Цветок персика

      Сяо Чжань       Хуан Сяомин был идеален почти во всём. Но за этой зеркальной безупречностью скрывались два существенных изъяна: дотошность, граничащая с одержимостью, и неоспоримая, подавляющая властность.       Иногда это казалось уместным, порой — даже желанным, но зачастую он слишком давил своим эго. В такие моменты Сяо Чжаню казалось, что пространство вокруг него сжимается, лишая возможности сделать глубокий вдох. Как и сейчас, под прицелом десятков любопытных глаз.       Все и без того знали, в каких они отношениях — к чему лишний раз это подчеркивать? Почему нельзя просто наслаждаться вечером в приятной компании, потягивать коктейль и вести непринужденные беседы о жизни? Сяо Чжань не понимал, зачем Мин-Мину снова и снова демонстрировать свою власть над ним, превращая тимбилдинг в личный подиум.       Хотя, признаться честно, в глубине души ему нравилось, как властно тот держал его за талию. Эти собственнические жесты всегда будоражили и возбуждали, лишний раз доказывая, насколько Сяо Чжань был желанным. Но эти навязчивые поглаживания между лопаток, эти демонстративные принюхивания к шее... Будто они были зверями на охоте, и Сяомин метил свою территорию.       Некоторые коллеги Сяомина пялились на Сяо Чжаня, как на диковинную зверушку в золотой клетке. Именно таковым он себя сейчас и чувствовал — красивым экспонатом в личной коллекции босса.       — Мин-Мин, пожалуйста, ты слишком давишь, — он постарался, чтобы голос прозвучал как можно нежнее: не хотелось ненароком задеть или обидеть мужчину на глазах у его подчиненных.       — Давлю? — Сяомин приподнял бровь в притворном удивлении, не убирая руки. — Я просто балдею, когда ты рядом, и мне трудно сдерживаться. Это ведь тот аромат, что я недавно тебе подарил?       — Да, — тихо ответил Сяо Чжань, опуская глаза.       Он терпеть не мог эту черту в Сяомине. Тот никогда не упускал случая подчеркнуть — делом, словом или мимолетным жестом, — что осыпает его дорогими подарками и буквально носит своего «мальчика» на руках. Каждая вещь на Сяо Чжане была ярлыком, подтверждающим статус Сяомина как идеального покровителя.              Сяо Чжань невольно окунулся в воспоминания, пытаясь нащупать ту незримую границу, когда опека Сяомина из уютного кокона окончательно превратилась в тугую удавку. Он смотрел в сторону группы незнакомых ему людей, где Ван Ибо снова скрылся за чьей-то спиной, стараясь казаться лишь частью толпы.       Конечно же, Сяо Чжань его узнал. По-другому и быть не могло. Ибо был его первой большой и болезненно безответной любовью — тем ярким пятном в серой студенческой жизни, которое невозможно забыть, даже если очень захотеть. Их отношения, толком не успев начаться, оборвались так резко и грязно, что шрамы от тех слов до сих пор ныли где-то под ребрами, порой сильнее, чем проклятое клеймо.       На мгновение Сяо Чжаня захлестнула острая, колючая тоска по тому времени. Тогда он был бедным, испуганным, неуверенным в себе студентом, но в его жизни еще оставалось место для искренних чувств. Но он тут же одернул себя, мысленно ставя заслон.       «Это в прошлом», — приказал он себе, возвращая на лицо маску вежливого спокойствия.       Судя по тому, как равнодушно Ибо скользил по нему взглядом, тот ничего не помнил. Или просто не хотел помнить того нелепого «неудачника» из общаги. Что ж, это было к лучшему. Самым опасным сценарием сейчас была бы ревность Сяомина. Его любовник не терпел конкуренции даже с призраками прошлого, а Ибо был слишком живым и настоящим, чтобы Сяомин проигнорировал угрозу, исходящую от него.              Сяо Чжань почувствовал, как рука Сяомина на его талии собственнически сжалась, словно тот уловил мимолетное смятение своего парня.       — О чем задумался, Чжань-Чжань? — негромко спросил мужчина, обдавая его запахом дорогого парфюма.       — О том, какой удачный коллектив ты собрал под своим крылом, — мягко соврал Сяо Чжань, даже не моргнув. — Ты был прав, Мин-Мин. Ты действительно умеешь выбирать людей. Все очень веселые и я уверен еще и лучшие специалисты в своей сфере.       