Ollie Caveman

      В те выходные моторхоум команды Prema превратился в небольшой островок хаоса: он был забит энергетиками, полурасстёгнутыми огнеупорными комбинезонами и новичками, в которых адреналина было слишком много, а сна — слишком мало, чтобы сохранять хоть каплю здравого смысла. Послеполуденное солнце нещадно палило над Монцей, над асфальтом снаружи дрожали волны жара, но внутри гудел кондиционер, даря желанную прохладу.       Кими с драматичным вздохом плюхнулся на потёртый диван, его кудри ещё не просохли после душа, а щёки всё ещё розовели — то ли от жары, то ли от азарта после практики. Габи развалился рядом, свесив одну ногу с края дивана, и безучастно листал мемы в телефоне.       — Скажи мне, почему Монца пытается нас прикончить? — простонал Кими, скидывая кроссовки.       Габи усмехнулся, не поднимая глаз.       — Потому что Монца — это твоя домашняя гонка, tesoro. Это традиция. Трасса пытается проверить, достоин ли ты её.       Кими бросил на него взгляд, в котором не было ни капли настоящей злости. Он откинул голову назад, чувствуя, как кудри липнут к диванным подушкам, и шумно выдохнул.       Наступила тишина. Та самая тишина, которая бывает только между лучшими друзьями, когда ни один не чувствует нужды её заполнять. Но затем Габи вскинул взгляд — острый, несмотря на его ленивую позу, — и на его губах заиграла лукавая ухмылка.       — Так…       Кими инстинктивно напрягся. Он знал этот тон. Эту ухмылку. От них никогда не жди ничего хорошего.       — Что «так»?       — Так что там с сексом?       Кими едва не поперхнулся воздухом.       — Габи!       Габи расхохотался, звонко и без тени раскаяния, отшвырнув телефон на пол. Он перекатился на бок, подперев голову рукой, а его глаза так и блестели от чистого озорства.       — Никаких «Габи». Мы лучшие друзья. Это мой долг — быть в курсе. Ты и Олли ходите хвостом друг за другом уже сколько… год? Два? Как вы ещё не самовоспламенились от этого сексуального напряжения?       Кими мгновенно стал пунцовым и вскинул руки, закрывая лицо.       — Мы не… У нас не было… О господи.       Габи замер. Его ухмылка, кажется, стала ещё шире.       — Ты шутишь.       — Нет, — пробормотал Кими, не отнимая рук от лица, его уши буквально пылали.       — Ты хочешь сказать, — произнёс Габи тихим от недоверия голосом, — что ты, Андреа Антонелли, до сих пор не переспал со своим высоким, ревнивым и до безумия горячим парнем? Да этот человек смотрит на тебя так, будто хочет сожрать заживо, а ты говоришь, что он ни разу…       — ГАБИ!       — …ни разу?!       — Нет!       Габи резко сел, всем своим видом выражая крайнее возмущение.       — Не верю. Это невозможно. Не с тем, как он на тебя смотрит. Ты лжёшь.       — Я не лгу! — Кими убрал руки от лица, взбудораженный, но решительный. Щёки горели, но взгляд был чистым. — Олли… Олли идеальный. Он джентльмен. Он ждал. Он всегда ждёт. Меня. Пока я не буду готов. А я не был готов. Раньше.       Выражение лица Габи смягчилось, совсем чуть-чуть. Озорство угасло, уступив место чему-то более тёплому и нежному.       — Ты сорвал джекпот, — сказал Габи тихо и искренне. — Твой парень из тех, кто привык отдавать, Андреа. Ты хоть представляешь, какая это редкость? Сколько парней вообще не парятся, получил ты удовольствие или нет? А у тебя есть тот, для кого ты на первом месте.       Румянец Кими стал ещё гуще. Он опустил голову, перебирая пальцами растрепавшийся шов на диванной подушке.       — Я знаю. Знаю, как мне повезло. Он лучший. Он такой… — голос Кими сорвался на шёпот. — Он такой уважительный. Такой осторожный. Всегда спрашивает, прежде чем коснуться меня. Он знает, что мне нравится, что мне нужно. У него это так хорошо получается. Я имею в виду… иногда он позволяет мне… ну, я могу иногда доставить ему удовольствие рукой. Но в основном он… он просто…       — Сам доводит себя до конца после того, как заставит тебя увидеть звёзды? — подсказал Габи, мягко ухмыляясь.       Кими снова спрятал лицо в ладонях и застонал:       — Ты просто невозможен.       — А ты самый везучий, — Габи легонько толкнул его в бок. Так в чём проблема, мальчик мой? Ты хочешь этого? Теперь?       Кими замялся, а затем медленно кивнул, всё ещё нещадно краснея.       — Да. Думаю, я готов. Я хочу его. Всего, целиком. Но Олли всегда так сосредоточен на мне. Он такой осторожный. Я не знаю, как ему сказать. Иногда мне просто хочется, чтобы он прижал меня и…       Дверь моторхоума со скрипом распахнулась, и внутрь ворвался Айзек — потный и широко улыбающийся. Он плюхнулся на диван с такой силой, что Кими чуть не подлетел в воздух.       — О чём сплетничаем? — жизнерадостно спросил Айзек, пребывая в счастливом неведении.       — О сексе. Точнее, о его отсутствии в отношениях Кими и Олли, — тут же выпалил Габи.       — ГАБИ!       Айзек моргнул, а затем подался вперёд, и на его лице расплылась ехидная ухмылка.       — Антонелли, не могу поверить, что ты до сих пор не выкинул чего-нибудь эдакого с этим высоким ревнивым идиотом. Как вы оба вообще живы и ещё не скончались от сексуального напряжения?       Кими ощетинился, его терпение лопнуло.       — То, что ты сам был бы не прочь раздвинуть ноги перед Олли ещё не так давно, вовсе не значит, что я должен делать то же самое, Ханджар.       Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их остановить.       В комнате воцарилась тишина.       Ухмылка Айзека дрогнула. Его лицо осунулось — лишь слегка, но этого было достаточно, чтобы чувство вины ударило Кими под дых. Лицо Габи посуровело, став резким от немого упрёка.       — Андреа, — мягко, но твёрдо произнёс Габи, подтолкнув его локтем. — Веди себя прилично.       Кими выдохнул, и его сердце тоскливо сжалось.       — Ладно. Ладно, прости. Айзек, это было… как это говорится? Лишним.       Айзек слабо улыбнулся и почти застенчиво взглянул на Габи.       — Всё нормально. Я понимаю.       Кими с досадой потёр лицо рукой.       — Я тоже долгое время не был готов к чему-то сексуальному. И Олли тоже. Мы знаем друг друга с одиннадцати лет. Уважение, общение — всё это было всегда. Мы не говорили, что вообще ничего не делали. Просто не… не секс. Пока что.       Он вздохнул и снова повалился на спинку дивана.       — Но, по-моему, теперь я готов. Просто не знаю, как ему сказать. Он всегда такой осторожный. Такой уважительный. Хотя иногда мне хочется, чтобы он просто… — Кими осёкся, покраснев.       Габи ухмыльнулся, а в его глазах заплясали чёртики:       — Разложил тебя?       — ГАБИ!       — Прошу прощения, ваше высочество, — прыснул Габи. — Но серьёзно, ты не можешь просто подойти к нему и сказать: «Эй, я хочу, чтобы ты меня трахнул». Нужна тонкость, Андреа. Нам нужен план.       Кими зарылся лицом в подушку.       — Ну почему ты такой?       — Потому что кто-то же должен помочь тебе наконец переспать с ним, tesoro.       Айзек, который теперь развалился практически на коленях у Габи, фыркнул:       — Но и строить из себя викторианскую леди тоже нельзя, Кими. «О, Оливер, мой защитник, мой господин, возьми же меня на этом стоге сена!»       Все трое покатились со смеху, и напряжение окончательно испарилось.       Когда они наконец успокоились, Габи заговорщицки подался вперёд.       — Слушай, что ты сделаешь. Начни с мелочей. Тонко. Будь навязчивым, но милым. Своди его с ума как бы невзначай. Потрись о него немного. Прикинься невинным. Ты понятия не имеешь, что творишь, ну конечно же нет. Милый маленький Андреа. Короткие поцелуи. Шепчи всякие нежности. Смотри на него так, будто он — весь твой мир. Ведь так оно и есть, верно?       Кими закивал, покусывая губу, сердце его бешено колотилось.       — И ты его сломаешь, — самодовольно закончил Габи. — Медленно, осторожно. Доведёшь его до исступления. Он всё равно будет вести себя уважительно, потому что он хороший мальчик, но он будет просто сам не свой от жажды. И тогда ты получишь то, чего хочешь.       — И именно так я и поступил, — сказал Кими позже, понизив голос, пока прокручивал этот план в голове.       Вся та неделя в Монце превратилась в одну долгую, медленную пытку — для Олли.       Кими довёл до совершенства искусство невинных прикосновений: он садился слишком близко, задерживал руку на мгновение дольше необходимого и прижимался к Олли во время брифингов, в машине — да и вообще везде.       А по ночам? Боже. По ночам он прижимался к Олли в постели — тёплый, мягкий, подставляясь самым провокационным образом, вздыхал во сне, делая вид, будто сам не понимает, что творит.       Душ становился всё длиннее. И всё холоднее.       Каждый раз, когда Олли думал, что Кими не смотрит, тот ловил на себе его взгляд — сокрушённый, отчаянный, челюсти Олли были сжаты от того, каких усилий ему стоило держать руки при себе.       А Кими? Кими так и светился самодовольством. О, он был страшно горд собой.       До самой Монцы.       Спор в Монце сломал их обоих.

