Цветок персика

      Сяо Чжань       Утро ворвалось в сознание резким толчком. Ли Шэнь бесцеремонно растормошил его, не давая ни секунды, чтобы прийти в себя. Голос отчима звучал сухо, словно он говорил о чем-то совершенно обыденном и незначительном:       — Просыпайся. И давай, раздевайся. Нужно осмотреть тату, обработать антисептиком. Работа должна зажить идеально.       Сяо Чжань, словно утопающий, хватающийся за последнюю соломинку, вцепился в руки отчима. Его лихорадочный взгляд метался по лицу Ли Шэня, пытаясь найти хоть тень раскаяния.       — Зачем?.. Зачем вы это сделали? За что вы меня так ненавидите?! — голос сорвался на крик, который он сам едва осознавал.       Ли Шэнь, не раздумывая, ударил его наотмашь. Хлесткий звук пощечины оборвал истерику, оставив в ушах звон.       — Чего раскудахтался? — прошипел отчим, нависая над подростком и обдавая его запахом сигарет. — Люди ко мне из других районов приходят, бабки немереные платят за такую работу. А ты тут сцены строишь, как девка. Это всего лишь татуировка, а ты из этого драму разыгрываешь! Будешь орать — снова свяжу и пасть заткну. Уяснил?       Сяо Чжань прижал ладонь к горящей щеке. Боль от удара была ничем по сравнению с той бездной, что разверзлась внутри.       — Вы не ответили! — прохрипел он через силу. — Почему именно там? Что это за цветок? Я имею право знать! Это... это теперь навсегда?       Ли Шэнь осклабился, и эта улыбка была страшнее любого удара.       — Конечно, навсегда. Краска у меня лучшая, на века забита. Ты теперь — официальная собственность молодого господина. А почему «там»... да откуда мне знать? Мне дали эскиз и место — я исполнил. Сам у него спросишь, когда встретитесь. Он любит экзотику. Гребаный педик!       От паскудного тона отчима по спине Сяо Чжаня пробежал ледяной холод. Липкое, удушающее осознание того, для чего именно его «пометили» в таком скрытом от глаз месте, отразилось на его лице так явно, что Ли Шэнь лишь издевательски хмыкнул.       — Вижу, сообразил. Странные вкусы у этих богатеньких геев, ничего не скажешь. Но мне заплатили слишком щедро, чтобы я копался в их фантазиях. Так что будешь паинькой, Чжань-эр, иначе...       — Иначе что? — выдохнул Сяо Чжань, чувствуя, как внутри всё вымирает.       — Иначе не увидишь ни мать, ни сестру. Упеку их в такое место, откуда не возвращаются. Понял, гаденыш?       — Вы были дома? — в голосе юноши прорезалась надежда, перемешанная с животным ужасом. — Как Айшань? Она... она в порядке?       — Да что с ней станется? Ну, поныла вечером под дверью, не умрет с голода за одну ночь. Я в её годы вообще сутками недоедал, и ничего — вырос человеком.       — Какой же вы мерзкий... — Сяо Чжань смотрел на него с нескрываемым отвращением, словно видел перед собой ядовитую змею. — Как вы вообще можете называть себя человеком и ее отцом?       — Слышь, пасть закрой! — рявкнул Ли Шэнь, угрожающе подняв кулак. — А то я мигом её запечатаю, как вчера.       Дальнейшее напоминало затяжной кошмар. Как бы Сяо Чжань ни противился, он был вынужден подчиниться. Его воля была сломлена страхом за сестру и за свое здоровье. Он позволил Ли Шэню осмотреть свою «рану» — воспаленную кожу, на которой черными и розовыми контурами теперь цвели изящные, пугающие в своей красоте персиковые цветы. Ли Шэнь мазнул по пылающему месту чем-то обжигающе холодным, пахнущим ментолом и спиртом.       — Не натирать, — бросил он коротко, снимая перчатки. — Одевайся и возвращайся домой.       