Обмен опытом.

Пролог. POV Уилл (Воспоминания): Я сидел в кресле кабинета Поллукса, слишком уютном для человека, привыкшего всегда быть настороже. Пальцы сжимали дорогую кожу с такой силой, словно я готовился к бегству. — Ты снова избегаешь ответа, — сказал Поллукс, откидываясь на спинку стула. В голосе его не было осуждения — только спокойное, терпеливое наблюдение. — Каждый раз, когда я спрашиваю, почему ты не просишь помощи, ты переводишь тему. — Потому что это глупый вопрос, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал. — Я бог. Я должен справляться сам. Если я начну просить о помощи при каждой трудности, какой из меня правитель? — Правитель, который знает свои пределы, — мягко возразил Поллукс. — Или ты думаешь, что Дионис управляет Олимпом в одиночку? Я промолчал. Я знал ответ, но не хотел произносить его вслух. — Ты боишься, — продолжал Поллукс, и в голосе его появилась та самая терапевтическая интонация, которая одновременно успокаивала и раздражала. — Боишься, что если признаешь свою уязвимость, то перестанешь быть достойным. Что тебя сочтут слабым. Что отец… — Не говори о нём. Слова вырвались резче, чем я планировал. Я сжал челюсти и уставился в стену, где висела картина с виноградными лозами — единственное украшение в кабинете, напоминавшее о Дионисе. Поллукс помолчал. В тишине было слышно только тиканье старых часов на камине. Потом он сказал — тихо, но твёрдо: — Уилл, я вижу тебя насквозь. Ты боишься просить помощи не потому, что считаешь это слабостью. Ты боишься, что никто не откликнется. Что ты останешься один со своей ношей, как оставался всегда. Я вздрогнул. Мне показалось, что Поллукс заглянул в самую глубину моей души, туда, где прятались самые болезненные воспоминания. Где жила маленькая, израненная часть меня, которая всё ещё ждала, что отец однажды обернётся и заметит. — Настоящая сила, — сказал Поллукс, и голос его стал мягче, почти отеческим, — не в том, чтобы никогда не просить о помощи. А в том, чтобы суметь попросить, когда это действительно необходимо. Это требует гораздо больше мужества, чем делать вид, что ты всё можешь сам. Я тогда ничего не ответил. Просто кивнул, поблагодарил и ушёл, унося эти слова с собой, как камень, который нужно было переварить. Как занозу, которая не переставала саднить. Прошло несколько дней, и я почти забыл тот разговор. А теперь я стоял перед отцом, только что открыв ему самое сокровенное, и слышал смех. --- POV Апполон: — Налево, — сказала Артемида. — Я чувствую воду. — Направо, — отрезала Гера, даже не обернувшись. — Там суше. — Ты просто хочешь настоять на своём! — А ты думаешь, что все леса подчиняются тебе. Я стоял между ними, и голова шла кругом. Мы брели по лесу несколько часов, и каждую минуту сопровождали споры. Я пытался быть миротворцем, но сил не оставалось, а в пустом желудке урчало так громко, что, казалось, эхо подхватывало этот звук. — Прекратите, — сказал я, поднимая руки. — Мы не сдвинемся с места, если вы будете ссориться на каждом шагу. Вчера я был богом. Сегодня — просто человеком: голодным, грязным, уставшим. И почему-то оказался между двух женщин, чья взаимная неприязнь была сильнее любой внешней угрозы. — Ты охотница, — сказал я Артемиде. — Веди. Потом повернулся к Гере: — А ты была богиней брака. Найди компромисс. Давайте просто идти. Пожалуйста, я есть хочу. — Ему лишь бы поесть, — фыркнула Артемида. — Он мужчина, — отрезала Гера. — Чего ещё ждать? Я не стал обижаться. У меня не осталось сил даже на это. Через час мы выбрались к дороге, а ещё через полчаса наткнулись на ярмарку. Она раскинулась на зелёной поляне, и первое, что ударило в нос — запах жареного мяса, карамели, свежей выпечки. Я остановился и, кажется, впервые за день улыбнулся. — Красть мы ничего не будем, — сказала Артемида, глядя на меня с подозрением. — Я и не предлагал воровать. — Ты уже трижды пытался стащить яблоко у той торговки, — заметила