Благодать наших жизней

Джилл 24 марта 2015 год Весна в Вашингтоне была условной — календарной, но не погодной. Ветра, слякоть, серость.  Джилл это даже нравилось: не нужно притворяться, что мир цветёт. Девушка сидела на кухне в старом свитере Криса — он забыл его ещё в феврале, а она не напоминала. Свитер был велик, пах уже не им, а просто стиральным порошком, но всё равно был удобным. Сейчас это казалось важным. Перед ней стояла чашка с остывшим кофе. Рядом — пепельница с двумя скрученными окурками. Она курила редко, только когда нервничала, а в последнее время нервничала почти постоянно. Ребекка сказала бы, что её препараты с никотином не дружат, но Ребекка сейчас была не здесь, и можно было позволить себе эту маленькую слабость. Чемберс выписала их не сразу — сначала был тот случай, о котором Джилл старалась не думать. Потом ещё два разговора, уже без свидетелей. Ребекка задавала вопросы — мягко, но настойчиво, как она умела. И только после третьего разговора достала бланк рецепта. «Начнём с малого. Если не поможет — будем думать дальше». Джилл кивнула. Таблетки не делали мир ярче, но хотя бы приглушали этот постоянный шум в голове. На безымянном пальце красовалось кольцо. Серебряное, простое, без камней — именно такое, какое бы она выбрала сама.  Крис знал её вкус. Он всегда был внимателен к таким вещам — не к словам, а к деталям.  Помнил, что она не носит бриллианты. Помнил, что она пьёт кофе без сахара. Помнил, что она не любит, когда трогают её оружие. Но знал ли он её? Знала ли она его? Джилл сняла кольцо с пальца и положила перед собой.  Просто чтобы посмотреть на него отдельно от руки. Просто чтобы почувствовать, что она всё ещё существует — сама по себе, не как чья-то невеста. Она попыталась вспомнить тот вечер. Крис пришёл к ней — кажется, после работы, кажется, в той самой тёмно-серой рубашке. Опустился на колено прямо на кухне. Достал коробочку из кармана. «Я не мастер говорить. Но ты всегда была рядом. Как-то сказала мне «Давай попробуем» и сейчас я хочу сказать тоже самое.» Что-то в этом роде.  Она не помнила точных слов — только его лицо. Напряжённое, почти испуганное. Он не выглядел счастливым. Он выглядел как человек, который прыгает с обрыва. Но рефлексировать не было никаких сил. И она сказала «да». Не потому что была уверена. А потому что... Джилл сделала затяжку. Дым обжёг горло. Она смотрела на кольцо, на таблетки, на остывший кофе и думала о Карлосе.  О том, что он был исключением — единственным, ради кого она была готова ждать. Единственным, чьё имя до сих пор отзывалось болью где-то под рёбрами. Но теперь его нет.. О том, как всё рухнуло. О том, что пять лет назад он ушёл из Праги, оставив её одну. О том, что полтора месяца назад позвонил — впервые за годы — и сказал: «Слышал, ты сошлась с Крисом. Поздравляю». Голос был осторожным, но не злым. Как будто он правда рад за неё. Как будто она для него — просто старая знакомая, которую приятно поздравить с новым этапом жизни. И о том, что случилось потом. О том, что разбило её окончательно.