Сяо Чжань натягивал одежду дрожащими руками, чувствуя, как холодная мазь впитывается в кожу на его теле. Инструкция звучала как издевка. В таком месте «не натирать» было практически невозможно. Сяо Чжань чувствовал себя раненым, затравленным зверем.       — А как... как мне теперь в туалет ходить? — почти проскулил он, окончательно сломленный унижением.       — Как-как? Раком! — хохотнул Ли Шень. — Тоже мне, отличник, а вопросы идиотские. Подмывайся каждый раз, следи за гигиеной. Ты, что маленький, что я должен тебе все объяснять. Мамка ничему не научила? Вот тебе мазь, бери и вон из кабинета. Домой проваливай. И никому не слова, запомнил!       — Но я не смогу пойти в школу в таком состоянии, — Сяо Чжань был на грани истерики. Он едва держался на ногах, а при мысли о необходимости сидеть за партой по несколько часов в глазах темнело.       — Мамка твоя уже подсуетилась. Сегодня достанет в больнице справку на две недели. Напишут, что у тебя геморрой воспалился.       Сяо Чжань замер, не в силах выдохнуть. Стыд, густой и липкий, захлестнул его с головой, лишая возможности мыслить. Он не мог поверить, что родная мать не просто знала, а так буднично, так расчетливо приняла участие в его осквернении. Его "заклеймили", как скотину, а она, та, что должна была защищать, просто «подготовит справку» с унизительным диагнозом, чтобы прикрыть Ли Шэня и свои долги.       Обида, горькая и неподъемная, прорвалась хриплыми, рваными рыданиями.       — Ты чего тут сырость развел? — Ли Шэнь грубо толкнул его в спину, выставляя за дверь. — Давай, выметайся. Скоро салон открывается, не хватало еще, чтобы клиенты твою расквашенную рожу видели. Иди и радуйся, что живой остался.              Дорога домой превратилась в бесконечную, выматывающую пытку. Каждый шаг отзывался в теле пульсирующей, едкой болью, словно в свежую рану под кожей втирали битое стекло. Сяо Чжань шел медленно, припадая на одну ногу и стараясь не привлекать внимания прохожих, но внутри него всё кричало от невыносимого унижения. Мир вокруг казался серым и выцветшим, словно он смотрел на него через слой запыленного пластика.       Дома встретила звенящая, равнодушная тишина. Матери не было, видимо, она уже ушла на смену, предварительно отведя Айшань в садик. Квартира казалась чужой, а воздух в ней — спертым и тяжелым. Сяо Чжаню не хотелось ни есть, ни пить. Единственным желанием было вырвать этот кусок памяти, вырезать его из сознания вместе с куском плоти, на котором застыло тату. Но чернила под кожей остались навсегда.       — Ненавижу! — вскрикнул он, и этот крик, полный бессилия и первобытной ярости, бессмысленно разбился о пустые стены.       Первым порывом было броситься к классному руководителю, упасть в ноги, потребовать защиты и правосудия. Но воображение тут же нарисовало страшную картину: как он, отличник, гордость класса и призер конкурсов, будет объяснять взрослому мужчине, где именно ему набили тату. Как он будет спускать штаны, доказывая правду? Этот образ был настолько невыносимым, что Сяо Чжань зажал рот ладонью, подавляя новый приступ тошноты. Он был один. Совсем один в этом мире, где его жизнь была продана за пачку купюр и липовую справку из больницы.              Стыд сковывал горло крепче любых цепей. Одноклассники и так не жаловали его, сделав изгоем из-за бедности и замкнутости, но если правда о том, что с ним произошло, всплывет... Сяо Чжань содрогнулся, представляя, какие грязные прозвища полетят ему в спину. Он зарылся лицом в подушку и проплакал до самого обеда, пока слезы не кончились, оставив лишь сухое жжение в глазах и звенящую пустоту в душе.       