Гера. — Я просто рассматривал! Они переглянулись с таким выражением, будто я был непутёвым ребёнком. И тут я увидел плакат. Огромный, пёстрый, прибитый к деревянному столбу: «Музыкальный конкурс! Главный приз — 500 долларов и ужин в лучшем ресторане! Регистрация до полудня!» Сердце забилось быстрее. Это моё. Это то, что я умею. Даже без божественной силы талант остался. Он же не может просто исчезнуть. — Я участвую, — объявил я. — Ты? — Артемида приподняла бровь. — Ты с утра не мог настроить лиру. — Инструмент был никудышным. — Я выпрямился. — Я — бог музыки. Даже в этом теле я лучше любого смертного. — А инструмент у тебя есть? — холодно спросила Гера. Я замялся. — Я… найду. Они переглянулись. В их взглядах читалось нечто общее: «С ним придётся повозиться». — Ладно, — сказала Артемида с тяжёлым вздохом. — Мы достанем тебе инструмент. Но ты должен подготовиться. Не смей ударить лицом в грязь. — Я никогда не ударяю лицом в грязь. Я — Аполлон. — Ты был Апполоном, — поправила меня Гера. Они ушли в сторону музыкального магазина. Я остался на скамейке, закрыл глаза, прислонился к шершавому дереву и позволил себе отдохнуть. Внутри тихо пульсировала уверенность. Или это был просто голод. --- POV Артемида: Мы шли по пыльной улице, и каждая секунда рядом с Герой была испытанием. — Я предлагаю отработать, — сказала я. — Помыть полы, протереть витрины. Это честно. — Я — царица богов, — Гера остановилась с ледяным презрением. — Я не буду мыть полы. — Ты больше не царица богов. — Но характер остался. Я могу предложить что-то взамен. Твой лук к примеру. Или что-нибудь из вещей Апполона. — Ты предлагаешь отдать моё оружие? — голос мой сорвался. — Я не могу отдать драгоценности — их у меня нет. Ты охотница, вот и добывай. Мы почти кричали друг на друга, когда заметили, что внутри магазина происходит другая ссора. За прилавком стоял хмурый продавец, а перед ним — молодая пара. Они не ссорились. Они молчали той тяжелой тишиной, когда слова уже сказаны и осталась только боль. — Я не буду это носить, — сказала девушка, отодвигая от себя коробку с украшением. — Ты купил это, потому что думал, что так загладишь вину. А мне не нужны подарки. Мне нужно, чтобы ты был здесь. Рядом. Парень сжал челюсти. — Я работаю по шестнадцать часов. Чтобы у нас было это. — он обвел рукой магазин, но жест вышел нервным. — Ты думаешь, мне легко? Я приношу деньги, а ты говоришь, что я тебя не люблю. — Ты не приходишь домой до полуночи. А когда приходишь — сидишь в телефоне. Ты даже не заметил, что я постриглась. — Я заметил! — выпалил он, но запнулся и посмотрел на неё так, будто впервые увидел. — То есть… ты постриглась? Когда? Она всхлипнула и отвернулась. Гера замерла у входа. Я хотела дернуть её за рукав — не лезь, мы здесь за инструментом, а не за чужими драмами. Но она уже шагнула вперед, и в её походке появилась та властная плавность, которой я не видела с самого падения. — Простите, — сказала Гера, и голос её прозвучал мягче, чем я ожидала. — Я не хочу вмешиваться, но я вижу, что вы оба устали. Она, — кивок в сторону девушки, — устала быть невидимой. Ты, — парню, — устал быть недостаточным. — Вы кто? — парень нахмурился. — Психолог? Мы не платим за советы. — Я никто, — легко ответила Гера, и в этом «никто» прозвучала такая горечь, что я вздрогнула. — Просто женщина, которая прожила несколько тысяч лет и поняла, что самое страшное в браке — это когда двое перестают видеть друг друга. Девушка подняла глаза. Она не плакала, но в них была та самая усталость, которую Гера так хорошо умела распознавать. — Вы не знаете, — сказала девушка. — Он никогда не слушает. — Я слушаю! — взорвался парень, но Гера подняла ладонь — жест, который заставил его замолчать. — Он носит твою старую футболку, — сказала Гера, кивая на парня. — Вон ту, с выцветшим принтом. Она ему мала на два размера, видишь, как трещит по швам. Но он её не