Он снова стал идеальным партнером для своего возлюбленного. Ведь только такой человек должен находиться рядом с Сяомином.       Сначала это казалось проявлением высшей степени заботы, почти божественного покровительства. В те дни, когда Сяо Чжань только начинал привыкать к новому для себя статусу «опекаемого», Сяомин окружил его вниманием, которое мягко лишало воли, но взамен дарило обманчивое, убаюкивающее чувство абсолютной безопасности.       Он до сих пор отчетливо помнил их совместный ужин после заключения первого контракта своей студии, открытой только благодаря Сяомину.       Мужчина тогда не просто выбрал ресторан — он подготовил для Сяо Чжаня всё: от цвета галстука до степени прожарки стейка на его тарелке.       — Тебе пойдет именно этот оттенок персикового, — сказал он тогда, лично затягивая шелковый узел чуть туже, чем требовалось для комфорта. — Он подчеркивает глубину твоих глаз. Мой подарок должен сидеть на тебе идеально.       Тогда это льстило. Было что-то первобытно-сладкое в том, чтобы всецело принадлежать такому человеку. Сяомин не просто владел вещами — он оттачивал их до блеска, доводил до совершенства, и Сяо Чжань был в его глазах самым драгоценным, самым редким алмазом в коллекции. Но самое главное, он чувствовал себя в безопасности возле такого человека.              Воспоминания сменялись одно за другим, и в каждом сквозила эта пугающая дотошность. Сяомин помнил даты, запахи, случайные интонации. Он обладал феноменальной памятью, способной среди ночи выдать цитату, которую Сяо Чжань неосторожно обронил месяц назад, и мастерски использовать её как решающий аргумент в споре.       Каждый флакон парфюма на полке, каждый браслет на запястье были не просто знаками внимания, а незримыми, изящными клеймами. «Это я выбрал для тебя», «Это я купил тебе». Сяомин создавал его образ по кусочкам, как мозаику, где каждая деталь была одобрена и заверена лично им.       Постепенно, шаг за шагом, Сяомин приучил своего парня к мысли, что любой самостоятельный выбор будет... несовершенным. Что без его экспертного совета мир Сяо Чжаня потеряет свой лоск и превратится в тот хаос, из которого Сяомин его когда-то вытащил.       Сяо Чжань бросил взгляд на свою руку, сжимающую бокал. Интересно, остался ли под всеми этими слоями дорогого парфюма и идеальной одежды хотя бы один миллиметр того самого прежнего неуверенного в себе Сяо Чжаня?       Он вспомнил, как однажды попытался возразить против бесцеремонного вмешательства возолюбленного в свой рабочий график. Сяомин тогда не кричал — он никогда не опускался до банальных сцен. Он просто подошел со спины, точно так же, как сейчас, положил тяжелые руки на плечи и начал методично массировать шею, пока сопротивление Сяо Чжаня не выветрилось вместе с остатками воздуха.       — Я просто хочу, чтобы ты не растрачивал себя на недостойных людей, Чжань-Чжань, — прошептал он тогда в самое ухо.       И вот сейчас, в этом чудесном месте, среди незнакомых улыбок и вежливого шума, Сяо Чжань кожей чувствовал реализацию знакомого сценария. Сяомин не просто наслаждался вечером — он демонстрировал свое сокровище. Каждое касание было подписью автора на холсте. Аромат парфюма, который он сам выбрал, на коже человека, которого он кропотливо «создал» под свои стандарты.       Сяо Чжань прикрыл глаза на секунду, чувствуя, как ладонь Сяомина на талии становится горячей, почти обжигающей через дорогую ткань. Это тепло больше не согревало — оно клеймило.       — Мин-Мин, — снова выдохнул он, возвращаясь в реальность и пытаясь аккуратно отстраниться. — Здесь слишком много людей для таких... откровений.       Сяомин лишь усмехнулся, и в этой снисходительной усмешке Сяо Чжань прочитал то, чего боялся больше всего: его робкий протест был для Сяомина лишь еще одной милой деталью образа. Маленьким багом в системе, который тот с профессиональным удовольствием «исправит» позже, когда они останутся за закрытыми дверями.       