***

6 марта 2015 База BSAA. Коридор. За восемнадцать дней до того, как Крис опустился на колено, Джилл шла по коридору базы с отчётом в руке. Обычная пятница, обычная рутина. Она не думала ни о чём конкретном, просто перебирала в голове список дел на день: занести отчёт, проверить оружейную. Самый обычный список. Самый обычный день. У стены, рядом с доской объявлений, стояли двое. Харрис — грузный, лысеющий, из тех, кто служил ещё в девяностых, — и Ковальски, молодой оперативник, которого Джилл видела пару раз в столовой. Они разговаривали негромко, но коридор был пустым, и голоса разносились далеко. — ...в общем, с Южной Америкой там неразбериха. Третий отряд запрашивал подкрепление, но пока тишина. — Бардак. А что там у наёмников? Я слышал, кого-то из старых грохнули. — Из старых? Да там половина — старые. Ты про кого конкретно? — Да про Оливейру. Карлоса. Помнишь, который ещё в Раккун-сити...Ну…Амбрелла, вспоминай! — Оливейра? — Харрис нахмурился, что-то припоминая. — Погоди. А! Точно-точно, была инфа. Погиб же пару недель назад. Джилл замерла. Ноги приросли к полу. В груди что-то сжалось — резко, как перед выстрелом, когда ещё не знаешь, попали или нет. — Ох, бедолага. А тебе кто сказал вообще? — спросил Ковальски. — Да несколько источников. Группу накрыли в горах же — не то засада, не то картель. Выживших нет. Оливейра двухсотый, соответственно. Джилл стояла, не двигаясь. Отчёт в её руке дрогнул — она почувствовала это скорее кожей, чем сознанием. Харрис поднял глаза и увидел её. Повисла пауза — короткая, но достаточная, чтобы всё понять. — Валентайн. — Он выпрямился. — Ты не в курсе? — Что ты сейчас сказал? — Голос был чужим. Не её голос. Харрис переглянулся с Ковальски. Тот отвёл взгляд. — Я думал, ты знаешь. — Харрис говорил тише, чем минуту назад. — Мне жаль. Вы же когда-то... — Откуда информация? — перебила она. — Несколько источников. Наёмники, наши контакты в регионе. Всё сходится: группа попала в засаду, выживших нет. Подробностей пока не знаю. Если хочешь, расспрошу пацанов, могу... — Не надо. Она развернулась и пошла. Не помнила, куда. Просто шла, глядя в одну точку перед собой. Коридор сузился до бетонной трубы, в которой не было ничего, кроме гулкого эха её шагов и этой фразы — «Оливейра двухсотый».  Двухсотый — значит мёртвый.  Она повторяла это слово про себя, и оно не имело смысла. Оливейра не может быть мёртвым. Он живучий, как таракан. Он выжил в Раккун-сити. Он ушёл из Праги сам — но не умер. Он просто ушёл. Он не мог умереть. Она не заметила, как оказалась у двери медблока. Не помнила, как открыла её. Только помнила лицо Ребекки — та подняла голову от бумаг, и улыбка, которая уже готова была появиться, исчезла мгновенно. — Джилл? Что случилось? И тогда её накрыло. Не слезливая истерика — Джилл Валентайн не плакала на людях, — а глухая, страшная тишина внутри, когда воздух заканчивается, а сердце продолжает биться, хотя уже не должно. Она осела на стул, и Ребекка тут же оказалась рядом — без вопросов, без суеты. В её движениях была та же собранность, что и в операционной: быстро, чётко, ничего лишнего. — Дыши. Медленно. Вдох — выдох. Давай, Джилл, я здесь. Господи… Ребекка попыталась дать ей лёгкое успокоительное — то, что было под рукой. Джилл выпила, но дыхание не выравнивалось. Воздух всё ещё застревал где-то в горле.  Тогда Ребекка перешла к чему-то более серьёзному — укол диазепама, внутривенно. Джилл не особо волновало, что, как и чем ей помогает Чемберс. Просто сидела с закрытыми глазами, пока Ребекка держала её за руку. Пальцы у неё были тёплые, сухие, с лёгкими мозолями — руки врача, руки солдата. — Ёбанный мудак... Ты не мог умереть вот так…  Ребекка не ответила — просто сжала её пальцы крепче. Она знала больше, чем могла сказать, и от этого было только тяжелее. Когда дыхание Джилл наконец выровнялось, Ребекка пересела на стул напротив. Сняла очки. Потёрла переносицу — жест, который Джилл уже начинала узнавать. — Спасибо, я в порядке. Извини, что