Мать вернулась ближе к вечеру. Сяо Чжань бросился к ней, надеясь на чудо, на одно теплое слово или хотя бы на искру ужаса в её глазах, но надежда разбилась вдребезги — от матери густо несло дешевым алкоголем. Он пытался говорить, взывать к её сердцу, кричать о своей боли и поруганном достоинстве, но видел перед собой лишь тень человека — женщину, окончательно сломленную жизнью. Её взгляд был пустым.       — Ешь давай, — только и бросила она, не глядя на него.       Вечер прошел в полузабытьи. Сяо Чжань через силу заставил себя проглотить несколько ложек пустого, остывшего бульона. Живот крутило от стресса, а тело требовало покоя, которого не было.       Настоящий ад начался, когда пришло время идти в туалет. Каждый жест превращался в испытание, отнимающее последние силы. Поврежденная кожа под одеждой опухла, зудела и горела, словно к ней приложили раскаленный утюг. Липкий стыд мешался с физическими мучениями, заставляя его чувствовать себя не просто грязным, а безвозвратно испорченным.       Появление маленькой Айшань дома было единственным светлым пятном в его сером, пропитанном болью существовании. Только когда он обнимал сестренку, ему казалось, что он еще жив.       Единственным спасением стала та самая мазь, которую дал Ли Шэнь. Дрожащими пальцами Сяо Чжань наносил холодную субстанцию на воспаленное место, стараясь не смотреть на чернильный узор. Мазь немного уняла отек и притупила невыносимый зуд, даруя короткую, зыбкую передышку в этом бесконечном кошмаре. Лежа в темноте своей комнаты, он чувствовал, как внутри него что-то окончательно ожесточается.              Единственным спасением от бездонной, засасывающей апатии стали учебники. Сяо Чжань погрузился в них с головой, вгрызаясь в темы наперед, выполняя задачу за задачей с маниакальным упорством. Он решал уравнения и зазубривал тексты до звона в ушах, лишь бы не слышать гул собственных мыслей.       Из-за неудобного расположения татуировки, он почти не сидел. Приходилось делать все стоя, это нервировало и раздражало, но он надеялся, что хоть так все быстрее заживет.       С матерью он больше не разговаривал. Обида выжгла внутри него всё пространство, предназначенное для любви и доверия, оставив лишь холодную, мертвую пустоту. Он видел, как она прячет взгляд, как суетятся её руки, когда она пытается налить себе чай, но не чувствовал к ней ничего, кроме глухого отвращения.        Мысли о загадочном «молодом господине» постепенно утихли, спрятавшись в самых темных углах сознания под грудой школьных формул. Сяо Чжаню хотелось верить, что про него забыли. Что этот цветок на его теле — лишь дурной сон, который останется скрытым под слоями одежды.       Так пролетела неделя, затем вторая. Физическая рана затянулась — Ли Шэнь, в очередной раз бесцеремонно осмотрев его, коротко бросил, что всё зажило «отлично». Сяо Чжань всей душой стремился обратно в школу; четыре стены квартиры давили на него, превращаясь в настоящую тюрьму, где каждый угол напоминал о предательстве.       Но тишина была обманчивой. Ровно до того момента, пока Ли Шэнь снова не вытащил правду на свет, представ перед ним с тем самым торжествующим выражением лица.              В тот день отчим остался дома, и в воздухе висело вязкое, предгрозовое напряжение. Мэй Линь забылась тяжелым, болезненным сном после ночной смены, а Сяо Чжань привычно склонился над тетрадями в своей комнате, стараясь раствориться в строчках и формулах. Разговор Ли Шеня по телефону, донесшийся из коридора, заставил его вздрогнуть и замереть, прислушиваясь к каждому звуку.       