Он невольно обвел взглядом зал и наткнулся на Ван Ибо. Тот стоял в окружении шумных девушек из маркетинга, но выглядел при этом таким же одиноким, как и сам Сяо Чжань в объятиях своего идеального партнера. Внезапно захотелось смыть с себя этот «идеальный аромат» и просто сбежать туда, где никто не будет знать, какой оттенок персикового цвета «подчеркивает его глаза».              Воспоминания Сяо Чжаня были похожи на старую кинопленку — выцветшую, местами порванную, но болезненно четкую.       Он никогда не считал себя красивым, хотя окружающие неустанно твердили обратное. Впрочем, комплименты он воспринимал как белый шум. Что еще могли сказать в семье? Для любого родителя его чадо — центр вселенной. Сам же он видел в зеркале лишь нелепого мальчика в очках, чьи щеки упорно отказывались худеть. Иногда он казался себе неуклюжим кроликом — в школе его именно так и дразнили из-за выступающих передних зубов. Тогда он и представить не мог, что спустя годы эти же черты Сяомин назовет «утонченным шармом».       Пока Сяо Чжань, как и любой мальчишка, изводил себя комплексами по поводу внешности, в дом пришло настоящее, сокрушительное горе. Смерть отца в аварии стала ударом, от которого земля ушла из-под ног. Но, как выяснилось позже, трагедия была лишь верхушкой айсберга: отец успел погрязнуть в огромных долгах, о которых его жена понятия не имела.       Мир рухнул окончательно. Коллекторы осаждали мать, превращая их жизнь в бесконечный телефонный террор. Чтобы расплатиться с кредиторами, им пришлось продать просторную, наполненную светом квартиру и переехать в крохотную однушку в самом неблагополучном районе города, где пахло сыростью и безнадегой.       На фоне утраты и беспросветной нужды Мэй Линь, его мать, начала искать утешение в единственном доступном способе забыться. Алкоголь стал её тихим убежищем. Сначала это случалось раз в неделю, но вскоре одиннадцатилетний Сяо Чжань стал замечать бутылку в её руках пугающе часто. Мальчик не знал, как вразумить маму.       Он плакал, умолял её остановиться, но она лишь смотрела на сына долгим, затуманенным и полным немой грусти взглядом — и продолжала пить. Порой в хмельном тумане реальность в её сознании окончательно искажалась, и она путала сына с покойным мужем. В такие минуты она то ласково шептала: «Чжань-чжань, ты так похож на своего отца... Так похож», то вдруг её взгляд расфокусировывался, наполнялся яростью, и она бросала в лицо сыну грязные ругательства, обвиняя его во всех грехах человека, который оставил её одну с ребенком и горой неподъемных долгов.       Маленькому Сяо Чжаню оставалось лишь терпеть. Он покорно гладил маму по голове и тихим, дрожащим голосом повторял, что всё обязательно наладится. Хотя как мог мальчик в одиннадцать лет что-то исправить?              Поначалу, окрыленный детской надеждой, он даже пытался просить взаймы у соседей и учителей, искренне веря в доброту и сострадание. Но жизнь быстро преподала ему суровый урок: это только в книгах главному герою на пути встречаются благородные люди, готовые прийти на помощь в трудную минуту. В реальности всё оказалось куда прозаичнее. Чужие проблемы не были нужны никому, особенно если они были связаны с деньгами и безнадежностью. Соседи отводили глаза, а учителя лишь сочувственно вздыхали, за плотно закрытыми дверями радуясь, что их собственная жизнь не так беспросветна.                    Именно тогда Сяо Чжань научился быть невидимым. Он научился заботиться о себе сам, скрывая за вежливой улыбкой и хорошими оценками тот хаос, в который превратилась его жизнь.       А затем в их жизни появился Ли Шэнь. Сяо Чжаню он не понравился сразу: от него веяло угрюмостью и застарелым недовольством всем миром. Мальчик, чье сердце всё еще хранило образ светлого и доброго отца, не понимал, что мама нашла в этом человеке. Он постоянно сравнивал их, и сравнение всегда было не в пользу отчима.       В доме, который когда-то был крепостью, начались затяжные скандалы. Ли Шэнь обвинял Мэй Линь в том, что она «растит девчонку», и предлагал взяться за воспитание пасынка по-мужски. Поначалу мать отчаянно защищала сына, но со временем — то ли сломленная обстоятельствами, то ли окончательно ослепленная алкоголем и страхом одиночества — позволила Ли Шэню взять бразды правления в свои руки.              