отвлекла от дел. — Хей, ты не обязана быть в порядке, Джилл. Ты имеешь право горевать. Джилл открыла глаза. Посмотрела на неё — усталую, бледную, но собранную. Впервые за долгое время она почувствовала что-то, кроме пустоты. Благодарность. Или что-то близкое к ней. 24 марта 2015 год Квартира Джилл Джилл затушила окурок. Воспоминания давили, тяжесть никуда не делась — она сидела внутри, как осколок, который нельзя вытащить. Она взяла кольцо со стола и надела обратно. Медленно, будто принимая приговор. Не потому что Крис был плох — наоборот. Он был лучшим из всех, кого она знала. Надёжным, честным, заботливым. Именно поэтому она и сказала «да». Он заслуживал счастья, и она надеялась, что сможет ему его дать, даже если пока не знала — как. После той новости — после того, как Харрис назвал Оливейру двухсотым, — внутри что-то оборвалось. Она перестала ждать. Не сразу — сначала была истерика в медблоке, потом капельница, потом несколько дней, когда она просто ходила на работу и делала вид, что всё в порядке. А потом Крис просто опустился на колено прямо здесь, на этой же кухне и она просто сказала «да».  Джилл взяла с тумбочки упаковку таблеток, сунула в карман. Надела форму, затянула волосы в хвост. Пора на базу.  Работа — единственное, что пока не развалилось. Она взяла куртку и вышла, даже не взглянув на себя в зеркало. Зеркала в последнее время показывали слишком много. Надо зайти к Ребекке — та просила держать её в курсе. База BSAA. Джилл зашла в медблок без стука — Ребекка просила её не церемониться, если дверь не заперта. Та сидела за столом, заваленным бумагами, и пила кофе, который, судя по отсутствию пара, остыл ещё час назад. — Привет, — сказала Джилл, опускаясь на стул. — Ты просила зайти. — Привет. — Ребекка отодвинула чашку, сняла очки и развернулась к ней вместе со стулом — не как к пациентке, а как к человеку, с которым предстоял непростой разговор. — Рассказывай. Как ты? — Нормально. — «Нормально» — это не ответ. — Ребекка чуть наклонила голову. — Ты хоть спишь? — Пью таблетки. — Это я уже поняла, молодец. Я спрашиваю — спишь? Джилл помолчала. — Часа четыре. Иногда пять. Если повезёт. — Аппетит? — Ем, когда вспоминаю. Ребекка кивнула, сделала пометку в блокноте — короткую, для себя. Она вела Джилл неофициально, без записей в общей карте. Просто потому что Джилл попросила, а Ребекка понимала: иногда формальности только мешают. — Побочные эффекты от таблеток есть? Тошнота, головокружение, может сонливость днём? — Сухость во рту. И иногда... — Джилл запнулась. — Иногда кажется, что я смотрю на всё через стекло. Не знаю, от таблеток это или... — Или, — мягко закончила Ребекка. — Это нормально. Организм адаптируется. Если через неделю не пройдёт — поменяем дозировку. Но резко бросать нельзя, слышишь? — Да я помню. Ребекка отложила блокнот и посмотрела на Джилл — теперь уже не как врач, а как... кто? Подруга? Они не были подругами в обычном смысле, но после того случая что-то изменилось. — Я смотрю, ты... — Ребекка указала взглядом на её левую руку. Джилл подняла ладонь. Кольцо блеснуло в холодном свете ламп. — А, да. Крис. Сделал предложение. — Она растянула губы в улыбке — слишком быстрой, слишком широкой. — Он, конечно, тот ещё романтик, но я согласилась. Ребекка замерла. Всего на секунду — пальцы застыли над столом, взгляд зацепился за кольцо, — но Джилл заметила. Ребекка почувствовала, как внутри всё падает — медленно, неотвратимо, как лавина, которую уже не остановить. Крис. Отец ребёнка Леона. Он женится на Джилл. Джилл не знает. Леон не знает. Клэр знает — и молчит. И теперь я знаю. И тоже должна молчать. Просто… лучшее начало дня в моей жизни.  