***

      Монца была охвачена хаосом. Жар поднимался от земли, а вдали всё ещё отдавался эхом пронзительный вой моторов после сессий Формулы-1, прошедших ранее в тот же день. И в одном из битком набитых моторхоумов Prema новички Формулы-2 вовсю творили свой собственный беспорядок.       Смех, громкий и бесхитростный, отскакивал от узких стен — такой смех рождается только от хронического недосыпа и избытка кофеина. Воздух был пропитан запахом дешёвых энергетиков, пропотевших огнеупоров, наполовину спущенных до пояса, и тем самым дерзким драйвом, который способны источать лишь мальчишки, едва окончившие школу, перед лицом одной из самых легендарных гоночных трасс мира.       Айзек развалился на встроенном диване, задрав кроссовки, и ухмылялся, не выпуская из рук банку Монстра. Габи сидел на полу, скрестив ноги, его волосы ещё не просохли после душа в паддоке, а щёки розовели от прилива адреналина. Ещё пара новичков примостилась везде, где нашлось место: на столешнице, на подлокотнике, привалившись к стене. А в самом центре всего этого, развалившись на коленях у Олли так непринуждённо, будто он был для этого рождён, восседал Кими.       Кими.       Этот парень точно его в могилу сведёт.       Олли сидел с прямой как палка спиной на узкой скамье, которая заменяла сиденье в тесной гостиной моторхоума, широко расставив ноги, чтобы сохранить равновесие в слегка раскачивающемся фургоне. А между ними — точнее, прямо на нём — устроился Кими, как будто это было самое естественное место в мире. Впрочем, в последнее время так оно и было.       Весь этот уик-энд Кими буквально не отлипал от него. Сначала это было мило. Его липучесть, то, как он практически сворачивался калачиком рядом с ним во время бесконечных планерок, как искал его взглядом между сессиями или засыпал прямо на нём по ночам, словно Олли был какой-то огромной плюшевой игрушкой. Кими всегда был сгустком необузданной энергии — вечно перескакивал с мысли на мысль, от одного взрыва смеха к другому, от касания к касанию, — но эта неделя? Эта неделя была чем-то совершенно иным.       И Олли медленно сходил с ума.       Потому что казалось, будто Кими ни малейшего понятия не имел о том, что он делает. Каждую ночь он тесно прижимался к Олли, тихо вздыхая во сне, а его тёплое тело уютно устраивалось рядом. Каждое утро Олли просыпался от невероятного напряжения, чувствуя близость Кими так остро, словно тот специально испытывал его терпение. Намеренно или нет, но Кими доводил его до исступления.       Каждое утро заканчивалось одинаково: Олли тащился в душ и стоял под ледяной водой, сжав кулаки и стиснув зубы, пытаясь прогнать образы из своей головы. Розовые соски Кими — те самые, которые Олли так любил покусывать, посасывать и дразнить до тех пор, пока у Кими не мутился взгляд и он не становился совсем мягким и податливым, тихо поскуливая под ним. Член Кими — аккуратный, чуть меньше среднего, просто идеальный для рта Олли. Этот зад, похожий на персик — боже, этот зад, такой круглый и мягкий, что просто не верилось, что он принадлежит парню, его парню. И Кими тоже это знал, точно знал, на какие рычаги нажимать — осознанно или нет.       Как сейчас.       Сейчас, когда они должны были просто зависать вместе и отдыхать перед завтрашним хаосом практик, Кими ёрзал на коленях у Олли, пытаясь устроиться поудобнее. Он переносил вес с одной стороны на другую, и каждое это движение отзывалось новой вспышкой жара внизу живота Олли. Его член пульсировал, натягивая ткань спортивных штанов, и Олли сильно прикусил щёку изнутри, отчаянно пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица.       Голова Кими откинулась ему на плечо, он так прижимался к груди Олли, словно тот был его собственностью, и так и заходился смехом. От его волос пахло ванильным шампунем, который он вечно подворовывал из сумки Олли. Он идеально вписывался в его объятия — тёплый, мягкий и невыносимый.       — Перестань ёрзать, amore, — выдохнул Олли прямо в ушную раковину Кими, понизив голос так, чтобы никто другой их не услышал.       Кими вздрогнул, на мгновение замер, а затем слегка повернул голову и посмотрел на него снизу вверх — из-под полуопущенных ресниц, с той самой невинной улыбкой, в которой на самом деле не было ни капли невинности.       — Почему? — прошептал он с притворной нежностью в голосе.       Олли ухмыльнулся и позволил своим бёдрам качнуться лишь раз — едва заметно, но этого хватило. Хватило, чтобы Кими почувствовал, насколько Олли твёрдый, насколько он заведён. У Кими перехватило дыхание, этот звук был настолько тихим, что почти потерялся в гомоне их друзей.       — Потому что, если ты не прекратишь, это окажется у тебя во рту прямо на глазах у всех, — произнёс Олли, и его голос был подобен шёлку, обёрнутому вокруг стали.       И вот так, в один миг, Кими затих. Он буквально растёкся в его объятиях — обмякший и полный доверия.       А Олли… Олли просто сгорал заживо.       Потому что в этом и заключалась вся суть Кими. Он нуждался в Олли. Нуждался в том, чтобы тот брал контроль на себя, вёл его за собой, был той единственной незыблемой, непоколебимой точкой в мире, который мчался слишком быстро. Каждый раз, когда Кими искал у него поддержки — будь то мимолётный взгляд перед ответом на вопрос, робко вложенная в его руку ладонь или то, как он прижимался к его боку, когда мир вокруг становился слишком шумным, — Олли чувствовал, что снова может дышать. Словно он был единственным человеком, которому Кими доверял подстраховать его.       И это находило отклик в чем-то глубинном внутри самого Олли. В его потребности контролировать, обладать, оберегать и заявлять права на то, что принадлежит ему. Кими был его. Каждый дюйм тела, каждый вздох, каждая улыбка. Его.       Но при этом Кими был ещё тем мелким засранцем.       Потому что стоило ему только притихнуть, как новички решили затеять игру — какую-то глупую викторину о Монце. За неправильные ответы полагались штрафы, а Габи выдумывал половину правил прямо на ходу. Кими тут же оживился, он снова заёрзал на коленях у Олли, подпрыгивая от нетерпения, полный дерзкого драйва, а его щёки раскраснелись от азарта.       — Спрашивайте что угодно, спорим, я уделаю вас на каждом вопросе! — похвастался Кими, широко улыбаясь и оглядывая компанию с таким видом, будто он был королём мира. — Монца это моя территория. Я знаю всё!       Олли тихо фыркнул, крепче обхватив Кими за талию. Он обожал эту его уверенность — обожал, но в то же время понимал, что она вот-вот доведёт его до беды. Кими не мог знать абсолютно всё, особенно когда так заводился. К тому же, его воспитала принцесса Ferrari в лице Шарля Ферстаппена-Леклера, а каждый мужчина в Италии любит две вещи: Папу Римского и своего папу. Монца была его вотчиной.       Айзек подался вперёд, и на его лице заиграла коварная ухмылка.       — Ладно, гений. Сколько поворотов в Монце? Официально.       В комнате стало чуть тише, все выжидающе уставились на него.       Кими так и просиял — ответил слишком быстро, слишком азартно:       — Девять!       Олли небрежно бросил:       — Одиннадцать.       На мгновение воцарилась тишина.       А затем Габи так и завыл от смеха. Айзек захихикал, качая головой, пока остальные подкалывали Кими и похлопывали его по плечу.       — Бро! — воскликнул Айзек, улыбаясь до ушей. — Их одиннадцать!       Лицо Кими мгновенно стало ярко-пунцовым, а улыбка погасла, стоило ему осознать свою ошибку. Он тут же надулся, ссутулив плечи от смущения.       А Олли?       Олли лишь улыбнулся. Медленно. Многозначительно. Мрачно.       Он наклонился почти вплотную, едва касаясь губами нежной кожи за ухом Кими, а его большой палец скользнул выше, очерчивая линию затылка — медленно, намеренно, вырисовывая невидимые узоры, от которых Кими задрожал.       — Спор есть спор, amore, — промурлыкал он низким, бархатистым голосом.       Кими замер с широко распахнутыми глазами, его дыхание перехватило. Остальные были слишком заняты тем, что потешались над его ошибкой, и не заметили того многозначительного взгляда, который бросил на него Олли, и того, как пальцы Олли едва заметно сжались на его талии.       — Сегодня вечером, — прошептал Олли, и в его тоне сквозило весомое обещание, — я буду оставлять на тебе метки так, как захочу. Ты в моей власти. И ты ещё будешь меня за это благодарить.       Пульс Кими под большим пальцем Олли затрепетал. Его кожа загорелась, на щеках проступил густой румянец, а губы приоткрылись в тихом вздохе, который он попытался сглотнуть.       А Олли упивался этим.       Остаток вечера прошёл для Кими как в тумане. Он был в смятении, совершенно выбит из колеи. Каждый взгляд Олли казался тяжёлым, наполненным обещанием. Каждое случайное прикосновение — когда Олли придерживал его на ступеньках, поправлял ему волосы или просто клал руку на колено — заставляло жар буквально захлёстывать его.       А Олли? Олли оставался спокойным, собранным, само воплощение самоконтроля. Довольный собой, уверенный, такой, каким он был всегда, когда понимал, что инициатива в его руках. Ему не нужно было спешить. Ему вообще не нужно было ничего делать, только позволять напряжению нарастать.       Он уже вовсю планировал, как этой ночью окончательно лишит Кими самообладания. Как он прижмёт его к двери гостиничного номера, прослеживая пальцами каждый изгиб этой идеальной шеи, как большой палец будет ласкать его пульс до тех пор, пока Кими не задрожит и не начнёт хватать ртом воздух, отчаянно моля о большем. Как он будет метить его зубами и языком, оставив его раскрасневшимся и вконец измотанным, как он остановится в самый последний момент, оставляя Кими на грани, изнывающим от желания и томящимся в нужде.       — В следующий раз, — прошепчет Олли, касаясь губами его уха, и в его голосе будет сквозить тёмное удовлетворение, — ты хорошенько подумаешь, прежде чем бросать мне вызов, детка.       И Кими — милый, доверчивый, изнывающий от желания Кими — кивнёт, задыхаясь от восторга, благодарный, помеченный и полностью принадлежащий ему.