Вот тогда и начался настоящий кошмар. Методы Ли Шэня были просты и жестоки: не проходило и недели, чтобы Сяо Чжань не был избит за малейшую провинность или просто попадался под горячую руку.       Единственным светом в этом беспросветном мраке стала Ли Айшань. Она родилась, когда мальчику стукнуло двенадцать, и стала для него единственной ясной звездочкой на черном небе. Несмотря на юный возраст, он почувствовал за сестренку огромную ответственность. Мать, погруженная в свои проблемы, почти не уделяла дочери внимания, а Ли Шэнь и вовсе ненавидел сам факт её существования, попрекая жену тем, что та не избавилась от ребенка вовремя.       Каждый раз, когда в комнате вспыхивал очередной пьяный скандал, Сяо Чжань действовал на инстинктах. Он хватал крошечную Айшань, бережно заворачивал её в полотенце и запирался в ванной. Там, в тесноте, под аккомпанемент капающей воды, он прижимал её к себе и тихо-тихо напевал бархатные колыбельные. Он пел, заглушая звуки ударов и ругани за дверью, создавая для сестры маленький мир, где нет боли и страха.       Когда Айшань исполнился годик, старые грехи отца снова постучали в их дверь. Оказалось, что долговая яма была гораздо глубже, чем думала Мэй Линь. Сяо Чжань в силу возраста мало что понимал в юридических тонкостях, но последствия он ощутил кожей: мать окончательно провалилась в беспросветную депрессию. Вместо того чтобы бороться за будущее детей, она привычно потянулась к бутылке, проклиная покойного мужа, который умудрился оставить их нищими даже после смерти.              Скандалы с Ли Шэнем теперь вспыхивали ежедневно, как короткое замыкание. Коллекторы переключились на него, и мужчина, вне себя от ярости и бессилия, вымещал всё свое недовольство на единственном доступном и беззащитном существе в квартире — неродном сыне. Единственным утешением для Сяо Чжаня было то, что сестренку он не трогал. Ли Шэнь был по-житейски расчетлив и жесток: он бил туда, где не оставалось видимых следов, под ребра и по спине, чтобы учителя и соседи ничего не заметили.       В школе Сяо Чжань стал тенью. Окружающие чувствовали исходящий от него холод и «запах» неблагополучия, поэтому обходили его стороной. У него не было друзей, лишь тетради, исписанные набросками, и музыка, звучащая в голове. Преподаватели видели в нем потенциал: его рисунки были живыми, а голос — кристально чистым. Ему предлагали участвовать в конкурсах, сулили призы, но для этого нужны были деньги на вступительные взносы и костюмы.              Однажды удача улыбнулась ему. Он застал мать в редкие часы трезвости и буквально на коленях вымолил деньги на участие в вокальном конкурсе. К его безграничному удивлению и радости, она согласилась.       Сяо Чжань выступил блестяще. Он пел так, будто вкладывал в каждую ноту всю ту боль и надежду, что копились в нем годами. Жюри было единогласно: золото. Домой он летел как на крыльях, сжимая в руках заветный диплом и тяжелую медаль. Ему казалось, что эта победа станет поворотной точкой, что мама посмотрит на него с гордостью, и тучи над их домом наконец разойдутся.        Какой же он был наивный. За дверью его ждал кошмар.       Ли Шэнь, обнаруживший пропажу заначки, уже «провел расследование». Оказалось, что Мэй Линь взяла «его» деньги — те крохи, что он откладывал на выпивку — на этот «дурацкий конкурс».       — Ну что, звезда пришла? — голос отчима прозвучал в коридоре как щелчок кнута.       Сяо Чжань замер, прижимая диплом к груди. В глазах Ли Шэня плескалось не просто раздражение, а настоящая, черная ненависть. Мать сидела на кухне, опустив голову, и даже не пыталась вмешаться. В тот вечер Сяо Чжань понял: никакие медали не защитят его от кулаков, а «золото» в их доме имеет ценность только в том случае, если его можно сдать в ломбард.              