Она сглотнула. Поправила очки и заставила себя улыбнуться в ответ. — Оу. Вау. Неожиданно. Кхм... что ж. Поздравляю. — Голос прозвучал почти ровно. Почти. — Ты счастлива хоть? Джилл посмотрела на неё. Долго. Секунда, две, три — пауза, за которой могло быть что угодно: признание, слёзы, правда. Ей очень хотелось ответить: — Бек, я курю, как паровоз, лежала в своей спальне в собственной крови, сплю по 4 часа, а теперь ещё принимаю антидепрессанты из-за… Того, чего я даже вслух не хочу произносить. Вот ты как думаешь? Ахуеть я счастлива? Но вместо этого она сказала: — Конечно. И улыбнулась — всё той же фальшивой, слишком широкой улыбкой, которая не добиралась до глаз. Ответ завис между ними, как стекло, которое никто не решался разбить. Ребекка кивнула. Джилл встала, поправила форму. — Ладно. У тебя, наверное, пациенты. Я пойду. — Да. Пациенты. — Ребекка посмотрела на часы. До приёма было ещё несколько часов, но она не стала поправлять Джилл. — Зайдёшь через неделю? Проверим, как таблетки. О, и не забудь прийти натощак, посмотрим твою кровь.  — Зайду. Дверь закрылась. Ребекка осталась одна. Она опустила взгляд на блокнот, где так и не появилось ни одной записи после первых двух строк, и шумно выдохнула. Через несколько часов — пациент. Самый сложный. И она должна будет смотреть ему в глаза. Как — она не представляла. Ребекка  Вечер. Подвал её дома.  Девушка стояла у стола и перебирала пробирки — просто чтобы занять руки. До приёма оставалось несколько минут. Она прокручивала в голове одно и то же:  Ты врач. Ты профессионал. Ты просто делаешь свою работу. То, что ты знаешь о Крисе и Джилл, — не имеет отношения к Леону. Воспринимай, как обычного пациента. Ты просто проводишь осмотр…Чёрт. Не помогало.  Она чувствовала себя предателем. Каждый раз, когда она вспоминала Леона — его округлившийся живот, его усталые глаза, его руки, которые он теперь при любом удобном моменте держал сложенными на животе, — она вспоминала кольцо на пальце Джилл. И то, что Леон ничего не знает. И то, что она не может ему сказать. Телефон пиликнул — короткое сообщение от Леона: «Я у двери».  Ребекка выдохнула, поправила халат и пошла открывать. Леон зашёл, стянул куртку, повесил на крючок. Та самая футболка размера L уже почти не скрывала живот, а под некоторым ракурсами и вовсе явно выдавала. Леон поймал её взгляд. — Знаю. Я похож на человека, который проглотил арбуз, но как есть.  — Да ладно, ты похож на человека, который носит ребёнка, — поправила Ребекка. — Это разные вещи. — Угу. — Он прошёл к кушетке, сел. — Ты какая-то... не знаю. Всё в порядке? Может, мне зайти попозже? Отдохнешь, включишь себе что-нибудь. Могу скинуть пару новых сериалов.  — Я в порядке. — Ребекка включила аппарат, проверила датчик. — Просто мало сплю последнее время. Кхм. Да. Проходи, ложись, сейчас начнём. Леон прищурился на секунду, но спорить не стал. Откинулся на кушетку, задрал футболку. Ребекка встала рядом с датчиком. — Сначала — стандартное. Взвешивание, давление, потом кровь, потом УЗИ. Ты как себя чувствуешь в целом? — Как беременная женщина на пятом месяце, полагаю. Постоянно хочу жрать. Постоянно хочу спать. И ещё я стал забывать слова. Не все, но некоторые. Вчера не мог вспомнить, как называется штука, благодаря которой закипает вода для чая. — Это называется чайник. — Спасибо, я в курсе. Просто когда я на него смотрел, в голове было пусто. Ребекка хмыкнула, записывая показатели. Взвешивание — прибавка в норме. Давление — чуть повышенное, но терпимо. Кровь — она быстро взяла пробу, прикрепила пробирку к планшету, подписала. Леон следил за её руками. — Ты сегодня немногословна. Обычно ты говоришь что-то вроде «Кеннеди, ты опять жрал пиццу, я же просила». — Кеннеди, ты опять жрал пиццу, я же просила. — Вот, другое дело. Она улыбнулась — почти искренне. — В этот раз ругать не буду, ты в пределах нормы. — Удивительно, у меня ощущение будто за один присест съедаю половину супермаркета.  — Обычно, женщине нужно не сильно больше её нормы, максимум на 500 калорий больше, но твой-то случай уникальный. Организму нужно больше энергии, по всей видимости. — Ещё бы этот организм пресс сохранял. — Ещё бы деньги на деревьях росли. — Ой, всё, смотри давай, что там надо.   