выбрасывает. Почему? Парень растерянно посмотрел на свою одежду. — Это… это просто футболка. — Нет, — Гера покачала головой. — Я вижу такие вещи. Ты носишь её, потому что она пахнет ею. Потому что вы встретились, когда ты был в ней. Потому что это твой талисман. Ты не умеешь говорить о чувствах, но ты хранишь память в вещах. Девушка замерла, глядя на парня. Парень покраснел. — Откуда вы… — начал он, но Гера перебила: — Я не знаю вашей истории. Но я знаю, что ты боишься, что её любовь — не навсегда. А она боится, что ты её уже не любишь. И оба молчите, потому что думаете: если признать страх, он станет реальным. В магазине повисла тишина. Продавец, до этого копавшийся в бумагах, поднял голову и с интересом уставился на Геру. Девушка медленно повернулась к парню. — Это правда? — спросила она тихо. — Ты поэтому не говоришь, что любишь? Потому что боишься, что я уйду? Парень сглотнул. Губы его дрожали. — Я… я не умею говорить красиво. Ты знаешь. Мой отец никогда не говорил матери «люблю», и я не умею. Но я… я купил эту гитару, — он указал на стойку, где висел инструмент с тёплым деревом. — Я хотел научиться играть для тебя. Твою любимую песню. Думал, что тогда… на свадьбе… я смогу сказать тебе всё через музыку. Девушка ахнула. Она посмотрела на гитару, потом на парня, и в глазах её блеснули слёзы. — Ты… правда? — Я стеснялся выдохнул он. — Думал, это глупо. Гера отступила на шаг, давая им пространство. Девушка шагнула к парню, обняла его. Он прижал её к себе и, кажется, впервые за долгое время расслабился. — Прости, — прошептал он. — Я дурак. — И я, — ответила она. — Я тоже не говорила тебе, как ценю твои усилия. Они стояли, обнявшись, а Гера смотрела на них и улыбалась — той улыбкой, которой я никогда не видела на её лице. Не царицы. Не владычицы. Просто женщины, которая увидела чудо. Продавец кашлянул. — Вы, э-э… вы им очень помогли. Я уже неделю смотрел, как мой сын и его жена ссорятся. Если я могу чем-то помочь вам… Гера опомнилась и посмотрела на гитару, которую держал парень. — Нам нужен инструмент, — сказала она. — Всего на несколько часов. Мы бы могли отработать — помыть полы, разобрать витрины… — Возьмите эту, — сказал парень, подходя к стойке. Он снял гитару — старую, но красивую, с потертым грифом. — Она моя. Я купил её для неё, — он кивнул на девушку, — но мы можем купить другую. Вы дали нам больше, чем мы потеряем. Девушка согласно кивнула. — Это подарок. За то, что вы нам помогли. Гера приняла гитару с достоинством, но в глазах её мелькнула растерянность. Она не привыкла получать подарки — она привыкла повелевать. — Я… благодарю, — сказала она, и голос её дрогнул. — Скажите, — спросил продавец, — а вы случайно не та самая женщина, которая помирила пару у фонтана в прошлом месяце? Говорят, она тоже говорила про то, как важно видеть друг друга. Гера замерла. Я заметила, как побелели её костяшки на грифе. — Нет, — ответила она тихо. — Просто совпадение. Мы вышли из магазина, и на улице я спросила: — Ты делала это раньше? Мирила людей? Гера не обернулась. — Я была богиней брака. Но я никогда не вмешивалась. Я просто… регистрировала союзы. Считала, что если люди решили быть вместе — это их дело. Я не видела их. Теперь, когда я смотрю на них… я вижу, что они сами не знают, как быть вместе. Я помолчала, потом тихо произнесла: — Может быть, я недооценивала брак. Гера посмотрела на меня. Впервые за день лёд между нами дал трещину. — Идём, — сказала она. — Наш великий музыкант, наверное, уже заждался. --- POV Аполлон: Я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. — Вставай! — голос Артемиды был пронзительным. — Мы принесли тебе инструмент, а ты дрыхнешь! Я открыл глаза. Солнце стояло высоко. Надо мной склонились две женщины — одна с гитарой в руках, другая с выражением крайнего раздражения. — Я… готовился, — сказал я, садясь. — Репетировал мысленно. — Ты храпел, — отрезала Гера. — Мы слышали за три палатки. Я посмотрел на гитару. Старая, красивая, с тёплым деревом и тускло поблёскивающими струнами. Я умел играть на гитаре. Прекрасно умел. Но сейчас мне хотелось лиры. Настоящей, божественной лиры, к которой я привык за тысячелетия. Гитара казалась чужой, грубой, смертной. — Я не хочу играть на гитаре.