Тот вечер Сяо Чжань запомнил навсегда, словно он был выжжен на сетчатке его глаз. Его не просто побили — его методично ломали. Диплом, свидетельство его триумфа и таланта, Ли Шэнь разорвал в мелкие клочья, и те разлетелись по полу, как конфетти на похоронах. А медаль... отчим просто швырнул ее в распахнутое окно, провожая тяжелым, ненавидящим взглядом.       — Мало мне того, что я долги твоего папаши выплачиваю, так я еще должен платить за то, чтобы ты каракули свои рисовал и горло драл?! — рычал Ли Шэнь, нависая над мальчиком. — С этого дня ты забудешь про свои конкурсы. Ты — никто, и звать тебя никак.       Мать всё так же молчала, спрятавшись за своей бутылкой, как за невидимым щитом.       Ночью, когда в квартире установилась тяжелая, пропитанная парами алкоголя тишина, Сяо Чжань, едва сдерживая стон от боли в ребрах, выбрался на улицу. Сердце колотилось в самом горле. С маленьким фонариком в дрожащей руке он долго ползал в густой траве под окнами, просеивая пальцами холодную землю в клумбе. Он искал не просто кусок металла — он искал доказательство того, что он чего-то стоит.       Когда пальцы наконец наткнулись на холодный, зазубренный край, Сяо Чжань едва не зарыдал от облегчения. Он вернулся домой, прокрался мимо спящего отчима и спрятал медаль в самое надежное место — в подкладку старой сумки. Свою первую победу, свое единственное признание ему пришлось хранить как величайшую, постыдную тайну.       Сяо Чжань думал, что хуже быть уже не может, но жизнь быстро доказала: до этого у него всё было почти прекрасно. Когда ему исполнилось четырнадцать, ситуация окончательно вышла из-под контроля, превратившись в затяжное пике. Ли Шэнь к тому времени стал заядлым игроком; азарт выжигал в нем остатки человечности, и он просаживал почти всю зарплату в игровых автоматах. Мать, работая санитаркой в больнице, получала гроши, которых едва хватало на хлеб и дешевую выпивку.       Сяо Чжань устроился в местный магазинчик — неофициально, в обход законов, пользуясь тем, что был высок и выглядел старше своих лет. Он таскал тяжелые коробки, пахнущие сырой рыбой, стараясь заработать хоть какую-то лишнюю копейку. Но дома его ждал «таможенный контроль»: отчим отбирал всё подчистую. Единственной радостью была хозяйка магазина — добрая женщина, которая всё понимала без слов. Она часто угощала его лакомствами, которые Сяо Чжань, пряча под курткой как величайшее сокровище, приносил домой и отдавал маленькой Айшань. Смотреть, как она ест сладкое, было для него лучше любого собственного обеда.       А потом в семье внезапно появились деньги. Грязные, быстрые деньги. Откуда они взялись — Сяо Чжань не понимал, но нутром чувствовал опасность. Ли Шэнь работал в тату-салоне, но подросток подозревал, что за жужжанием машинок и запахом антисептика отчим проворачивает какие-то темные дела. Вскоре они сменили обшарпанную однушку на двухкомнатную квартиру.       Теперь у Сяо Чжаня и Айшань наконец-то появилась своя комната — пусть маленькая, с тонкими стенами, зато своя. Здесь малышка могла спокойно высыпаться, не вздрагивая от каждого шороха, а ее брат мог наконец-то нормально учить уроки. Это было не сравнить с тем, как раньше он корпел над учебниками, закрывшись в ванной и разложив тетрадку прямо на крышке унитаза — единственном месте, где его не могли достать кулаки Ли Шэня.       К пятнадцати годам в детском саду Сяо Чжаня знали абсолютно все. Для воспитателей он был не просто «старшим братом», а единственным взрослым в этой семье: именно он каждое утро бережно вел Айшань за руку в группу и каждый вечер, несмотря на усталость, забирал её домой.       В школе он оставался призраком — вежливым, тихим, с неизменно высокими баллами, но абсолютно одиноким. Учителя лишь сочувственно вздыхали, глядя на его чистую, но застиранную одежду. Они всё понимали без лишних слов: когда родителям плевать, ребенок либо катится по наклонной, либо становится таким, как Сяо Чжань — пугающе самостоятельным.       — Если будешь и дальше так учиться, блестяще сдашь гаокао, то поступишь в университет на бюджет, — наставляли его педагоги, пророча светлое будущее. — А там и стипендию будешь получать, Чжань-эр. Это твой единственный шанс.       