Ребекке удалось немного расслабиться. —  Спасибо, агент. Ну давай, посмотрим, как там твой пассажир. Сегодня, кстати, могу попробовать определить пол. Если захочешь, конечно.  — Давай, — сказал Леон, и голос у него дрогнул — почти незаметно. — Я хочу знать. Ребекка нанесла гель — Леон вздрогнул от холода, но уже привычно. Датчик скользнул по животу, и на экране проступило изображение. Профиль. Позвоночник. Сердце. Ребекка замерла, вглядываясь в монитор. — Ну? — спросил Леон. — Пока не вижу, кто у нас там, — Ребекка не отрывала глаз от монитора, вглядываясь в изображение. — Но вообще всё остальное — отлично. Позвоночник ровный, сердце четырёхкамерное, структуры мозга в норме. Носовая кость на месте. Воротниковая зона — три миллиметра, это хороший показатель. Риски низкие. Ребёнок развивается по сроку. Вес — примерно пятьсот граммов. Длина — около двадцати восьми сантиметров. Всё как надо. Радуйся.  — Значит, всё в порядке? — спросил Леон. — В полном, насколько я могу судить. Но пол пока не скажу — свернулся калачиком. Иди, попей воды, пройдись немного, иногда помогает. Леон вздохнул, вытер гель с живота, натянул футболку и куртку, вышел на улицу. Мартовский ветер пробирался под куртку — сырой и промозглый, вечером особенно. Он пересёк дорогу и остановился у парка — того самого, где уже был пару недель назад. На детской площадке играли двое: мальчик лет пяти, который съезжал с горки, и девочка, совсем крошечная, в розовом комбинезоне. Она сидела на руках у отца — тот стоял рядом с качелями и покачивал её, а она тянула руки к его лицу и заливалась смехом. Женщина — наверное, мать — сидела на скамейке, смотрела на них и улыбалась. Обычная семья. Обычный день. Родители после работы играют с детьми. Леон стоял и смотрел.  У его ребёнка, скорее всего, никогда такого не будет. Не потому что он не справится один — он справится, он всегда справлялся, а потому что он сам поставил на этой возможности крест. Леон не собирался воспитывать малыша с кем-то посторонним. Женщину, которая стала бы мачехой, можно было бы найти в теории — наверное, готовую связаться с мужиком с правительственной работой и чужим младенцем на руках, но он не хотел.  Не хотел подпускать чужого человека.  Не хотел, чтобы кто-то смотрел на его сына или дочь и видел обузу. И уж тем более не хотел мужчину — это было бы слишком странно, слишком сложно, да и сам он после бункера не то чтобы горел желанием снова с кем-то сближаться.  Леон ни за что в жизни не доверит ребёнка какому-то рандомному мужику, которого приведёт в дом. Даже в теории. Даже если бы тот оказался идеальным. Потому что идеальных не бывает — он знал это лучше всех. А рисковать ребёнком ради собственной... чего? Личной жизни?  Смешно.  Он выбрал молчание.  Выбрал одиночество.  Есть одно-единственное исключение. Криса он бы подпустил. Крису он бы доверил, но Крис не с ним, тот даже не в курсе.  Леон смотрел на чужую семью и чувствовал, как внутри что-то сжимается — не тонус, другое. То, что Клэр назвала бы совестью. Он развернулся и пошёл обратно. Ветер дул в спину, будто подгоняя.  Через полчаса он снова лежал на кушетке. Ребекка водила датчиком по животу — медленно, сосредоточенно, — и вдруг замерла. Улыбнулась краешком губ. Подвинула монитор ближе. — Вот теперь вижу. — Не томи. — Леон приподнялся на локтях, пытаясь разглядеть серые разводы на экране. — Леон, у тебя будет дочь. Он замер.  Экран всё ещё показывал что-то неразборчиво-серое, но слова Ребекки уже достигли цели. Дочь.  У него будет дочь.  Не «плод», не «ребёнок» абстрактный, а дочь. Маленькая девочка, которая когда-нибудь вырастет, и у неё будут свои желания, свои страхи, свои мысли.  