В дверь внезапно постучали. Сяо Чжань опешил: в этой семье никогда не заботились о приличиях, в его маленькую крепость всегда входили без предупреждения. На пороге стоял Ли Шэнь, и его лицо сияло от какой-то приторной, подобострастной и пугающей радости.       — Одевайся, — коротко скомандовал он. — Тебя ждут на улице. Пора.       — Кто? — сердце подростка сначала замерло, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.       — Не прикидывайся идиотом, отличник. Твой хозяин. Кто же еще? Люди ждут в машине. Отправишься к молодому господину и будешь вести себя тише воды, ниже травы. Будешь паинькой — всё у тебя будет: и тряпки, и еда. Понял меня?       Мир вокруг Сяо Чжаня поплыл, стены комнаты начали неумолимо сжиматься. Две недели иллюзорного спокойствия рассыпались в прах.       — Я... я никуда не пойду! — выдохнул он, чувствуя, как внутри закипает отчаянное сопротивление загнанного в угол зверя.       — Что ты вякнул? — Ли Шэнь опасно сузил глаза, и его радость мгновенно сменилась холодной яростью.       — Я никуда не пойду! — голос Сяо Чжаня окреп от первобытного ужаса. — Мы живем в свободном обществе, в демократической стране... Вы не имеете права распоряжаться мной! Я человек, а не вещь!       Ли Шэнь не дослушал. В два стремительных шага он сократил дистанцию и мертвой хваткой вцепился в грудки домашней футболки подростка, рывком притягивая его к себе.       — Какую чушь ты несешь, щенок? — прошипел он в самое лицо, обдавая Сяо Чжаня кислым запахом перегара. — За тебя заплачено. Половина бабок уже ушла в дело, долги закрыты. Ты хоть понимаешь, что значит твое «не пойду» для таких людей? Они тебя из-под земли достанут, а вместе с тобой — и твою мамашу, и мелкую. Живо одевайся, пока я сам тебя в машину не закинул в чем мать родила!       Сяо Чжань смотрел в безумные глаза отчима и понимал: все его слова о демократии и правах — лишь пустой звук в этой грязной квартире. Для Ли Шэня он был лишь конвертом с деньгами, который нужно было доставить адресату вовремя и в лучшем виде.       Сяо Чжань рухнул на колени, теряя последнюю гордость. Он обхватил ноги отчима, захлебываясь мольбой, которая больше походила на предсмертный хрип:       — Пожалуйста, дифу! Умоляю! Вы же не знаете, что они со мной сделают... Не отдавайте меня им! Хотите, я брошу школу? Я пойду работать на стройку, на завод, грузчиком — куда угодно! Я буду впахивать день и ночь, я всё отработаю! Я верну вам всё до юаня, с любыми процентами, только не это! Пожалуйста, не продавайте меня!       Ли Шэнь брезгливо посмотрел сверху вниз на трясущегося подростка. На его губах заиграла презрительная, почти издевательская усмешка. Он даже не пытался скрыть своего превосходства.       — Какой же ты жалкий сопляк. Даже не понимаю, что он в тебе нашел. Хуже бабы! Да ты за всю свою никчемную жизнь не заработаешь столько, сколько за тебя отвалили одним махом. Вставай, паршивец, не пачкай штаны!       Но Сяо Чжань только крепче сжал руки, вцепившись в грубую ткань брюк Ли Шэня мертвой хваткой. Страх парализовал его, вытесняя стыд, гордость и здравый смысл. В голове пульсировала безумная, отчаянная мысль: закричать. Закричать так, чтобы задрожали стекла, чтобы услышали равнодушные соседи, чтобы кто-нибудь — полиция, прохожие, случайные свидетели — ворвался в эту проклятую квартиру.       