— сказал я, и в моём голосе прозвучал каприз. — Мне нужна лира. Артемида чуть не прибила меня этим инструментом. — Ты! — зашипела она. — Мы шли по жаре, ссорились, унижались, чтобы достать тебе гитару, а ты ещё смеешь капризничать?! — Я просто привык к лире… — Ты бог музыки! — рявкнула Гера. — Ты должен уметь играть на всём, что издаёт звук. Или ты забыл, кем был? Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Она была права. Я был богом музыки. Не лиры. Не гитары. Музыки. Любой. И если я сейчас начну оправдываться, я признаю, что без божественной силы я — никто. Я вздохнул, взял гитару. Пальцы легли на струны знакомо, уверенно. Я провёл по ним — и звук вышел чистым, глубоким. Я знал этот инструмент. Я просто боялся. Боялся, что не смогу. Что голос подведёт. Что я опозорюсь перед теми, кто ждал чуда. — Я могу лучше, — сказал я, но голос дрогнул. Я попытался запеть — и сорвался. Нота вышла хриплой, противной. — Даже медведь из леса твоей сестры поёт лучше! — засмеялась Гера. Я побледнел. Смотрел на свои руки, на гитару, на двух женщин, и внутри нарастала только паника. Я никогда не боялся сцены. Но сейчас, в этом человеческом теле, я впервые испытывал страх. Настоящий, липкий, сковывающий горло. Что я не справлюсь. Что все увидят: я никто без божественной силы. Я подошёл к сцене. В руках — гитара, на которой я умел играть, но боялся. За спиной — тишина ожидания. В груди — пустота. «Уилл, — подумал я, закрывая глаза. — Сын. Я знаю, я — бог музыки. Это моя стихия. Но сейчас я не могу. Помоги мне. Просто помоги». Я прошептал молитву — самую искреннюю за всю свою жизнь. «Пожалуйста. Я не знаю, как ещё… прошу. Помоги мне». Прошла минута. Другая. Тишина. Я уже думал, что он не придёт. Что я не заслужил. Что останусь здесь, на этой ярмарке, с гитарой, которую боюсь использовать, и буду смотреть, как мир проходит мимо. И тут я почувствовал его. --- POV Уилл: Я появился на ярмарке за мгновение до выхода отца на сцену, и увидел его — растерянного, с гитарой в руках, стоящего за сценой. Апполон выглядел как самый обычный человек: мятая футболка, растрёпанные волосы, в глазах — страх. Настоящий, неподдельный страх. Я подошёл к нему, и он вздрогнул. — Уилл, — прошептал отец. — Ты… ты пришёл. — Ты позвал, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я не мог не прийти. — Я не могу. — Голос его сорвался. — Я забыл, как петь. Я посмотрел на него. Он не сказал, что скучает по мне. Не сказал, что хочет, чтобы я гордился им. Но я видел это в его глазах, в том, как он сжимал гриф, в том, как дрожали его пальцы. — Дыши, — сказал я, кладя руку ему на плечо. — Ты бог музыки. Даже без силы этот талант внутри тебя. Ты просто забыл, как им пользоваться. Вспомни. Это не сила — это ты. — Я умею играть на гитаре, — сказал он, и голос его был полон отчаяния. — Я просто боюсь. Боюсь, что не смогу. — Ты же Апполон, — повторил я. — Ты умеешь играть на всём, что издаёт звук. Просто позволь себе. Не думай. Чувствуй. Он посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то новое — не гордость, а уязвимость. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я попробую. Я поднял руку и благословил его. Тёплый золотой свет коснулся его плеч, и я почувствовал, как страх уходит, уступая место чему-то другому. Надежде. — Выходи, — сказал я. — Я буду слушать за сценой. Аполлон вышел к зрителям. Он провёл пальцами по струнам — сначала неуверенно, ища правильный звук. Но потом пальцы нашли то, что искали. Гитара зазвучала чисто, глубоко, пронзительно. Он запел — и я услышал голос, которого никогда раньше не слышал. Не божественный. Человеческий. Полный боли, страсти, отчаяния и надежды. Он пел о несчастной любви. О женщине, которая не ответила. О потере, которая остаётся навсегда. Он не пел обо мне, но каждая нота отзывалась в моём сердце, заставляя его сжиматься и отпускать в такт музыке. Когда он закончил, зал взорвался аплодисментами. Я знал, что он выиграет. После конкурса он подбежал ко мне, сияющий, с кубком в руках. — Я победил! — кричал он. — Ты видел? Я — молодец, правда? Он хлопнул меня по плечу, и я почувствовал его руку на себе — впервые за всю жизнь. Простое прикосновение отца. Я хотел сказать что-то резкое. Но я промолчал. Я хотел, чтобы это прикосновение длилось чуть дольше. Аполлон вдруг замер. Он убрал руку и посмотрел на меня смущённо. — Я… я могу тебе чем-то помочь? — спросил он. Я усмехнулся. — Ты серьёзно? — Да. Я хочу. — Он сглотнул. — Я знаю, я был… ну, я был богом. Но сейчас я могу хотя бы выслушать тебя. Я посмотрел на него. Вспомнил слова Поллукса: «Настоящая сила — попросить помощи». И тогда я решился. — Я не справляюсь, — сказал я, выдыхая, и каждое слово давалось с трудом, будто я вытаскивал их из самой глубины, туда, где прятал всё, чего стыдился. — Я пытаюсь, честно пытаюсь быть богом музыки, пророчеств, врачевания, солнца, искусств… Но голова идёт кругом! Молитвы не прекращаются. Вчера я перепутал пророчество, и целый народ пошёл не в ту сторону. Я едва вырвался сюда, чтобы ответить на твою молитву. Как ты всё это успевал? Я смотрел на него. Впервые в жизни я не ждал от него ничего — ни одобрения, ни любви, ни даже признания. Я просто хотел, чтобы он услышал. Чтобы понял. Чтобы хотя бы на миг увидел, как мне тяжело. А он засмеялся. Громко. Искренне. Так, как смеются над хорошей шуткой. Звук этого смеха ударил меня в грудь, как копьё. Я почувствовал, как внутри что-то обрывается. Как та тонкая, хрупкая нить, которую я протянул к нему — первый раз за всю жизнь, первый раз, когда я позволил себе поверить, что он может меня понять, — эта нить лопается с сухим треском. Я стоял и смотрел на него. Смеющегося отца. Бога, который никогда не знал, что такое быть уязвимым. Который никогда не признавал, что ему больно. И я вдруг понял: я дурак. Я поверил. Я снова поверил, что ему есть до меня дело. Что он изменился. Что я для него хоть что-то значу. Глаза защипало. Я не позволю себе заплакать. Не здесь. Не перед ним. Я сжал челюсти так сильно, что зубы заскрипели. В горле встал ком, и я с трудом сглотнул, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы боли. Хотя бы эта боль была реальной. Хотя бы она не предавала. — Чему ты смеёшься? — спросил я, и голос мой прозвучал тихо, почти безжизненно. В нём не было гнева. Только усталость. Только та пустота, которая разливалась у меня в груди, вымывая всё, что было тёплым. Аполлон всё ещё улыбался, но что-то в моём голосе заставило его замереть. — Я просто… ты так смешно выглядел со своим признанием, — попытался оправдаться он, но, увидев моё лицо, осекся. Смех оборвался, как струна, лопнувшая под пальцами. — Нет. Я… я не то хотел сказать. Он замолчал. Смотрел на меня, и улыбка медленно сползала с его лица, сменяясь сначала растерянностью, потом чем-то другим — чем-то, что я никогда не видел в его глазах. Испугом. Но мне было всё равно. Потому что я чувствовал, как внутри умирает та маленькая, израненная часть моей души, которую я прятал от всех, даже от себя. Та часть, которая всё ещё надеялась, что отец однажды увидит меня. Не наследника. Не замену. Не проект. Сына. Она умирала. Медленно, с тихим, мучительным хрипом, как человек, который слишком долго боролся и наконец позволил себе упасть. Я понял, что моё лицо ничего не выражает. Я просто смотрел на него пустыми глазами, и внутри была только тишина. Такая гулкая, такая полная, что я слышал собственное сердце — оно билось ровно, слишком ровно, будто тоже сдалось. Я думал: «Зачем я пришёл? Зачем