У неё будут его глаза. Или его нос. Или его упрямый подбородок. Он не заметил, как по щеке скатилась слеза. Просто вдруг почувствовал влагу на лице и смахнул её ладонью — резко, почти раздражённо. — Похоже, мне суждено быть отцом девочек, да? — сказал он хрипло. Ребекка молча протянула ему салфетку. Он взял, прижал к глазам. — Извини, — пробормотал он. — Сам не знаю, что со мной. — Гормоны, — сказала Ребекка. — Это нормально. Ты можешь плакать, Кеннеди. Хоть каждый день. Это не стыдно, сдерживать эмоции даже вреднее. — Да ты о чём? Я не помню, когда плакал до этого, а теперь реву, как девчонка, из-за серых разводов на экране. — Это не серые разводы. Это твоя малышка. И ты имеешь полное право реветь. Он выдохнул, смял салфетку в кулаке и посмотрел на неё — усталую, но довольную, с влажными глазами, которые она даже не пыталась прятать. — Спасибо, Бек. За всё. — Не за что. Но постарайся наладить питание, не факт, что тебе с весом весь срок будет везти, учитывая, что у нас уже были вопросики, да? — Угу. — Вот. Я боюсь, чтоб у тебя глюкоза вверх не ушла, да и лишний вес неблагоприятно влияет на беременность и состояние в целом.  — Я понял.  Она вытерла гель с его живота, убрала датчик. Принтер зажужжал, и через минуту она протянула ему глянцевый снимок — серо-белые пятна, в которых теперь угадывался профиль. Маленький нос. Упрямый подбородок. Леон взял его, посмотрел. Сунул в карман куртки и пошёл к выходу, ещё раз протёр глаза, шмыгнул носом. У двери обернулся. — Если что, ты этого не видела, — повторил он. — Чего? — Ребекка улыбнулась. — Я вообще сегодня ничего не видела. Кроме отличных показателей и здорового плода. Он кивнул и вышел. Ребекка осталась в подвале одна, глядя на закрытую дверь. Принтер всё ещё тихо гудел, и она вдруг поймала себя на том, что улыбается — впервые за этот долгий, странный день. Леон Парковка возле дома Чемберс.  Клэр ждала его, как договаривались, у дома Ребекки — сидела на капоте, болтала ногами и допивала кофе из бумажного стаканчика. Когда Леон вышел, она спрыгнула и направилась к нему. — Ну? Что там? Как всё прошло? Живой здоровый? Он остановился, сунул руки в карманы и посмотрел на неё — на её взволнованное, нетерпеливое лицо, на кофейный стаканчик, который она сжимала слишком сильно, — и вдруг почувствовал, как внутри что-то отпускает. Не страх. Просто усталость. — Девочка, — сказал он. — У меня дочь. Клэр заорала. Прямо на парковке, у подвала Ребекки, — заорала так, что эхо разнеслось по всей улице. Схватила его за плечи, затормошила, а потом расцеловала в обе щеки и крепко-крепко обняла, но так, чтоб на самое ценное не давить.  — Дочь! У меня племянница! Леон, ты вообще понимаешь, что ты сделал?! У меня всю жизнь был только старший брат, я так мечтала о сестре, а теперь у меня будет племянница! Это же ещё лучше! — Клэр, ты меня задушишь. — Я тебя расцелую! — и она чмокнула его в щёку ещё раз, для верности. Через полчаса они уже стояли в детском магазине, в большом торговом центре. Клэр перебирала вешалки с энтузиазмом, который обычно приберегала для выбора оружия. Леон шёл чуть позади, рассматривая крошечные носочки, боди, шапочки и вздрагивая от вида молокоотсоса. Вся одежда была такой маленькой, что не верилось: через несколько месяцев его дочь будет это носить.  Его дочь. Не чья-то. Его. Он остановился у стойки с боди и взял одно — белое, с крошечным львом на грудке. Лев был почти как тот, на журнальном столике: та же дурацкая улыбка, та же грива. Только этот был размером с ноготь. — Это, — сказал он. Клэр заглянула ему через плечо. — Серьёзно? Лев? Ты и так уже купил одного. — А это не ему. Это ей. Клэр посмотрела на боди, потом на него, потом снова на боди — и вдруг улыбнулась, уже не громко, а как-то очень тепло. — Ладно. Берём. Посмотри ползунки, распашонки какие-нибудь, чё там им ещё надо вообще, этим новоприбывшим в этот тленный мир.   