Ему было уже всё равно, узнает ли мир о его позоре. Любая реальность казалась ему спасением по сравнению с той бездной, что ждала его в неопределенном будущем. Он чувствовал, как за дверью стоит не просто человек, а сама Тьма, купившая его с потрохами.       Рыдания Сяо Чжаня вспороли тишину квартиры, превращая её в камеру пыток. Ли Шэнь, окончательно выведенный из себя этой затянувшейся сценой, несколько раз жестоко ударил парня ногой, пытаясь отцепить его от себя, но тот, казалось, перестал чувствовать физическую боль — он врос в лодыжку отчима, как утопающий в обломки мачты посреди шторма.       Дверь спальни распахнулась с неприятным скрипом. На пороге появилась Мэй Линь. Сонная, помятая, с красными от недосыпа глазами, она недовольно щурилась, закрываясь рукой от резкого света из окон.       — Что здесь происходит? — прохрипела она, и в её голосе слышалось лишь раздражение. — Я только со смены! Устала, вы дадите мне когда-нибудь выспаться?!       — Мама, мамочка! — Сяо Чжань вскинул на нее полные слез и безумной надежды глаза. — Пожалуйста, не отдавай меня! Умоляю, защити!       — Куда не отдавать? — Мэй Линь нахмурилась, всё еще не понимая серьезности момента. — Чжань-эр, встань немедленно и говори внятно. Из-за твоих соплей и воплей ничего не разобрать. Что ты устроил цирк на ровном месте?       — Он продал меня! Какому-то господину... за долги! — выкрикнул Сяо Чжань, задыхаясь.       Ли Шэнь дернулся, его лицо пошло пятнами.       — Линь-Линь, не слушай этого придурка. Переучился, видать, несет с утра какую-то ересь.       — Мам, я не лгу! — голос Сяо Чжаня сорвался на пронзительный визг. — Ему заплатили огромные деньги за то, чтобы он сделал мне татуировку! Чтобы пометить меня!       Мэй Линь застыла. Время словно замедлилось, густея, как смола. Она медленно перевела взгляд с бледного, содрогающегося сына на мужа.       — Какое тату?.. Какие деньги, А-Шэнь? О чем он говорит?       И тут Сяо Чжаня прошибло ледяным, мертвящим потом. Он увидел выражение её лица — искреннее, тупое замешательство. Он вдруг понял: мать не знала. Всё это время она была в полном неведении, ослепленная своей зависимостью и ложью Ли Шэня.       — Разве ты не знала? — выдохнул он, и его голос задрожал от нового, еще более острого ужаса. — Ты же сама справку для школы делала! Про геморрой... про воспаление...       — А-Шэнь сказал, что ты напоролся на швабру в салоне, когда убирал... что рана глубокая и тебе стыдно идти к чужим врачам, и он сам помог обработать... — Мэй Линь пошатнулась, хватаясь за дверной косяк. Её голос становился всё тише, пока не превратился в едва слышный шелест. — Он просил справку, чтобы ты отлежался...       Мир Сяо Чжаня окончательно рухнул, разлетевшись на мириады острых осколков. На обломках его веры в семью вспыхнула чистая, первобытная ярость.       — Ах ты ублюдок! — прокричал он, захлебываясь ненавистью и глядя на Ли Шэня. — Ты обманул и меня, и маму! Ты просто продал меня, как кусок мяса!       — Как ты меня назвал, щенок?! — Ли Шэнь взревел.       Он со всей силы, вкладывая всю свою злобу и страх разоблачения, толкнул пасынка в грудь. Сяо Чжань, не ожидавший такого рывка, отлетел назад. Глухой, тошнотворный стук затылка о деревянный косяк заполнил комнату. В глазах Сяо Чжаня на мгновение вспыхнули тысячи искр, реальность мигнула и погасла — он мешком осел на пол, затихая.              