я поверил Поллуксу? Зачем я решил, что он изменится?» И в этой тишине я слышал только одно: эхо его смеха, которое всё ещё звучало у меня в голове, как насмешка. — Прости, — сказал он, и голос его дрогнул. — Прости меня. Я не должен был смеяться. Я не над тобой. Просто… я вдруг понял, какую глупость ты делаешь. Ты пытаешься в одиночку управлять тем хаосом, который я тебе оставил. А я ведь даже не объяснил тебе, как всё работало на самом деле. Я нахмурился. В голосе отца впервые слышалась настоящая вина. Но я не хотел её слышать. Я не хотел, чтобы он сейчас пытался всё исправить. Потому что это ничего не меняло. Смех уже прозвучал. Доверие уже было предано. И то, что он теперь смотрит на меня с раскаянием, не возвращало той маленькой надежде жизнь. Я просто стоял и ждал. Ждал, когда он скажет что-то, что сможет перекрыть этот смех. Но я знал — такого слова не существует. — Что ты имеешь в виду? Что не объяснил? Аполлон провёл рукой по лицу — жест усталого человека. — Всем этим занимались не я, Уилл. Асклепий — твой брат — отвечал за врачевание. Гелиос следил за солнцем. Оракулы изрекали пророчества, а полукровки разбирали их для смертных. Мои музы управляли искусствами. — То есть ты хочешь сказать, — голос мой стал тише, но твёрже, — что все свои обязанности… ты просто свалил на других? — Ну… да. — А что ты тогда делал? Чем занимался? — Я проверял работу, — сказал он, но слова прозвучали неуверенно. — И если необходимо, помогал… — Ты врёшь. Слова упали между нами, как камень в тихую воду. Я смотрел на отца и видел правду. В том, как он отводил глаза, как нервно сжимал пальцы на грифе гитары, как его голос терял уверенность. Он врал. Или, что ещё хуже, сам верил в собственную ложь. — Если ты смог так поступить, то и остальные боги тоже. — Голос мой окреп. — Гера переложила заботу о браках на мелких божеств. Посейдон — на речных духов. Афина — на своих заместителей. А сами купались в славе. Вот какова ваша политика. Вы думали, что правите миром, а на самом деле мир держался на тех, кого вы даже не замечали. В проёме палатки показались Гера и Артемида. В руках у них была еда. Они застыли, услышав мои слова. Аполлон шагнул ко мне. Протянул руку — в отчаянной попытке восстановить связь. Я хотел, чтобы он коснулся меня. Хотел почувствовать тепло его ладони, услышать слова, которые всё исправят. Но я знал — их не будет. Если я позволю этому прикосновению случиться, я снова поверю. А потом боль вернётся, только сильнее. Я оттолкнул его руку. — Мне пора, — сказал я глухо. — У меня работа. — Уилл… — Я понял одну вещь, — перебил я, чувствуя, как внутри закипает золотой свет. — Когда мы оказались на Олимпе, мы не могли понять одного. Не могло быть, чтобы никто не знал о заговоре Гестии. Кто-то точно должен был быть вкусе. Но почему никто не сообщил вам? Я обвёл взглядом троих бывших богов. — Теперь я понял. Мелкие божества, которых вы игнорировали, которым поручали всю грязную работу — они знали. Они молчали, потому что надеялись: если вы падёте, их дети — мы — будем лучше. Мы станем видеть тех, кто внизу. Мы будем слышать их. Я посмотрел на Геру. — — А вы так и не поняли. Заговор был не против вас лично. Это была попытка всё изменить. А вы проглядели это. Потому что никогда не смотрели вниз. Гера побледнела. Яблоко, которое она держала, покатилось по земле, оставляя пыльный след. — Это заговор, — прошептала она. — Мы думали, это мятеж, а это… — Это правда, которую вы не хотели видеть, — закончил я. Я почувствовал, как внутри закипает золотой свет. Божественная сила, которую я унаследовал, требовала выхода. Она жгла меня изнутри, напоминая, кто я есть. Я должен уйти. Сейчас. Иначе я сорвусь — на крик, на слёзы, на то, что уже не смогу сдержать. Но прежде чем исчезнуть, я посмотрел на них. На отца, который стоял бледный, с гитарой в руках, и не мог выдержать моего взгляда. На Геру, которая смотрела на упавшее