***

      Ночной воздух в Монце был тяжёлым, пропитанным влагой и далёким гулом ночной жизни. Олли едва ли это замечал. Вся его концентрация была сужена до одного-единственного человека — Кими. Единственного, кто имел значение.       Впервые за всю неделю в его распоряжении был целый номер. Никаких отца и папы, кружащих над душой. Никакого Оскара, стучащегося в дверь, чтобы проверить, как дела. Остальные ушли ужинать — шумная и беспорядочная толпа новичков ввалилась в такси до города, изголодавшаяся по пасте и приключениям.       У Олли были другие аппетиты.       Он втянул Кими в номер, крепко сжимая его запястье, и позволил двери закрыться за ними с мягким, бесповоротным щелчком. В маленьком пространстве этот звук отозвался эхом, прозвучав почему-то громче в наступившей тишине. Напряжение возникло мгновенно — настолько густое, что его, казалось, можно было почувствовать на вкус. Такое напряжение, от которого в груди становится тесно, а каждый вдох кажется осознанным усилием.       Кими замер у двери, теперь, когда они остались наедине, его былая бравада испарилась вместе с шумом ушедших друзей. Щёки уже порозовели, губы были слегка приоткрыты, а дыхание — слишком частым для парня, который ещё ничего не сделал. Он широко раскрытыми глазами следил за тем, как Олли делает шаг вперёд — медленно, по-хищному, выверяя каждое движение.       Олли поначалу молчал. В разговорах не было нужды. Одного его взгляда было достаточно, чтобы пригвоздить Кими к месту не хуже, чем руками. Кими прижался спиной к стене, глухой стук утонул в слоях дешёвой гостиничной краски. Он сглотнул, и его кадык дрогнул, в джинсах он был уже наполовину возбуждён — Олли видел это по очертаниям, проступающим сквозь ширинку, и чувствовал исходящий от него жар.       Олли поднял руку, упершись ладонью в стену рядом с головой Кими, и наклонился ровно настолько, чтобы тот почувствовал его тело, его жар и намерения. Голос Олли, когда он заговорил, был тихим и опасным — тот самый чёрный шёлк, обернутый вокруг стали.       — Я думал об этом всю неделю, — промурлыкал он, позволяя словам едва уловимым касанием коснуться уха Кими. Тот вздрогнул и прижался к стене ещё сильнее, словно она могла его спасти. Не могла.       Олли коснулся губами края челюсти Кими и спустился ниже к шее, смакуя то, как под его губами трепещет пульс.       — О тебе. О том, что я сделаю с тобой этой ночью.       Кими жалобно вскрикнул — тихо, с придыханием, этот звук был настолько сладким, что Олли почувствовал его прямиком в члене.       Господи, Кими уже выглядел совершенно раздавленным. Глаза затуманились, губы припухли от одного лишь предвкушения. Олли мог бы прямо здесь поставить его на колени и покончить с этим — но разве в этом было бы хоть какое-то удовольствие?       Нет. Дело было в споре. В обещании. В том, чтобы заклеймить его. Сделать так, чтобы Кими чувствовал это и сегодня ночью, и каждую секунду завтрашнего дня. Чтобы это видели все. Чтобы Кими помнил, кому он принадлежит — при каждом движении, каждый раз, когда кто-то хотя бы мельком взглянет в его сторону.       Большой палец Олли нащупал горло Кими и провёл невидимую линию по нежной коже — вниз, к ямке между ключицами. Кими задрожал, и при этом касании у него перехватило дыхание. Этот звук — беспомощный тихий вздох — заставил самоконтроль Олли на мгновение пошатнуться, ему до боли захотелось вонзить зубы в эту кожу, укусить так сильно, чтобы оставить след до самых костей. Но он не стал. Не сейчас.       Он не торопился.       Первый поцелуй, который он запечатлел на шее Кими, был мягким, долгим, почти нежным. Второй — уже более властным. В третий раз Олли впился в кожу, медленно и намеренно, пока не почувствовал, как под его губами расцветает жар, пока не понял, что к утру здесь останется тёмный след.       Кими издал звук — тонкий, прерывистый стон, его бёдра непроизвольно качнулись вперед в поисках трения, в поисках большего, прежде чем он успел осознать, что делает. Олли ухмыльнулся и отстранился, ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза.       — Хороший мальчик, — произнёс он низким голосом, и эта похвала была подобна мёду и пламени в равных долях. Его большой палец очертил нижнюю губу Кими, чувствуя, как та дрожит под его прикосновением. — Вот так, детка. Ты так послушен со мной.       Каждый раз, когда Кими вздыхал, каждый раз, когда он прижимался к стене, Олли вознаграждал его — ещё одним поцелуем, ещё одним укусом, ещё одним медленным посасыванием кожи. Он спускался всё ниже, царапая зубами место соединения шеи и плеча, а затем слизывал языком выступившую кровь. Кими уже не сопротивлялся, едва держался на ногах, наклонив голову, чтобы Олли мог дотянуться до него, даже не осознавая, что делает.       Руки Олли были твёрдыми, уверенными, направляющими. Когда Кими потянулся к нему — теперь уже отчаянно, нуждаясь в касании, в опоре — Олли перехватил его запястья. Он вскинул их над головой парня, прижимая к стене.       — Нет, — произнёс он мягко, но непреклонно. Он придвинулся ещё ближе, буквально нависая над Кими, заставляя того почувствовать его всем телом — твёрдым, жаждущим и полностью контролирующим ситуацию. — Ты проиграл спор, помнишь? Ты не имеешь права это торопить.       Кими беспомощно застонал, его дыхание стало прерывистым. Его пальцы дёрнулись в руках Олли, но он не сопротивлялся — не стал бы. Олли слишком хорошо его знал, слишком сильно любил, слишком хорошо изучил.       И Олли не торопился. Он отстранился ровно настолько, чтобы полюбоваться своей работой. Лицо Кими раскраснелось, губы приоткрылись, взгляд стал затуманенным и тёмным. Его шея была испещрена расцветающими отметинами — красными и розовыми, некоторые уже наливались фиолетовым. Каждая из них была обещанием, каждой из них он предъявлял права.       Олли снова наклонился, медленно и нарочито. Его нос коснулся щеки Кими, губы замерли у его уха.       — В следующий раз подумай, прежде чем бросать мне вызов, детка, — прошептал он с удовлетворением в голосе.       Кими издал звук, который был не то всхлипом, не то стоном, — что-то отчаянное и страстное, что, как знал Олли, будет преследовать его потом, когда он останется один и будет снова и снова прокручивать этот момент в голове.       Но Олли не поддался. Не позволил ему получить то, чего они оба так сильно хотели. Вместо этого он отступил, отпустил запястья Кими и смотрел, как его мальчик прислонился к стене, дрожа и пытаясь отдышаться.       Олли был возбуждён до боли, но ему было плевать. Так — так было лучше. Наблюдая за Кими, разбитым, нуждающимся, отмеченным и его.       А завтра? Завтра Кими почувствует каждый синяк. И все увидят.       Олли позаботится об этом.