И Сяо Чжань верил. Он уже вовсю выстраивал в голове план своей будущей жизни, как сложный чертеж: учеба, подработка, общежитие. Он верил, что сможет вырвать Айшань из этого липкого быта. Пока что его реальностью были секонд-хенды, где он выискивал для сестренки вещи поцелее, стараясь, чтобы она не выглядела «бедной родственницей».              Втайне он грезил рисованием. Но мир искусства казался ему закрытым клубом для богатых. Качественные карандаши, бумага нужной плотности, маркеры — всё это стоило баснословно дорого. О графических планшетах, которые начали активно рекламировать по телевидению, он и вовсе боялся мечтать всерьез.       Иногда Сяо Чжань замирал перед витринами магазинов электроники, завороженно глядя на светящиеся экраны девайсов. Он представлял, как касается стилусом гладкой поверхности, создавая миры, где нет Ли Шэня и запаха перегара. В реальности же у него не было даже самого простого кнопочного телефона, и связь с миром ограничивалась библиотечными книгами и собственным воображением.              Вскоре Ли Шэнь нашел способ еще эффективнее использовать пасынка, заявив, что тот пойдет к нему в тату-салон «на подработку». На деле же отчим просто решил сэкономить на уборщиках, превратив подростка в бесплатную рабочую силу.       — Я что, тебя зря кормлю? — ворчал он, пуская густой дым прямо в лицо парнишке. — Вон вымахал какой высокий, жрешь за двоих. Пора уже делом заниматься, отрабатывать долги своего папаши.       Сяо Чжаню нечего было ответить. Он понимал, что «долги отца» в устах Ли Шэня — это бездонная яма, которую невозможно засыпать. Теперь его график превратился в бесконечный марафон: школа, магазин, а затем — мытье полов в прокуренном салоне под жужжание тату-машинок.       Атмосфера в салоне была тяжелой, пропитанной запахом антисептика и сигаретного дыма. Клиенты, заглядывавшие туда, внушали тихий ужас — многие выглядели как настоящие бандиты из криминальных сводок: со шрамами, тяжелыми взглядами и специфическими татуировками, смысл которых подросток старался не угадывать. Но задавать вопросы отчиму он боялся. И даже не потому, что опасался побоев для себя.              Ли Шэнь, обладавший звериным чутьем на слабости, быстро просек, что сильнее всего Сяо Чжань боится за сестру. Отчим начал открыто шантажировать его безопасностью ребенка. Ему было плевать, что Айшань — его собственная кровь; Ли Шэнь был настолько глубоко пакостным и выжженным изнутри человеком, что использовал привязанность брата к сестре как самый надежный поводок.       — Будешь вякать или лениться — мелкая быстро узнает, как болят синяки, — мог бросить он невзначай, и Сяо Чжань тут же хватал тряпку, стирая с пола следы грязных ботинок очередного «клиента».       Именно в те годы Сяо Чжань научился идеально считывать настроение опасных людей. Он стал мастером беззвучного присутствия, умея вовремя исчезнуть или, наоборот, стать предельно полезным, чтобы не провоцировать агрессию. Этот навык — выживать рядом с хищником — позже сослужит ему плохую службу, сделав его слишком податливым.       В очередной раз после уборки салона Сяо Чжань так вымотался, что провалился в тяжелый, беспросветный сон прямо на кожаной кушетке. Это стало его роковой ошибкой, разделившей жизнь на «до» и «после» — на светлое детство, которого почти не было, и наступающую тьму.       Разбудил его резкий хлопок. Взглянув на отчима, Сяо Чжань оторопел: он никогда не видел на лице Ли Шэня такого триумфального, почти безумного счастья. Глаза мужчины горели нездоровым, лихорадочным блеском.       — Наконец-то! — Ли Шэнь снова хлопнул в ладоши, и этот звук в пустом салоне прозвучал как выстрел в упор. — Не зря я кормил тебя, дармоеда, все эти годы! Окупился, щенок!       — О чем вы? Что случилось? — Сяо Чжань с трудом сел, протирая глаза. Сонная одурь мешала соображать, в голове пульсировала тревога. На дворе стояла глухая ночь, мать была на смене в больнице, а Айшань осталась дома совсем одна — маленькая, голодная и наверняка напуганная темнотой. Мысль о сестре подхлестнула его как удар током. — Дифу, мне уже пора. Я всё убрал здесь, а сестра дома одна.       — Нет, Чжань-эр. Никуда ты не пойдешь, — Ли Шэнь в два шага перекрыл дверной проем, отрезая путь к спасению, и плотоядно потер ладони. — Ребята, заходите! Наш товар проснулся.       По спине Сяо Чжаня пробежал ледяной холод, от которого зашевелились волосы на затылке. В комнату бесшумно вошли двое — плечистые, лет тридцати, с тяжелыми, неподвижными взглядами людей, которые привыкли ломать чужие жизни ради забавы или прибыли.       Сяо Чжань попятился, пока не уперся коленями в край кушетки. Бежать было некуда. Сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица, задыхаясь от предчувствия чего-то непоправимого.       — Дифу, что вы задумали? — голос сорвался на едва слышный шепот. — Кто эти люди?       Ли Шэнь лишь осклабился, глядя на пасынка так, будто видел перед собой не человека, а выигрышный лотерейный билет.              Мужчина даже не удостоил его взглядом — для него Сяо Чжань уже перестал быть человеком, превратившись в ценный актив, который нужно было подготовить к передаче. Он лишь нетерпеливо кивнул амбалам:       — Вяжите. И рот заткните, чтоб не выл, а то весь квартал на уши поднимет.       Сопротивляться было бесполезно. Сяо Чжаня, словно неокрепшего котенка, смяли в несколько секунд. Его грубо повалили животом на холодную поверхность кушетки и рывком скрутили руки за спиной. В рот, перечеркивая любой шанс на крик, впихнули какую-то грязную, отдающую спиртом тряпку.       — Лежи смирно, — прошипел над самым ухом один из громил, придавливая его плечо весом своего тела. — Дернешься — сломаю руку. Будет больно. И мне, и тебе.       Ли Шэнь с сухим треском натянул черные латексные перчатки. Он действовал сосредоточенно, почти торжественно. Потянулся за новым одноразовым станком, разорвав упаковку с резким, пугающим хрустом. В его руках блеснул шприц с сильным снотворным.       — Вколю тебе «выключатель», — пробормотал Ли Шэнь, проверяя иглу. — Ты мне за это еще в ноги поклониться должен. Заказчик выложил за тебя целое состояние, и если я испорчу рисунок твоей возней — он нам обоим головы открутит. А мне нужно, чтобы всё было идеально. Чистая работа, как в лучших салонах.       Сяо Чжань отчаянно замычал, пытаясь вырваться, его тело выгнулось дугой в последнем порыве самосохранения, но чужие руки вцепились в него мертвой хваткой. Укол. Ледяная жидкость обожгла вену, и сознание, не выдержав перегрузки, начало медленно затуманиваться, распадаясь на серые клочья.       — Да не рыпайся ты так! — Ли Шэнь уже вовсю готовил татуировочную машинку, и её мерзкое, монотонное жужжание заполнило комнату, ввинчиваясь в мозг. — Убивать тебя никто не собирается. И насиловать тоже. Я просто набью тебе татуировку. Ты мне еще в ноги поклониться должен за такой шанс!       Сяо Чжань слышал голос отчима словно через толстый слой ваты. Реальность окончательно поплыла, превращаясь в кошмарный сюрреалистичный фильм.       — Тебя заприметил один молодой господин. Кто ж знал, что он заглянет ко мне именно сегодня и увидит, как ты тут дрыхнешь? — Ли Шэнь хохотнул, проверяя подачу краски. — Уж не знаю, что он в тебе нашел, но мордашка твоя ему приглянулась. Богачи — они все с бзиками. Он привык помечать своих «мальчиков», понимаешь? Как скот. Педик конченый. Прошлый век, чесслово! Но платит — закачаешься.       Ли Шэнь склонился над ним, и Сяо Чжань увидел в его глазах только холодный, пустой блеск жажды наживы.       — Я набью тебе его клеймо, и с этой минуты ты станешь его собственностью. Скажи спасибо, что так легко отделался. Я столько денег вбухал в долги твоего папаши, мамку твою одеваю, тебя растил… Пора платить по счетам, Чжань-эр. Господин выложил за тебя большие деньги. Не бойся, поболит пару недель и пройдет. Я мастер хороший, сделаю всё чисто. У меня серьезный салон, а не притон какой-то…       Последнее, что зафиксировала меркнущая память Сяо Чжаня перед тем, как окончательно провалиться в липкое небытие — это то, как с него стали стягивать штаны. Стыд, жгучая, бессильная ярость и первобытный животный ужас смешались в груди, но тело больше не слушалось. Он стал товаром. Безликой вещью, которую только что продали в рабство за чужие грехи.       