеклась в твёрдую корку. Тэхён восстановился удивительно быстро, хотя шрам на плече теперь ныл перед каждой грозой, словно старая рана была барометром его души. Они со Спутником часто сидели у края лагеря, в тени единственной чахлой сосны, деля на двоих одну кружку остывающего чая и мечтая о том, как однажды встретятся в Пусане. Спутник больше не был для него «махоткой» из бункера — он стал его единственным якорем. Но в середине августа пришёл приказ. Он был сухим и безжалостным, как сам август. — Я не пущу тебя! — Спутник почти кричал у штабного грузовика, срывая голос до хрипа. — Ты ещё хромаешь! Твой врач сказал... Тэхён подошёл к нему вплотную, взял за плечи и заставил посмотреть себе в глаза. В его взгляде не было ни упрямства, ни гнева — только стальная решимость. — Спутник, послушай. Там, в горах Пукчина, решается всё. Кто будет ловить мой голос, если не ты? Кто разберёт мои помехи? Сиди на ключе. Жди меня. И не смей спорить с моими настройками, слышишь? Это приказ. Тэхён ушёл, оставив после себя лишь запах пыли и отчаяния. Снова потянулись дни, полные страха и статического шума. В октябре горы накрыло ледяными туманами. В ту ночь эфир буквально разрывался от грохота далёкой канонады. — Спутник, я Ветер! — голос Ветра прорвался сквозь свист атмосферы, искажённый и далёкий. — Записывай... это танки! Их сотни! Передай Намджуну... — Принял! — Спутник впился в микрофон побелевшими пальцами. — Ветер, уходи к северному склону! Я выведу тебя! — Не выведешь... — голос Ветра стал пугающе нежным и тихим. — Нас зажали. Я гашу частоту. Чтобы не засекли базу. — Нет! Не смей! Ветер! — заорал Спутник так, что связисты обернулись. — Просто дыши! Дыши мне в ухо, я буду рядом! — Прости, Гук-и... сегодня в эфире слишком много шума. Эфир взорвался пронзительным свистом помех. Тэхён подорвал рацию. А потом наступила тишина. Самая страшная тишина в жизни Спутника.