К ним подошла продавщица — милая женщина лет пятидесяти, в очках на цепочке. — Выбираете для малыша? — Она мельком глянула на живот Леона, на Клэр, которая стояла рядом и продолжала перебирать вешалки. — Для мальчика или девочки? — Для девочки, — ответила Клэр, не оборачиваясь. — Чудесно! — Продавщица перевела взгляд с Леона на Клэр и обратно, и на её лице появилось то самое выражение, которое бывает у людей, решивших, что они всё поняли. — Вы такая милая пара. Первый ребёнок? Леон замер. Клэр обернулась. Они посмотрели друг на друга — и в эту секунду оба осознали, как это выглядит со стороны. Серьезный мужчина, увлеченная процессом выбора, женщина рядом. Выбирают одежду для новорождённой. Семейная идиллия. — Да, — выпалила Клэр, не моргнув глазом, и взяла Леона под руку. — Первый. Мой муж очень заботливый. Леон издал сдавленный звук, похожий на кашель. — Да, — прохрипел он, — иногда даже удушающе заботливый. Клэр пнула его в ребро — не сильно, но ощутимо. Продавщица улыбнулась, явно умиляясь. — Сразу видно — счастливая семья. Поздравляю вас. Она отошла. Леон выдохнул. — Муж? Серьёзно? — А что мне нужно было сказать? — Клэр отпустила его руку и скрестила руки на груди.  — «О, нет, вы что, это просто друг, который залетел от траха на потных спальных мешках! Ах да, от моего братца-тупицы, кстати! Вот такой вторник у нас!» — Ты всегда умеешь подбирать слова. — Нет, ну а что? Я что-то не так сказала? — Это было не на спальниках! — О Боги, дайте сил. — Клэр прижала ладонь ко лбу. — Вы, ребята, экстремалы. Просто экстремалы. Реально бетон? А романтика где? Свечи, музыка, суши? — Романтика была позже, — сказал Леон и осёкся, поняв, что сболтнул лишнего. Клэр уставилась на него. Потом медленно, очень медленно улыбнулась. — Позже? То есть у вас было не один раз? — Одного раза вполне достаточно. — Леон выразительно похлопал по животу. — Ты невыносимый, в курсе? — О нет, ты меня рассекретила. Начальник может тобой гордиться! — Он взял боди со львом и направился к кассе. — Да чтоб тебя! — Не поверишь, — бросил он через плечо, — но именно это он и сделал. На выходе они всё ещё улыбались. Клэр пихнула его плечом. — Эй, муж. Объелся груш. Или пиццы с печеньем, будет точней? А ты ничего, симпатичный. Только ворчишь много. — Я не ворчу. Просто констатирую факты. — Душнила настоящий. Но я тебя всё равно люблю. — Она чмокнула его в щёку, на этот раз без фанфар, просто по-дружески. — Пойдём, папаша. Отвезём тебя домой. Они сели в машину. Клэр завела мотор, но не трогалась с места — просто сидела, положив руки на руль, и смотрела перед собой. Леон откинулся на спинку пассажирского сиденья, пакет с боди лежал на коленях. В машине пахло её кофе и чем-то цветочным — кажется, лосьоном для рук. — Клэр, — сказал он. — М? — Мне нужна твоя помощь. Скоро я совсем не смогу выходить. — Он покосился на свой живот, который даже в эту минуту было видно. — Уже сейчас рискованно получается. Придётся просить тебя... сгонять за продуктами, в аптеку. Ты ближе всех. Шерри далеко, даже не всегда в городе, Ребекка зашивается. А ты... ну, ты тётка всё-таки. Клэр повернулась к нему. Посмотрела на его лицо — уставшее, с кругами под глазами, — на пакет с боди, на руку, которая машинально легла на живот. — Какие вопросы, Ли? — сказала она. — Мы же семья. Ли. Кроме Клэр его так называл только один человек. Очень не хочется признавать, но он скучает. Скучает по голосу, который произносил это имя — коротко, отрывисто, по-солдатски. По взгляду, который всегда был чуть дольше, чем требовала ситуация. По рукам, которые... Он тряхнул головой. Не сейчас. — Не сомневался, что ты не оставишь племянницу в беде. — Хэй. — Клэр сняла одну руку с руля и положила на его ладонь — ту, что лежала на животе. — Мы семья с тех пор, как пережили девяносто восьмой. Я думала, ты это знаешь. Леон посмотрел на неё. На её руку поверх своей. На тонкий шрам на костяшке — кажется, ещё из Раккун-сити. Потом перевёл взгляд на пакет с боди, на крошечного льва, который выглядывал из прозрачного пластика. Потом на живот. — Знаю, — сказал он. — Просто приятно слышать это вслух. Клэр улыбнулась. Сжала его пальцы на пару секунд — без слов, просто жест, — и убрала руку. Завела мотор. — Ладно, горе-муженёк. Поехали уже. У меня в багажнике ещё пицца, которую ты не заслужил, но я добрая. — Пицца? — Леон приподнял бровь. — С чем? — С пепперони и грибами. — Ты святая. — Я знаю. — Она вырулила с парковки, и они поехали домой.