***

      Казалось, сама комната затаила дыхание.       Снаружи Монца гудела жизнью: где-то в ночи взревели моторы, вдалеке перекликались голоса, доносилась музыка из какого-то бара или ресторана, где остальные, скорее всего, всё ещё смеялись, не зная забот. Но здесь, в этом тускло освещённом гостиничном номере, время сузилось до этого самого мгновения. До них двоих. До Кими, дрожащего у стены, и Олли, стоящего перед ним с жаждой настолько острой, что казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри.       Олли сначала молчал. У него не было слов — пока не было. Его руки двигались сами собой, бездумно, пальцы скользнули под край рубашки Кими. Ткань на мгновение натянулась, а потом поддалась и начала сползать, обнажая бледную, идеальную кожу, которая слабо светилась в полумраке.       И Олли целовал каждый ее сантиметр.       Сначала рёбра, мягкие и чувствительные, заставили Кими ахнуть и дёрнуться, когда губы Олли коснулись кожи, а за ними последовало тёплое дыхание. Затем мягкий живот, где Олли задержался, лаская губами небольшой изгиб, проводя языком по тонкой полоске волос, спускавшейся всё ниже, ниже, ниже. Он чувствовал, как под его губами подрагивают мышцы Кими, ощущал солёный вкус его кожи, слышал прерывистое дыхание, которое Кими пытался — и не мог — выровнять.       Каждый дюйм открывшейся кожи он боготворил. Каждый дюйм объявлял своим.       А затем Олли опустился на колени.       Медленно. Намеренно. Он плавно опускался до тех пор, пока его широкие плечи не оказались прямо между бёдрами Кими, а ладони скользнули по его стройным бедрам, крепко удерживая на месте.       Кими замер, и его дыхание перехватило так сильно, что грудь судорожно вздымалась. Зрелище было запредельным, ошеломляющим: Олли — воплощение силы и решимости — стоял перед ним на коленях, глядя снизу вверх потемневшими глазами, в которых горел голод и нечто куда более глубокое. Трепет.       — Олли? — голос Кими сорвался, став тихим и прерывистым. Его пальцы замерли в воздухе: он не знал, стоит ли коснуться его, потянуться навстречу или притянуть к себе. Бёдра дрожали, а жар тела Олли был так близко, что у Кими пошла кругом голова. — Что ты делаешь?       Взгляд Олли ни на секунду не отрывался от него. Голос его, когда он заговорил, был хриплым от желания, от нужды настолько острой, что сдерживать её было почти физически больно.       — Я хочу боготворить тебя, amore, — произнёс Олли — тихо, обнажённо-искренне. Он крепче сжал бёдра Кими, вырисовывая большими пальцами медленные круги на тазовых косточках. Губы его были красными, искусанными, волосы падали на глаза. Он выглядел диким. Совершенно потерявшим самообладание. — Я хочу коснуться тебя губами. Можно, Кими? Пожалуйста, amore.       Именно это «пожалуйста» сломило Кими.       От этого слова, слетевшего с губ Олли, его бросило в жар так сильно, что он испугался, как бы не подкосились ноги. Олли, тот, кто всегда все контролировал, всегда был главным, теперь умолял, умолял поклоняться ему, принадлежать ему.       Кими запрокинул голову, прерывисто выдохнул и кивнул — лихорадочно, отчаянно, срываясь на слова.       — Да. Чёрт. Олли, ты мне нужен. Per favore, Олли.       И Олли ухмыльнулся — мрачно, удовлетворённо, и этот взгляд говорил за него громче любых слов.       Он не торопился. О нет, Олли смаковал каждое мгновение. Он запечатлевал губами карту на коже Кими, прослеживал языком линии его паха, опускаясь всё ниже и ниже, пока не нашёл нежную кожу прямо над поясом джинсов. Там он задержался, оставляя глубокие, медленные засосы на бледной плоти. Каждый — намеренный. Каждый — словно клеймо.       И затем Олли сделал то, о чём грезил всю неделю.       Он сосредоточился. Он начал ставить метки. Одну за другой, высасывая буквы на коже Кими.       О. Ф. Л.       Его инициалы. Прямо над лобковой костью Кими, чуть выше того места, где пояс джинсов натянулся до предела, будто пытаясь удержать этот жар, это желание, эту нужду.       Когда Олли наконец отстранился, тяжело дыша, он посмотрел на дело своих рук, и его член дёрнулся так сильно, что стало почти больно.       Это выглядело как татуировка. Как клеймо. Словно Кими принадлежал ему так, что никто не посмел бы это оспорить или подвергнуть сомнению. Буквы уже потемнели и налились багровым, кожа — красная и влажная там, где поработал его рот. Порочно. Грязно. Идеально.       Кими посмотрел вниз широко распахнутыми глазами, и это зрелище — вид самого себя, помеченного, заклеймённого, ставшего чужой собственностью — вырвало у него стон, настолько надломленный и полный нужды, что Олли едва не сорвался в ту же секунду.       Но он не сорвался.       Он пошёл дальше.       Без предупреждения — ни паузы, ни малейшего колебания — Олли припал губами к пуговице на джинсах Кими, расстегнул её, рванул молнию вниз и освободил его. А затем одним плавным, жадным движением взял Кими в рот — глубоко, до самого основания, упираясь носом в мягкую кожу и сглатывая, пока горло принимало его целиком.       Кими закричал. Иного слова и не подобрать. Пронзительно, отчаянно, его руки вцепились в кудри Олли, сжимая их мёртвой хваткой, словно он тонул. Его бёдра дрожали, колени вот-вот готовы были подогнуться, а таз беспомощно дёргался в такт тому, как Олли брал его снова, и снова, и снова — влажно, несдержанно и идеально.       — Ах! Ах! Оливер, per favore!.. — выдохнул Кими, его голос сорвался, а в уголках глаз заблестели слёзы. Удовольствия было слишком много, оно нахлынуло слишком быстро и было слишком невыносимым.       Олли не остановился. Он хотел довести Кими до изнеможения. Хотел, чтобы тот окончательно потерял себя, чтобы его собственное имя стало на губах Кими одновременно и молитвой, и проклятием. Он сосал сильнее, глубже, крепко сжимая узкие бёдра, чтобы удержать Кими, и истязал его так, словно готов был умереть, если не почувствует его вкус, не заполучит его, не подчинит себе полностью в этот миг.       И Кими сломался.       Его тело забилось в конвульсиях, бёдра задрожали, а голова откинулась назад, ударившись о стену: он кончил, мощно и быстро, с надрывным всхлипом вытолкнув имя Олли. Олли проглотил всё до последней капли, каждую пульсацию, жадно принимая его в себя, нуждаясь в этом, нуждаясь в нём самом.       Когда он наконец отстранился, облизывая губы, и поднял взгляд на Кими — совершенно измотанного, задыхающегося, ошеломлённого, едва держащегося на ногах, — Олли это почувствовал. Удовлетворение, чувство обладания и любовь, что выжигала каждый тёмный уголок его души.       Он поднялся, медленно, притянул Кими к себе и поцеловал его в лоб — с такой нежностью, что его мальчик вздрогнул.       — Мой, — прошептал он низким, уверенным голосом. — Всегда мой.       И Кими, обмякший и дрожащий в его руках, смог лишь кивнуть — потому что это было правдой. Потому что так было всегда.       Кими сполз по стене, его ноги подкашивались, дыхание было рваным. Грудь вздымалась слишком часто, кожа была покрыта испариной, а лицо пылало после того разгрома, который учинил над ним Олли. Теперь в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь его отчаянными попытками отдышаться да слабым гулом отельного кондиционера — бессмысленным и бесполезным против жара, исходящего от их тел.       Олли наблюдал за ним, пульс грохотал у него в ушах, а член, тяжёлый и напряжённый, давил на джинсы, ныл от долгого сдерживания. Но его удовлетворение было глубже и темнее простого желания. Это — видеть Кими таким: разбитым, меченым, полностью принадлежащим ему — стоило любой пытки.       Глаза Кими медленно приоткрылись — затуманенные, с расширенными зрачками, но за этой дымкой что-то промелькнуло. Решимость. Искра, которую Олли знал слишком хорошо.       Прежде чем Олли успел осознать это, Кими зашевелился. Его маленькие руки потянулись к поясу джинсов Олли — дрожащие, но уверенные, пальцы коснулись его твёрдости сквозь деним. Олли мягко, но крепко перехватил его запястья, накрыв их своими ладонями и заставляя Кими замереть.       — Нет, — мягко сказал Олли, отводя руки Кими в сторону. Он поднял их перед собой и прижался губами к внутренней стороне запястий Кими — туда, где быстро и сладко бился пульс. Он целовал их так, словно они были святыней, словно только они могли удержать его в этом шторме. — Это было для тебя.       Он наклонился и поцеловал Кими в лоб с щемящей нежностью. Это был тот самый поцелуй, который говорил «мой», избавляя от необходимости произносить это вслух. Поцелуй, в котором было сказано достаточно.       Но Кими это не устраивало.       — Нет, — прошептал Кими. Его дыхание было горячим, а глаза теперь сияли — в них горела яростная решимость. Прежде чем Олли успел снова его остановить, Кими рванулся вперёд, с силой сминая его губы своими.       В этом поцелуе не было сладости. В нём вообще не было ничего мягкого.       Это была чистая порочность.       Самый порочный поцелуй в их жизни. Язык Кими толкался глубоко, он слизывал собственный вкус с губ Олли и стонал в этот жар, пожирая его так, будто никак не мог насытиться, будто сам хотел быть поглощённым. Вкус самого себя на языке Олли заставлял голову идти кругом, его член снова отозвался резкой пульсацией, а нужда росла вдвое, втрое, пока не стала слишком велика, чтобы её могло вместить собственное тело.       