Сяо Чжань очнулся от вязкого, липкого забытья. Голова гудела, а во рту пересохло так, словно он несколько часов жевал песок. Первое, что он ощутил, — промозглый холод помещения, пробирающий до костей, и странную, пугающую наготу ниже пояса.       Он всё еще лежал на той же кушетке, в том же пропахшем краской и антисептиком салоне, но мир вокруг безвозвратно изменился. Каждое движение теперь отзывалось пульсирующей, жгучей болью, эпицентр которой находился где-то в районе задницы. Это не было похоже на привычную боль от побоев Ли Шэня — тупую и ноющую. Казалось, под кожу загнали тысячи раскаленных игл, и теперь это место горело ровным, тяжелым пламенем, выжигая на теле клеймо чужой воли.       С трудом приподнявшись на локтях, подросток почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. На кушетке рядом валялись мокрые салфетки и пустые колпачки от краски. Сознание возвращалось короткими, болезненными вспышками. Он попытался обернуться, чтобы рассмотреть, что именно сделал с ним отчим, но резкая вспышка боли на заднице заставила его вскрикнуть. Рот, всё еще помнивший вкус спиртовой тряпки, отозвался сухим спазмом.        Ужасная, омерзительная догадка полоснула по сознанию. Неужели отчим… сам? Нет, Ли Шэнь был подонком, но не настолько безумцем.       Сквозь туман в голове начали проступать обрывки слов: «молодой господин», «пометить своих мальчиков», «собственность».       Превозмогая тошноту, Сяо Чжань все-таки сполз с кушетки. Ноги дрожали, а походка стала неуклюжей, в раскоряку — кожа между ягодицами саднила при каждом миллиметре движения. Добравшись до небольшого зеркала, он, задыхаясь от стыда и брезгливости, развернулся и взглянул, но увидел только покраснение и какие-то неясные линии. А когда превозмогая боль, он вывернулся и раздвинул ягодицы, то увидел результат ночного безумия. Он впал в ярость.       На бледной, воспаленной коже, прямо там, вокруг анального отверстия, расцвели нежно-розовые цветы персика. Работа была выполнена мастерски — Ли Шэнь не врал, он был хорошим мастером. Но от этого было только тошнее. Это изящное изображение выглядело как плевок в лицо, как розовое пятно позора, которое теперь никогда не смоется.       — Это бред… — прошептал он, чувствуя, как к горлу подкатывают рыдания. — Это просто дурной сон. Зачем?       Но взгляд на настенные часы оборвал истерику. Четыре часа ночи.       — Айшань! — имя сестры прозвучало в пустом зале как молитва.       Она там одна в темной квартире. Сяо Чжань ужаснулся, с трехлетним ребенком в квартире могло случиться все, что угодно. Хоть он и учил сестрёнку не трогать провода, не засовывать в рот ничего постороннего — все равно он испугался, представив голодную и напуганную Айшань. Забыв о собственной боли, Сяо Чжань схватил свои вещи. Натягивать белье было мукой — грубая ткань трусов царапала свежую рану, заставляя его шипеть сквозь зубы.       Ковыляя, он дошел к выходу, дернул ручку, но дверь не поддалась. Заперто. Снаружи.       — Открой! Выпусти меня! — он затарабанил в тяжелое полотно двери кулаками, не заботясь о том, что может привлечь внимание тех подозрительных личностей. — Ли Шэнь, ублюдок, открой! Там твой ребенок один!       Но ответом ему была лишь тишина. Он был заперт в этой клетке, помеченный словно раб, пока его единственная радость в жизни дрожала от страха в маленькой комнатке. Ощущение полной, абсолютной обреченности накрыло его с головой.       Сяо Чжань бился в дверь до одури, до содранных костяшек, но добротное железо лишь глухо отзывалось на его отчаянные толчки. Телефона не было — последняя ниточка, связывавшая его с реальностью, была обрезана. Обессиленный, раздавленный избытком душащих эмоций, он повалился животом на жесткую кушетку и забылся тяжелым, нездоровым сном.