яблоко и, кажется, видела в нём всё, что потеряла. На Артемиду, чьи плечи дрожали, хотя она пыталась сохранять невозмутимость. И вдруг я понял: я не хочу, чтобы они пострадали. После всего, что они сделали. После того, как они игнорировали меня годами. После того, как отец рассмеялся над моей болью. После того, как я доверился ему и получил в ответ удар. Я не хотел их смерти. Потому что они были моей семьёй. Той, которую я никогда не выбирал, но которая навсегда осталась частью меня. Той, которая ранила меня больше всех, но которую я всё ещё не мог возненавидеть. Я ненавидел себя за это. За то, что даже сейчас, когда внутри всё горело от обиды, я не мог позволить им умереть. — Закройте глаза, — сказал я, и голос мой дрогнул — не от слабости, а от той странной, болезненной нежности, которая вдруг прорвалась сквозь гнев. — Пожалуйста. Этот свет убьёт вас. Я не сказал «я люблю вас». Не сказал «прощайте». Но в этом «пожалуйста» было всё что я не смог озвучить. И они услышали. Аполлон поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то — удивление, смешанное со стыдом. Он понял, что даже сейчас, когда я мог бы сжечь их дотла, я просил их закрыть глаза. Заботился о них. Оберегал. Золотая вспышка осветила поляну. Я видел, как они зажмурились, прикрывая лица руками. Свет был невыносимым — жарким, чистым, божественным. Тем самым, который они потеряли. Тем самым, который теперь принадлежал мне. Я исчез, оставляя после себя только горький привкус золы на языке и чувство, что я только что потерял часть себя. --- POV Аполлон: Я стоял на коленях, и пыль ярмарки оседала на моей коже, смешиваясь с потом и слезами, которых я никогда не позволял себе проливаь. Гитара валялась рядом — та самая, старая, с тёплым деревом, которую мне подарили. Струны впились в пальцы, оставляя кровавые полосы. Я сжимал гриф так, будто он мог удержать меня от падения. Голос Уилла всё ещё звучал в ушах: «Закройте глаза. Пожалуйста». Он сказал это не с гневом. Он сказал это с той же заботой, с которой мать прикрывает ребёнка одеялом, даже когда тот её ударил. И это было хуже любого проклятия. Гера опустилась рядом. Я чувствовал её дыхание, но не поднимал головы. Артемида стояла за спиной — я слышал, как она сдерживает всхлипы. Охотницы не плачут. Но сегодня она плакала. — Что мы наделали? — прошептала Гера. Я не ответил. Я смотрел на свои руки — на струны, врезавшиеся в кожу, на капли крови, падающие на деревянный гриф. И вдруг я увидел не кровь. Я увидел другую картину: лагерь полукровок, лес, костёр. И лица. Десятки лиц. Моих детей. Я никогда не считал их. Я знал, что они есть, но я не знал имён. Я не знал, кто из них боится темноты, кто мечтает стать героем, кто плачет по ночам, думая, что боги их прокляли. Я был их отцом — и я никогда не был им отцом. Я вспомнил мальчика лет двенадцати, который пришёл ко мне в храм несколько лет назад. Он хотел, чтобы я благословил его лук. Я отмахнулся, сказав, что у меня нет времени. Я видел, как он ушёл, сгорбившись, но не позвал его обратно. Я не знаю, жив ли он сейчас. Я не знаю, смог ли он выжить в этом мире, который я помог создать. А теперь Уилл — мой сын, который нёс на себе весь этот груз, который пытался быть лучше меня, — пришёл ко мне, когда я был никем, и сказал: «Я не справляюсь». И я рассмеялся. Боже, я рассмеялся. — Я думал, что управляю миром, — сказал я вслух, и голос мой прозвучал хрипло, как у старого человека. — А на самом деле я просто перекладывал свою работу на других. На Асклепия, на Гелиоса, на муз, на полукровок. Я был капитаном корабля, который спал в каюте, пока команда тонула. Гера положила руку мне на плечо. Я почувствовал её тепло — странное, человеческое тепло, которого раньше у неё не было. — Мы все были такими, — сказала она. — Мы не видели их. Мы не хотели видеть. — Но он увидел, — сказал я, и в голосе моём прорвалась горечь. — Он увидел всех. И он всё