Олли застонал ему прямо в губы, его руки взметнулись к талии Кими, намереваясь утихомирить его, замедлить, но Кими этого не позволил. Он упёрся в грудь Олли крепко сжатыми ладонями, шаг за шагом тесня его назад, пока их рты всё ещё были слиты в этом отчаянном, порочном поцелуе.       Подколенки Олли ударились о кровать позади него, и прежде чем он успел сообразить, что происходит, Кими толкнул его — достаточно сильно, чтобы тот повалился назад на матрас с широко распахнутыми глазами и перехваченным дыханием.       — Что…? — начал было Олли: ошеломлённый, сбитый с толку и застигнутый врасплох самым приятным образом.       Но Кими не давал ему времени на раздумья.       Он забрался на кровать, на Олли, оседлав его медленными, намеренными движениями, призванными дразнить и соблазнять. Своими маленькими ладонями Кими упёрся в грудь Олли и с силой прижался к его члену, чувствуя его между их телами — твёрдый как сталь, горячий и отчаянно пульсирующий.       Олли издал сдавленный звук — то ли стон, то ли всхлип, его руки взметнулись к бёдрам Кими, но не для того, чтобы остановить его. Он не мог. И не хотел.       Кими ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнул победный блеск. Он прекрасно понимал, что делает с Олли. Знал, что этот раунд остался за ним.       — Всё время только обо мне, — прошептал Кими низким, томным голосом, снова втираясь бедрами лишь для того, чтобы почувствовать, как член Олли пульсирует под ним, чтобы услышать, как у того перехватывает дыхание. — Я хочу, чтобы сейчас всё было ради тебя, tesoro. Я хочу довести тебя, хочу взять тебя в рот, хочу, чтобы тебе было хорошо. Позволь мне сделать тебе больно от удовольствия, Оливер.       Сердце Олли колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит рёбра. Его руки дрожали на талии Кими, видеть его таким — раскрасневшимся, решительным, жаждущим, своим — было выше его сил.       — Amore, — выдохнул Олли, пытаясь отдышаться и пробиться сквозь туман нужды, застилающий разум. — Мне и так хорошо. Тебе не обязательно…       Кими надул губы и слегка отстранился, упёршись ладонями в пресс Олли, он втирался бёдрами медленно, но достаточно сильно, чтобы Олли пришлось сдержать стон, закусив губу.       — Не верю, что ты пытаешься отказаться от минета, который тебе предлагает твой горячий, возбуждённый парень, — сказал Кими, стараясь звучать обиженно, но его голос прерывался от нехватки дыхания и нужды, а губы припухли после их поцелуя. В его глазах плясали огонь и жажда. — Ты что, головой об дверной косяк приложился?       Олли издал короткий тихий смешок, он качнул головой, не в силах сдержать улыбку, хотя его член так и пульсировал от нужды.       — Amore, нет, — голос Олли стал густым и хриплым. Его ладони скользнули по бёдрам Кими, мягко сжимая их и притягивая его ближе. — Per favore, vieni qui.       Он потянул Кими на себя и снова поцеловал его — на этот раз глубже и медленнее, вкладывая в поцелуй всего себя. Кими поначалу сопротивлялся, желая удержать преимущество, но Олли прикусил его нижнюю губу — ровно настолько сильно, чтобы Кими застонал ему в рот, а его бёдра рвано дёрнулись в ответ.       — Я просто не хочу, чтобы ты чувствовал, будто я тебя заставляю, — пробормотал Олли между поцелуями. В его голосе слышалась предельная честность и такая забота, что у Кими заныло сердце, хотя тело всё ещё полыхало огнем. — Андреа, ты такой миниатюрный, и ротик у тебя такой крошечный… Не думаю, что это получится с… ну, сам понимаешь…       Кими замер и отстранился ровно настолько, чтобы гневно сверкнуть глазами, он надулся ещё сильнее. Его щёки горели, грудь тяжело вздымалась, но взгляд был яростным — он обиделся именно так, как любил Олли: так, что тому захотелось снова зацеловать его до беспамятства.       — Никто меня ни к чему не принуждает, Оливер, — отрезал Кими. Его голос звучал резко и решительно, но в интонациях всё же проскальзывала мягкость и любовь. — Если бы я этого не хотел, я бы не предлагал. И не льсти себе.       Но он знал. Боже, он знал, что Олли прав. Олли был крупным. Возможно, даже слишком. Кими слышал слухи, сплетни, истории о мужчинах из семьи Ферстаппен-Леклер. И теперь он мог их подтвердить. Олли было не о чем беспокоиться. Беспокоиться стоило Кими: его рту, его горлу и, в конечном счёте, его телу — всё это могло быть просто разрушено размерами Олли. И всё же эта мысль заставляла его ныть от желания, заставляла хотеть этого ещё сильнее.       Олли негромко и хрипло рассмеялся, глядя на надутые губы Кими и огонь в его глазах, но голод взял верх. Он посмотрел на рот Кими — такой чувственный, такой алый, такой манящий, — и его член отозвался сильной пульсацией. Он представил это: как его плоть будет смотреться между этими губами, каково это — погрузиться в это тесное, горячее и влажное пространство. Одна лишь эта картина едва не заставила его потерять контроль.       — Знаешь что, amore? — прохрипел Олли с хищной, жаждущей ухмылкой. — Сам напросился. Действуй.       Он расстегнул пуговицу, медленно потянул молнию вниз, не сводя с Кими потяжелевшего взгляда, и освободился. Он был крупным, твёрдым и потемневшим от прилившей крови и нужды, на кончике уже блестела влага — следствие того отчаянного самообладания, которое он хранил всю ночь.       А Кими?       Кими облизал губы, его широко распахнутые глаза выражали в равной степени голод и благоговение. Он начал опускаться — медленно, бесконечно медленно, преисполненный решимости, желая поклоняться Олли так же, как Олли только что поклонялся ему.       Дыхание Кими задрожало, когда он сполз ещё ниже, не отрывая взгляда от налитой кровью плоти Олли, её размеры внушали трепет даже сейчас. Он обхватил основание ладонью — пальцы едва сомкнулись до конца — и провёл большим пальцем по вздувшейся вене на нижней стороне, наблюдая за тем, как член Олли, тяжёлый от желания, отозвался нервной пульсацией.       Олли зашипел от прикосновения, его грудь часто вздымалась, а кулаки сжимали простыни по бокам — он отчаянно пытался не шевелиться, позволяя Кими самому задавать темп. Но Боже… Боже, вид его в этот момент: стоящего на коленях между его ног, с щеками, всё ещё розовыми после недавнего разгрома, с губами, припухшими и влажными после их порочного поцелуя — это было слишком. В этом было всё.       — Amore, тебе не обязательно… — попытался снова Олли, его голос уже стал густым, сорванным на выдохе. Но Кими даже не поднял взгляда. Он был сосредоточен абсолютно, предельно — точно так же, как за рулём болида, когда выжимал из себя всё, балансируя на грани между контролем и хаосом.       Гонщик внутри него теперь ни за что бы не отступил.       Его язык высунулся — сначала робко, — слизывая медленную полосу от основания до самого кончика, пробуя на вкус кожу Олли, его соль и уже выступившую смазку. Олли низко застонал, запрокинув голову, его челюсть была плотно сжата, чтобы удержать себя от резкого толчка навстречу этому сладкому горячему рту.       Кими наблюдал за ним, видел, какой эффект производит, и это придало ему смелости. Он обхватил губами головку и мягко втянул её, его щёки слегка впали, когда он впервые по-настоящему почувствовал его вкус. Эта тяжесть, ощущение его на языке — всё это заставило Кими содрогнуться всем телом.       Ладонь Олли легла на щёку Кими, его большой палец нежно, с благоговением коснулся влажной кожи.       — Amore… Андреа… — простонал он сорванным голосом, и одного этого звука было достаточно, чтобы член Кими снова отозвался резкой пульсацией.       Но Кими хотел большего. Нуждался в большем. Ему нужно было это сделать. Дать Олли то же, что Олли дал ему — довести его до изнеможения, заставить его увидеть искры перед глазами, заставить его почувствовать себя таким же сокрушённым, каким чувствовал себя Кими там, у стены отеля.       Он брал в себя всё больше, дюйм за медленным дюймом, преодолевая первоначальное сопротивление мышц. Челюсть уже начинала ныть, дыхание сбилось, но нужда жгла сильнее, чем этот дискомфорт.       Олли застонал, его пальцы зарылись в волосы Кими — он не тянул и не направлял, он просто нуждался в этом контакте, в этом якоре.       — Не старайся так сильно, — выдохнул Олли, его голос стал мягче — он пытался успокоить его, защитить от его собственного упрямства. — Ты только зря задохнёшься, amore. Бери сколько сможешь — то, что ты делаешь, и так уже благословение.       Но это не успокоило Кими.       Не уняло огонь внутри него.       Он хотел этого. Хотел, чтобы у Олли потемнело в глазах, хотел быть тем, кто сломит его, кто заставит его почувствовать такое наслаждение, от которого становится больно. Олли не понимал — и не мог понять, — насколько сильно Кими нужно было это сделать, как глубоко уходила корнями эта жажда.       Кими замер, тяжело дыша носом и пытаясь успокоиться, чтобы собраться с мыслями. Он вспомнил дурацкий, со смешками брошенный совет Габи, которым они обменялись в начале недели — полушутка между друзьями, но она врезалась в память: «Расслабь горло. Дыши носом. Хочешь вынести ему мозг? Только так».       И Кими сделал это. Он заставил себя расслабиться, отпустить напряжение в челюсти и горле. Он глубоко вдохнул носом — медленно, размеренно — и скользнул ещё ниже.       Влажно. Несдержанно. Никакого изящества, никаких отточенных навыков — только голая решимость, только нужда.       И он принял Олли до самого основания.       Реакция Олли последовала незамедлительно. Звук, вырвавшийся из его груди, был порочным, почти запредельным — хриплый стон заполнил комнату, вибрируя от неверия и удовольствия настолько острого, что оно походило на боль. Его голова с силой откинулась на изголовие кровати, пальцы крепче впились в волосы Кими, но он не тянул, никогда бы не потянул — он просто держался, будто иначе разлетелся бы на куски.       Щёки Кими раздулись, горло непристойно растянулось, принимая обхват Олли, слюна стекала по подбородку на его аккуратно подстриженные волосы на лобке. Кими уткнулся носом в мягкую кожу, его глаза были плотно зажмурены, но слезы всё равно просачивались сквозь ресницы. Краснота поползла вверх по шее, заливая щёки — всё его тело напряглось, приспосабливаясь, вбирая в себя. Его собственный член, забытый и брошенный, болезненно пульсировал между ног, потому что одного этого акта, этой самоотдачи было достаточно, чтобы свести его с ума.       Он поперхнулся, у самого основания, рвотный рефлекс едва не взял верх, а по члену Олли, точно молнии, пошли вибрации, заставляя того сквозь зубы материться и непроизвольно вскидывать бёдра навстречу.       — Блять… блять, Кими… — выдохнул Олли сорванным голосом, его руки дрожали, сжимая лицо и волосы Кими в попытке хоть как-то зацепиться за реальность. — Ты меня погубишь, детка…       Кими отстранился, хватая ртом воздух и негромко кашляя, на его губах блестела слюна, тонкая нить которой всё ещё соединяла его с членом Олли. Его взгляд был остекленевшим, лицо — влажным от слёз, пота и слюны, он представлял собой прекрасное, порочное зрелище.       Олли казалось, что он мог бы кончить прямо в ту же секунду, даже не касаясь себя — просто от одного вида Кими в таком состоянии.       — Трахни меня в рот, Оливер, — прохрипел Кими. Его голос был сорванным, неузнаваемым — охрипшим от усилий, от нужды, от этого желания, настолько сильного, что он не мог дышать.       — Нет, — мгновенно и инстинктивно       отозвался Олли. В нём проснулся защитник, даже несмотря на застилающий разум туман удовольствия. Он обхватил лицо Кими ладонями, поглаживая большими пальцами его мокрые щёки. — Нет, детка…       — Да.       — Андреа…       — Не смей называть меня по имени, — огрызнулся Кими, яростный даже сейчас, даже будучи измотанным и дрожащим. И прежде чем Олли успел его остановить, Кими рванулся вперёд, вновь накрывая губами головку его члена, его язык задвигался по кругу, он начал сосать жадно и сильно, твёрдо решив заставить Олли окончательно потерять контроль.       Голова Олли снова откинулась назад, и из его горла вырвался надрывный стон.       — Блять, Кими, твой рот… блять…       И Кими не останавливался. Он снова скользнул вниз, принимая Олли глубоко — не так сильно, как в прошлый раз, но этого было достаточно, более чем достаточно. Он застонал, не разжимая губ, и этот звук отозвался в теле Олли такой вибрацией, что у него помутилось в глазах, а бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу.       Он не мог ничего с собой поделать. Не мог остановиться.       Он подался бёдрами вверх — сначала медленно, стараясь быть осторожным, пытаясь защитить Кими, — но Кими сам этого хотел. Нуждался в этом. Его руки скользнули к бёдрам Олли, давая себе опору, пока тот начинал использовать его: сначала неспешно, затем всё быстрее, ведомый нуждой и видом своего мальчика — такого маленького, хрупкого, идеального… и полностью его.       Пальцы Олли запутались в волосах Кими, он придерживал его, направлял — не принуждая, но и не в силах остановиться, не в силах отказать себе в этом. Другой рукой он ласкал щёку Кими, чувствуя кожей то непристойное натяжение, с которым его плоть растягивала рот Кими, ощущая влажный жар, его усилия и всю ту любовь, что стояла за этим.       — Андреа, ах… ах, блять… ах… — простонал Олли, его голос сорвался, перед глазами поплыли искры, а наслаждение стало настолько острым, что казалось, его сейчас просто разорвёт на части. — Я сейчас… детка, я сейчас кончу, если ты не…       Но Кими не дал ему договорить. Он начал сосать ещё сильнее, плотно обхватив его губами; в его глазах, несмотря на пелену, слезы и всё остальное, горела решимость. Он хотел этого. Хотел, чтобы этот момент безраздельно принадлежал ему.       И Олли кончил.       Мощно. Настолько, что всё вокруг поплыло, а края зрения застлала тьма, его тело содрогалось, он выкрикивал имя Кими как молитву, как проклятие, как единственное слово, имеющее значение. Его бёдра рвано дёргались, пальцы вцепились в волосы Кими, пока член пульсировал, изливаясь в самую глубину, заполняя рот Кими.       И Кими принял всё. До последней капли.       Он сглатывал всё, позволяя Олли отдать ему себя без остатка, позволяя использовать себя, заявлять на себя права и любить самым порочным и прекрасным образом.       Когда Олли наконец рухнул обратно на постель — его грудь тяжело вздымалась, а всё тело дрожало от пережитого потрясения, — Кими отстранился. Он вытер рот тыльной стороной ладони, всё ещё ошеломлённый и задыхающийся, но чувствующий себя победителем.       А Олли? Олли смотрел на него так, словно Кими сотворил для него луну, звёзды и само солнце.       — Мой, — прошептал Олли сорванным голосом, снова протягивая руку, чтобы коснуться щеки Кими и большим пальцем смахнуть влагу. — Всегда мой.

***

      Олли не мог пошевелиться. Не мог соображать. Не мог дышать.       Он смотрел на Кими сверху вниз, и это зрелище — то, каким он его видел сейчас, — останется выжженным в его памяти до самого последнего вздоха.       Кими так и сидел на коленях между его ног, слегка дрожа от перенапряжения, его лицо было воплощением полного разгрома — в самом идеальном, самом непристойном смысле. Щёки пылали густым румянцем, который переходил на шею и грудь. Ресницы слиплись от слёз, что всё ещё свежими дорожками стекали по лицу, оставляя следы на раскрасневшейся коже. Пот, слюна, сперма — всё это было на нём, поблёскивая в тусклом свете отельного номера. Он выглядел сокрушённым. Помеченным.       А его рот — Боже, этот рот.       Губы, красные и припухшие, блестели, полуоткрытые в попытках Кими отдышаться, он хрипло и тихо хватал ртом воздух — так тихо, что у Олли всё сжималось внутри. В уголках губ белела сперма, остатки размазались по этому истерзанному рту, липли к коже, капали на подбородок.       Но именно глаза Кими окончательно добили Олли.       Эти глаза.       Невинные, широко распахнутые, невероятно ясные даже посреди всего этого хаоса. Эти милые, доверчивые глаза — на лице, которое выглядело так, будто сошло со страниц самых сексуальных фантазий. Это не должно было иметь смысла, но имело. В этом было всё. Это сопоставление, это противоречие, сама истина того, кем был Кими: чистым и порочным одновременно.       И Олли почувствовал, как его член снова дёрнулся — короткое, непроизвольное движение, отозвавшееся в нём одновременно и стыдом, и голодом. Он уже был полностью опустошён, его тело дрожало от изнеможения, но вид Кими в таком состоянии… его Кими… заставлял его желать, чтобы это длилось вечно.       Он не смог сдержаться. Он потянулся к нему, просунул руки под мышки Кими и рывком поднял его, усаживая к себе на колени, будто тот совсем ничего не весил. Его губы с силой впились в губы Кими — жадно, отчаянно, Олли было плевать на собственный вкус, оставшийся там, — он нуждался в этом, он нуждался в нём.       Поцелуй был бесстыдным — глубоким, неистовым, со сплетением языков, они чувствовали вкус соли, слёз и пота друг друга. Руки Олли не знали покоя: одна обхватила затылок Кими, другая скользнула вниз, сжимая его ягодицы и притягивая вплотную. Олли нужно было чувствовать его каждой клеткой тела, чтобы напоминать себе: Кими настоящий, он принадлежит ему, он здесь.       Когда он наконец отстранился, тяжело хватая ртом воздух, Олли смягчился. Его руки стали нежными, он баюкал Кими, словно тот был сделан из хрупкого стекла. Он осыпал поцелуями щёки Кими, его лоб, его челюсть — мягкими, благоговейными поцелуями, плавно покачивая его у себя на коленях.       — Всё хорошо, — шептал Олли снова и снова, и его голос дрожал от переполнявших его чувств. — Всё в порядке, amore, ты такой идеальный… такой молодец… я с тобой…       Он вытирал большим пальцем влагу на щеках Кими, пытаясь привести его в порядок, стараясь сделать как лучше, но слёзы продолжали течь — теперь уже беззвучно, но не переставая. И Олли охватила паника.       — О Боже, я сделал тебе больно? Amore, я знал, что это плохая затея, я перегнул палку… Прости, я-я так виноват…       Но Кими прижал ладонь к его рту прежде, чем тот успел окончательно загнать себя в панику. Его маленькая ладонь давила крепко, а взгляд, несмотря на слёзы, был яростным.       — Если ты ещё хоть раз извинишься за то, что я отсосал тебе, я отрежу тебе яйца, идиот, — выдавил Кими, его голос был сорван, но в нём полыхал огонь, в нём чувствовался прежний Кими, уверенный в себе.       Олли моргнул, онемев от неожиданности.       Выражение лица Кими смягчилось. Его рука скользнула вниз, от губ к щеке Олли, и большой палец начал нежно поглаживать кожу.       — Я плачу не потому, что ты сделал мне больно. Потому что это не так, — сказал Кими, его голос был сиплым, но уверенным, а взгляд — прикован к глазам Олли. — Я плачу, потому что я, блять, так сильно тебя люблю. Потому что я счастлив, Оливер. Это слёзы радости, tesoro. Только слёзы радости.       Олли замер. Сердце в его груди на миг остановилось, а вес этих слов ударил по нему так, как не могло ничто другое. Слёзы радости. Радость. Из-за него.       Он часто заморгал, чувствуя жжение в глазах и ком в горле, а затем притянул Кими к себе, обнимая так крепко, словно хотел срастись с ним воедино, словно мог защитить его от всего мира.       — Ti amo tanto, — прошептал Олли, и его голос сорвался, звуча хрипло и искренне. Он снова поцеловал Кими — крепко, по-хозяйски, одна его рука обхватила челюсть парня, а другая прижалась к его рёбрам, будто он пытался почувствовать стук сердца Кими сквозь кожу и кости. — Sei mio, Andrea. Mio.       А Кими? Кими растаял. Окончательно.       Он обмяк в руках Олли — стал совсем беспомощным, доверчивым, чувствуя себя в полной безопасности. Его ладони зарылись в кудри Олли, он держался за него, нуждаясь в этом контакте так же сильно, как и сам Олли. Его рот открылся под губами партнёра, и он ответил на поцелуй всем, что у него было, всем своим существом.       Кими и подумать не мог, что когда-нибудь найдёт такое. Никогда не думал, что встретит его. Того, кто видел бы его насквозь, во всей полноте: и его мягкость, и его внутренний огонь, и несносного мальчишку, и мужчину, которым он пытался стать. Того, кто мог быть и солнцем, и штормом, нежным и грубым, ласковым и властным — всем тем, в чем Кими, сам того не зная, нуждался, пока Олли не дал ему это.       А в спальне? В спальне Олли становился совсем другим.       Властным. Собственником. Горячим настолько, что у Кими кружилась голова, что ему хотелось отдаваться, подчиняться, хотелось проверить, как далеко зайдёт Олли и как много он возьмёт, если Кими сам предложит ему всё.       И он хотел предложить. Всё. Без остатка.       Он хотел, чтобы Олли стал его первым и последним. Навсегда.       Руки Олли снова начали блуждать по его телу, но теперь они не требовали, а успокаивали, почти обожествляли — скользили вниз по спине Кими, забирались под рубашку, чтобы почувствовать тепло его позвоночника и изгиб талии. Он покрывал поцелуями щёку Кими, его челюсть, шею — теперь это были мягкие, благоговейные касания, полная противоположность тому властному клейму, что он оставил ранее.       — Позволь мне позаботиться о тебе, — прошептал Олли низким, всё ещё сбивающимся голосом. — Пожалуйста, amore. Позволь мне позаботиться о моём мальчике.       И Кими кивнул — он был слишком потрясён, чтобы говорить, а его сердце было настолько переполнено чувствами, что это причиняло почти физическую боль.       Олли осторожно уложил их обоих обратно на кровать, притянув Кими к себе и уютно устроив его на своей груди, его пальцы перебирали волосы парня, скользили вниз по спине, по рёбрам. Он целовал Кими в лоб, в висок, в линию роста волос — снова и снова, шепча ласковые слова на итальянском и английском: о том, какой он идеальный, какой молодец и как сильно его любят.       И Кими позволял себя держать, позволял себя любить, слёзы всё ещё тихо катились по щекам, но теперь ему было всё равно. Теперь он знал — Олли понимает. Теперь он знал, что Олли видит его — всего, без остатка — и всё равно хочет быть с ним.       Навсегда.       Олли не отпускал его. Не мог. Он по-прежнему крепко сжимал Кими в объятиях, прижимая к себе, чувствуя его тепло и учащённое сердцебиение. Он уткнулся носом в волосы Кими, вдыхая его запах — едва уловимый аромат ванильного шампуня, соль пота и застоявшийся запах секса и слёз. Его мальчик. Его всё.       Но шли минуты, и когда волна оргазма окончательно угасла в тишине комнаты, Олли начал замечать весь тот беспорядок, что они устроили. Липкость на коже Кими, влажные пятна там, где их тела были прижаты друг к другу. Следы слёз, слюны и кое-чего ещё, всё ещё пятнавшие прекрасное лицо Кими.       В груди у Олли всё заныло от потребности исправить это. Успокоить. Позаботиться.       — Иди ко мне, детка, — прошептал он низким, охрипшим от любви голосом. Он осторожно приподнял Кими, баюкая его на руках, словно тот совсем ничего не весил, и бережно усадил на край кровати. Кими, разомлевший и сонный, взглянул на него снизу вверх, чуть приоткрыв губы в безмолвном доверии.       Сердце Олли сжалось так сильно, что стало почти больно.       Он достал из сумки чистое полотенце, смочил его в маленькой раковине и вернулся, чтобы опуститься на колени перед Кими. Его широкая фигура казалась огромной на фоне более миниатюрного Кими, но руки были невероятно нежными — словно он боялся, что Кими сломается от любого слишком грубого прикосновения.       Сначала он вытер лицо Кими. Медленными, осторожными движениями он стирал следы соли и слёз, разводы и блестящие остатки собственной разрядки. Кими закрыл глаза и позволил ему это, лишь тихонько всхлипывая, когда большой палец Олли касался кожи под глазом или когда Олли поцелуем осушал его влажную щёку.       — Красивый, — прошептал Олли едва слышно. — Ты такой красивый, amore mio.       Он спускался всё ниже, стирая блестящие следы с подбородка Кими, с его горла и груди. Его руки слегка дрожали — на этот раз не от желания, а от того невыносимого, захлёстывающего чувства, что он испытывал. Этот мальчик. Его мальчик. Его Андреа.       Когда лицо и грудь Кими были очищены, Олли помог ему стянуть рубашку, целуя каждый вновь открывшийся дюйм кожи, словно прося прощения за то, что они только что сделали — а может, в знак благодарности. Возможно, и то, и другое. Добравшись до живота Кими, Олли замер.       Там — в самом низу, чуть выше пупка, где он поставил клеймо ранее, — виднелись метки.       О. Ф. Л.       Его инициалы.       Метки потемнели — воспалённые, багровые, они резко выделялись на бледной коже Кими. От этого зрелища у Олли перехватило дыхание. Чувство обладания захлестнуло его — яростное, тёмное, всепоглощающее. Его. Кими был его. А Олли — Олли принадлежал ему так же неоспоримо.       Никто другой никогда не получит этого мальчика. Никто другой не увидит его таким. Никто другой не подберётся достаточно близко, чтобы коснуться этих меток, чтобы узнать, что они значат.       Олли склонил голову — он просто не мог иначе — и поцеловал эти буквы.       Мягко. Благоговейно. Словно Кими был благословением. Словно Олли совершал обряд в святилище. И в каком-то смысле так оно и было. Потому что именно этим Кими и был для него. Даром небес. Чудом, которого он никогда не заслуживал, но которое каким-то образом ему досталось.       Кими вздрогнул от этого прикосновения, его глаза приоткрылись, и он посмотрел на Олли с такой нежностью, что тот снова почувствовал, как земля уходит из-под ног.       — Олли… — прошептал он сорванным от любви голосом.       — Мой, — выдохнул Олли прямо ему в кожу, едва касаясь губами багровых меток. — Ti amo tanto. Ты мой. А я — твой. Навсегда.       Пальцы Кими скользнули в волосы Олли, нежно перебирая кудри и притягивая его выше, пока их губы снова не встретились. Этот поцелуй был иным — медленным, сладким, глубоким. Обещание. Печать.       Когда они отстранились друг от друга, Олли не остановился: он помог Кими снять остатки одежды, бережно направляя его и приподнимая так, словно тот был хрупким. Он омыл каждый сантиметр его тела — тёплое полотенце скользило по мягкой коже, замирая, чтобы Олли мог поцеловать плечо, тазовую кость или колено. Каждый раз у Кими перехватывало дыхание от того, насколько сильно, оказывается, Олли его любил.       Когда Кими был чист, Олли натянул ему через голову одну из своих футболок — мягкую, застиранную и пахнущую им самим. Она висела на Кими мешком, почти полностью скрывая его фигуру, и Олли не смог сдержать улыбку при виде этого зрелища.       Затем он быстро привёл в порядок себя, не желая оставаться вдали от Кими ни секундой дольше. И как только он закончил, то забрался в постель, притянув Кими в свои объятия и уютно устроив его рядом, их ноги переплелись.       Кими прижимался к нему так, словно был создан для этого. Словно здесь было его единственное законное место.       И Олли держал его. Одной рукой он медленно и мерно поглаживал его по спине, а другую прижал к рёбрам Кими, чувствуя мягкие вздохи и выдохи. Он целовал Кими в волосы, в висок, в щёку. Снова и снова.       Они так и лежали в тишине, их сердца бились в унисон, пока сон наконец не сморил обоих.       И когда Олли уже проваливался в небытие, последней мыслью в его голове — яростной, тёмной, непоколебимой — было: «Мой».