равно пришёл ко мне. Он пришёл, чтобы помочь. Он благословил меня, когда я был трусом. Он просил меня закрыть глаза, чтобы я не погиб. А я… Я заслужил умереть от его силы. Я заслужил сгореть. Но он не позволил мне этого. Я поднял голову и посмотрел на небо. Облака плыли медленно, как всегда, не замечая моей боли. — Он слишком хорош для меня, — сказал я. — Слишком добр. Слишком человечен. Я не знаю, как он вырос таким. Я не дал ему ничего. Ни любви, ни внимания, ни даже простого «как дела?». Я дал ему только работу и одиночество. А он стал лучше меня. Он стал тем, кем я никогда не был. Я провёл пальцем по струне — она отозвалась чистым, печальным звуком. Я снова вспомнил лица. Всех моих детей в лагере. Я не знал их. Но теперь я хотел знать. — И остальные, — сказал я тихо. — Все мои дети в этом лагере. Каждый из них — полубог, который ждал, что отец-бог когда-нибудь заметит его. А я проходил мимо. Сотни лет я проходил мимо. Я считал себя великим, а на самом деле я был просто высокомерным дураком, который прятался за титулами. Артемида села рядом со мной на траву. Она не смотрела на меня, но я слышал её голос — сдавленный, но твёрдый. — Мы не изменим прошлое, — сказала она. — Но мы можем изменить будущее. Уилл дал нам шанс — он предупредил нас, хотя мог бы уничтожить. Это значит, что он всё ещё верит. Где-то глубоко внутри. Я покачал головой. — Нет. Он не верит. Он просто не может быть жестоким. Это не вера — это его природа. Он прощает, даже когда не должен. И это разбивает меня сильнее, чем если бы он проклял меня. Потому что я знаю: я не заслуживаю его прощения. Но он даёт его мне. Снова и снова. И я не знаю, как принять это, не сломавшись. Я поднял гитару. Струны были влажными от крови, но я провёл по ним и заиграл. Не песню. Просто мелодию — тихую, неровную, полную сожалений. Я не пел. Я просто играл, и в каждой ноте было всё, что я не сказал. Сотни лет несказанных слов. Тысячи пропущенных дней рождения. Миллионы раз, когда я мог бы обернуться, но не обернулся. Гера и Артемида молчали. Ярмарка гудела вдалеке, и музыка была тише, чем смех детей, но для меня она была громче всего на свете. Когда я закончил, я посмотрел на гитару. На свои руки. На кровь, которая уже начала засыхать. — Я не стану хорошим отцом, — сказал я. — Не сразу. Может быть, никогда. Я слишком долго был богом, чтобы научиться быть человеком. Но я буду пытаться. Каждый день. Каждый час. Я пойду в этот лагерь. Я узнаю имена каждого моего ребёнка. Я спрошу, чего они боятся, о чём мечтают. Я не буду обещать им чудес — я просто буду рядом. Если они позволят. Я поднялся на ноги. Пыль прилипла к штанам, рубашка была мятой, пальцы саднили. Но я чувствовал странную лёгкость. Не облегчение. А скорее принятие — как будто я наконец перестал убегать от самого себя. — Я не достоин быть их отцом, — повторил я, глядя в сторону леса, где исчез Уилл. — Но я буду стараться стать тем, кого они заслуживают. Даже если на это уйдёт вся оставшаяся жизнь. Даже если он никогда не простит меня. Я сделаю это. Не ради славы. Не ради искупления. А потому что это правильно. Гера встала рядом со мной. Артемида прислонилась к дереву, скрестив руки. Ветер донёс запах жареного мяса и цветов. Где-то вдалеке засмеялся ребёнок. — Мы поможем тебе, — сказала Гера. — Мы все должны это сделать. Не ради себя. Ради них. Тех, кто держит небо, пока мы смотрим вниз. Я кивнул, не оборачиваясь. — Значит, начнём с малого. С того, чтобы увидеть тех, кто рядом. Я поднял гитару, перекинул ремешок через плечо и пошёл к ярмарке. Не для того, чтобы выступать. А чтобы просто побыть среди людей. Чтобы услышать их смех, их ссоры, их надежды. Чтобы научиться видеть их так, как видел Уилл. И впервые за всю свою долгую, бесконечную жизнь я не знал, что будет завтра. Но я знал, что буду там. И, может быть, однажды Уилл заметит. А если нет — я всё равно буду пытаться. --- Конец пятой главы.