***

      Утренний свет был слишком ярким, слишком бесцеремонным. Он пробивался сквозь тонкие шторы отельного номера — резкий и беспощадный, заставляя Олли и Кими вынырнуть из украденного у ночи сна. Они едва успели сомкнуть глаза, переплетясь телами после всего, что между ними было, когда телефон Олли на прикроватной тумбочке начал неистово вибрировать. Снова. И снова. И снова.       Олли застонал и вслепую потянулся за трубкой. Он прищурился, вглядываясь в экран. Оскар. Ландо. Групповой чат буквально разрывался от сообщений.       Оскар: Олли, вы где, твою мать?       Ландо: Скажи мне, что вы двое не пропустили вызов на посадку из-за того, что были заняты осквернением друг друга.       Оскар: На взлётную полосу. Живо. Папа уже вовсю меряет её шагами.       — Чёрт, — прошипел Олли, и его сердце бешено заколотилось, когда остатки сонной дымки мгновенно сменились паникой. Он резко вскочил, едва не спихнув Кими с кровати. — Мы опаздываем. Мы, блять, просто дико опаздываем.       Кими захлопал глазами, глядя на него снизу вверх, его волосы растрепались, окружая лицо диким нимбом, губы — распухшие от поцелуев и алые, а взгляд всё ещё был мягким после сна.       — Опаздываем куда? — пробормотал он.       — На грёбаный самолёт, amore. — Олли уже лихорадочно натягивал одежду, в спешке набросив через голову какую-то футболку, даже не глядя, что это. Кими вскочил следом, его сердце теперь тоже бешено колотилось, и он последовал его примеру.       Они одевались в безумной суматохе перепутанных рук, ног и ткани — не было времени ни на скромность, ни на раздумья. Олли схватил с пола то, что принял за свою футболку, и натянул её. Она сидела… тесно. Странно тесно. Но его мозг был слишком затуманен паникой, чтобы осознать это как следует. Кими схватил то, что считал своим — огромную футболку Олли, оставшуюся с прошлой ночи, — и набросил через голову, подол доходил ему почти до середины бедра.       Они выскочили из номера, спотыкаясь на ходу: кроссовки не завязаны, волосы в беспорядке, а вперёд их подгонял только адреналин. Поездка до взлётной полосы пронеслась как в тумане — Олли тихо матерился себе под нос, Кими вцепился в его руку, и оба молились лишь об одном: чтобы их не бросили здесь.       Самолёт всё ещё был там — элегантный частный джет Макса, ожидающий на полосе, его двигатели гудели так, будто он тоже терял терпение. У подножия трапа стоял Оскар — скрестив руки на груди, с лицом, застывшим от раздражения. Рядом с ним, прислонившись к перилам, замер Ландо, на нём были тёмные очки, и выглядел он расслабленно, но от всей его фигуры так и веяло самодовольной насмешкой.       Когда Олли и Кими, спотыкаясь, вылезли из машины и вышли на взлётную полосу, у Оскара буквально отвисла челюсть. Ландо бросил на них один-единственный взгляд — по-настоящему присмотрелся — и разразился резким, недоверчивым смехом.       — О Боже мой, твою мать! — выкрикнул Ландо так громко, что эхо отразилось от фюзеляжа самолёта. — Во что вы двое, чёрт возьми, одеты?       Только в ту секунду Олли и Кими удосужились взглянуть на самих себя — и оцепенели.       Олли каким-то чудом умудрился натянуть приталенную чёрную футболку Кими. Подол задрался высоко над джинсами, ткань вплотную облепила грудь и плечи, и при каждом движении над поясом штанов предательски мелькала полоска кожи. Это выглядело как чёртов кроп-топ. Кими же, напротив, буквально утонул в безразмерной белой футболке Олли — той самой, с огромной надписью ФЕРСТАППЕН-ЛЕКЛЕР во всю спину. Рукава доходили ему почти до локтей, а подол превращал её в форменное платье.       Они выглядели как скандал, готовый взорваться в любую секунду. Словно они только что вылезли из постели — чем, технически, они и занимались.       — О, блять, — пробормотал Олли, его лицо вспыхнуло, когда он попытался — тщетно — натянуть футболку пониже. Кими издал приглушённый, полный стыда смешок, а его щёки стали пунцовыми, пока он обеими руками вцеплялся в висящую на нём огромную ткань.       Оскар застонал, закрыв лицо рукой.       — Вы двое выглядите как идеальная наживка для таблоидов, — произнёс он голосом, в котором смешались веселье и крайнее раздражение. — Как только вас кто-нибудь увидит, вы, блять, спровоцируете настоящее медийное безумие.       Ландо не мог перестать хохотать.       — Вы что, в качестве прелюдии решили совершить набег на шкафы друг друга? — он ухмыльнулся, подтолкнув Оскара локтем. — Посмотрите на них. Это же просто золото. Я сохраню это в памяти навсегда.       Они спотыкаясь поднялись по трапу в самолёт — щёки пылали, дыхание сбилось, и оба отчаянно пытались привести себя в порядок. Оказавшись внутри, они первым же делом принялись стаскивать с себя «не те» футболки, чтобы обменяться ими, лица были пунцовыми, руки дрожали и не слушались, а сами они изо всех сил старались ни с кем не встречаться взглядом.       Последовавшая за этим тишина была тяжёлой, давящей.       И тут Ландо заговорил. Спокойно, ровно — словно судья, выносящий приговор.       — Сколько лет тюрьмы мне дадут, — произнёс Ландо, взглянув сначала на Оскара за подтверждением, а затем на Олли, — если я убью своего зятя? Ты что, реально выбил свои инициалы на моем милом младшем братишке Кими? Ты в своём уме, Оливер?!       Хаос.       Оскар снова застонал, спрятав лицо в ладонях, и глухо пробормотал:       — Собственник херов. Весь в отца.       Кими покраснел от корней волос до самого воротника футболки Олли, мечтая лишь о том, чтобы провалиться сквозь пол.       Олли честно пытался не выглядеть самодовольно, но это была заведомо проигрышная битва. Он скрестил руки на груди, откинулся в кресле и вскинул бровь, глядя на Ландо.       — Кто бы говорил, Лан. Я прекрасно помню — а мне тогда, на минуточку, было четырнадцать — один скандальчик с участием тебя и моего брата. Не припоминаешь буквы ЛН, вырезанные на груди Оскара? Чья бы корова мычала. Надо же, какие мы правильные.       Оскар застонал ещё громче и на этот раз отвесил Олли подзатыльник.       — Оливер. Пожалуйста, ради всего святого. Заткнись.       Но Ландо… о, Ландо тут же прикусил язык. Он захлопнул рот, его щёки едва заметно порозовели, хотя он и пытался скрыть это за сердитой гримасой. Кими же, напротив, выглядел так, будто хотел, чтобы земля разверзлась под ним и поглотила его целиком.       Передышка была недолгой.       Телефон Олли зазвонил. Громко. На экране высветилось «Папа».       Он ответил, и его сердце ушло в пятки.       — ОЛИВЕР ФЕРСТАППЕН-ЛЕКЛЕР! — голос Шарля взревел в трубке так громко, что его услышали все в салоне джета. Пожалуй, даже пилоты всё слышали. — Разве я растил тебя пещерным человеком?! Ты что, пометил малыша Кими как какой-то безумец?!       Олли поморщился и отвёл телефон подальше от уха. Прежде чем он успел что-то ответить, на заднем плане раздался безошибочно узнаваемый, полный веселья голос Макса:       — Весь в отца.       — МАКС! — взорвался Шарль. — НЕ ПООЩРЯЙ ЕГО, MON DIEU!       Ландо наклонился к Кими и театральным шёпотом, с преувеличенной торжественностью, произнёс:       — Ты ещё можешь сбежать из этой сумасшедшей семейки, если хочешь. Я увезу тебя далеко-далеко. Только скажи.       Кими невольно улыбнулся — его сердце было переполнено, а лицо всё ещё пылало. Он взглянул на Олли, который устало тёр лицо рукой под аккомпанемент лекций Шарля, читаемых на максимальной громкости. Оскар выглядел так, будто мечтал оказаться где угодно, только не здесь, а Ландо ухмылялся, как истинный подстрекатель, коим он и был.       И Кими шепнул в ответ — тихо, но уверенно:       — Я никогда не захочу сбежать. Мы влипли с ними, Лан. И я счастлив, что мы влипли в это вместе.       К тому времени как джет начал снижение, в салоне наконец-то — наконец-то — всё утихло. Буря подколок уступила место чему-то более мягкому.       Кими уснул, сжав руку Олли своей ладонью и уткнувшись головой ему в плечо. Его дыхание было тихим и ровным, согревая шею Олли. Каждые несколько минут Олли бросал на него взгляд, чувствуя, как сердце так и полнится нежностью, и с бесконечной осторожностью убирал выбившийся локон с лица Кими.       Ландо откинулся в кресле, наблюдая за ними, и теперь в его взгляде появилось что-то более мягкое. Не задумываясь, он потянулся к руке Оскара и переплёл их пальцы.       — Похоже, они совсем как мы, а? — пробормотал Ландо тихим, тёплым голосом, предназначенным только для Оскара.       Оскар посмотрел на него, на его губах играла усталая улыбка, а во взгляде читалась тихая нежность.       — Ага, — негромко ответил он. — А мы — совсем как папа и отец.       Ландо негромко фыркнул.       — Помоги нам боже.       Большой палец Оскара погладил костяшки пальцев Ландо.       — Да. Но ты бы ни за что не променял это на что-то другое, верно?       Ландо покачал головой с кривой ухмылкой, не отводя взгляда от Олли и Кими.       — Ни за что на свете.       Снаружи показалась взлётно-посадочная полоса, а за ней — город, залитый утренним светом.       Внутри они были готовы. Готовы ко всему, что их ждало дальше. К подколкам, нахлобучкам и тому хаосу, который неизменно следовал за ними по пятам до самого дома.       Но они были вместе. Шумные, безалаберные, любящие и неразлучные.       И в конечном счёте? Только это и имело значение.