Мэй Линь с криком бросилась к сыну, падая перед ним на колени и пытаясь привести его в чувство. Но стоило ей обернуться к мужу, как её лицо, обычно покорное и забитое, исказилось от такой яростной боли, какой Ли Шэнь никогда в ней не видел. Годы терпения, прощенных побоев и бесконечных унижений сгорели в одну секунду в этом материнском пожаре.       — Как ты мог?.. — прошептала она, медленно поднимаясь на ноги. Её руки дрожали, но взгляд был прикован к Ли Шэню, как прицел. — Я терпела всё... Но это? Ты действительно взял за моего сына деньги?!       Ли Шэнь лишь осклабился, чувствуя свое абсолютное, грязное превосходство. Его больше не заботила маскировка — маски были сорваны, а деньги уже потрачены.       — О, проснулась мамочка-заступница? — выплюнул он, и в его голосе зазвучал неприкрытый яд. — А где ты была раньше, когда твой «золотой мальчик» горбатился в магазине? На чьи деньги ты покупала выпивку и свои таблетки, чтобы забыться? На чьи деньги ты ешь, пьешь и носишь это тряпье? Молчишь?!       Мэй Линь задохнулась от несправедливости, её губы задрожали, но Ли Шэнь продолжал вбивать гвозди в её совесть, наслаждаясь каждым ударом:       — Один богатей втюрился в твоего сынка. У него бзик — помечать своих любовников татуировками. Он заплатил мне целое состояние за право лишить твоего выскочку девственности. Хорошая сделка, разве нет? Теперь у нас будут деньги, Линь-Линь. Настоящие деньги!       — Ты продал его... — Мэй Линь задрожала всем телом, её голос превратился в надломленный шепот. — Ты продал нашего сына! Как проститутку! Как скотину на бойню!       — Поправочка: «твоего» сына! — рявкнул Ли Шэнь, и его лицо исказилось в злобной гримасе. — Сына твоего никчемного покойного мужа, за которого я годами выплачивал долги! Я купил ваше право на жизнь, и теперь я забираю долг. Так что закрой рот и не мешай взрослым делать дела. Внизу уже ждут парни.       Он грубо нагнулся, чтобы поднять бесчувственное, обмякшее тело Сяо Чжаня, и в этот момент Мэй Линь «отмерла». В ней проснулось что-то древнее, яростное, чего не могли вытравить ни годы унижений, ни алкоголь. Она бросилась на него с кулаками, впиваясь ногтями в его лицо, кусаясь и крича так, что, казалось, стены вот-вот рухнут:       — Не трогай его! Не смей! Он не вещь! Я убью тебя, слышишь?! Не отдам!       Ли Шэнь, не ожидавший такой бешеной прыти от обычно покорной жены, отбросил её в сторону, ударив кулаком в живот. Женщину скрутило, она осела на пол, судорожно хватая ртом воздух, а по лицу Ли Шэня потекла тонкая струйка крови из расцарапанной щеки.       — Тварь! — прошипел он, вытирая лицо рукавом.       Воспользовавшись заминкой, он потащил Сяо Чжаня, закинув его руку себе за шею, в коридор. Ему пришлось на секунду оставить парня на полу, прислонив к стене, чтобы дрожащими от ярости руками влезть в ботинки. Эта короткая пауза стала роковой.       Мэй Линь, ведомая инстинктом раненого зверя и превозмогая тупую боль в животе, метнулась на кухню. Её пальцы мертвой хваткой сомкнулись на рукояти тяжелого разделочного ножа. В два прыжка она оказалась в дверях коридора, преграждая путь к выходу. Её глаза, еще минуту назад затуманенные страхом, теперь горели холодным, безумным блеском.       — Ты его не вынесешь, — голос её стал пугающе спокойным, низким и твердым. — Сложишь голову прямо здесь, мразь.              Ли Шэнь замер, наполовину обутый, глядя на лезвие, блеснувшее в тусклом свете прихожей. В этот момент он впервые по-настоящему испугался женщины, которую привык считать своей тенью.       — Ты не заберешь его, — её голос стал пугающе тихим.       — Дура... Опусти нож. Посмотри на меня, Линь-Линь. Ты же любишь меня, правда? Ты не сделаешь этого. Опомнись!       — Отойди от моего сына.       В коридоре повисла мертвая тишина. Сяо Чжань начал приходить в себя. В голове гудело, словно по черепу били молотом. Он приоткрыл глаза и в ужасе замер, видя мать с ножом в руках.       — Брось его, дорогая, — медовым голосом заговорил Ли Шень. — Я не трону его, обещаю. Видишь, я его положил. Ну же?       — Ты лжешь! — выкрикнула она. — Если взял деньги — ты его не оставишь. Покажи их! Верни их тому мерзавцу!       — Да какая же ты упрямая баба!       Ли Шень резко рванул вперед, пытаясь перехватить её руку. Они сцепились в тесном коридоре, дыша друг другу в лицо, борясь за рукоять. Сяо Чжань, шатаясь, попытался подняться, и в этот момент воздух пронзил истошный крик.       Взрослые застыли, прижавшись друг к другу в каком-то жутком объятии. В дверь уже неистово стучали соседи, привлеченные шумом борьбы.       Сяо Чжань увидел первую каплю. Ярко-алая, густая, она упала на линолеум, затем еще одна.       — Мама? — прошептал он, дернув её за плечо.       Ли Шень медленно осел. Из его груди, прямо под ключицей, торчала черная рукоять. Пятно на рубашке расползалось с невероятной скоростью, становясь почти черным.       Мэй Линь разжала пальцы и отступила назад, глядя на свои ладони.       — Что я наделала?.. О боги, что я наделала?.. — повторяла она, глядя в остекленевшие глаза мужа.       События неслись мимо, словно кадры испорченной пленки. Сяо Чжань открыл дверь, повинуясь инстинкту. За порогом стоял гул — хриплый, переходящий с надрывного плача на животный вой. Мэй Линь была не в себе. Её пальцы, перепачканные чем-то липким и темным, дрожали, а взгляд блуждал по стенам, не находя опоры. Сяо Чжань пытался обнять её, удержать, успокоить, но мать превратилась в натянутую струну, которая вот-вот лопнет.       Соседи, эти вечные стражи чужих несчастий, не заставили себя ждать: вскоре узкий коридор заполнили резкие звуки сирены с улицы и суета людей в форме. Для кого-то это стало трагедией, для Сяо Чжаня — горьким освобождением, смешанным с ужасом. Ли Шэнь не выжил. Лезвие вошло глубоко, прямо в сердце, оборвав жизнь человека, который был демоном во плоти, но всё же — отцом для маленькой Айшань.       Весь день прошел в тумане допросов. Сяо Чжань сидел под лампами участка, отвечая на бесконечные «почему» и «как». Его отпустили только к вечеру — нужно было забрать сестру.       Малышка Айшань встретила его непривычно тихо. Она словно кожей чувствовала разлитую в воздухе беду и больше не звенела своим голоском-колокольчиком. Она даже обрадовалась, не увидев дома отца, а к отсутствию матери привыкла давно — ночные смены Мэй Линь были делом обычным.       Пока сестра возилась с игрушками, Сяо Чжань остервенело, до боли в суставах, вымывал пятно крови на линолеуме. Он тер его так, будто вместе с этим бурым следом мог стереть и само прошлое. Запах хлорки въедался в кожу, смешиваясь с металлическим привкусом страха. Завтра должны были прийти люди в строгих костюмах из соцслужб. Он прокручивал в голове слова, пытаясь подобрать объяснение для ребенка: как сказать ей, что она теперь такая же полусирота, как и он?       Пришедшие на следующий день женщины были вежливы, но холодны. Сяо Чжань по детской наивности выложил им всё: про пьяные дебоши матери, про тяжелую руку отчима, про то, как он сам бегал на подработки, чтобы купить сестре молоко. Он надеялся на сочувствие, но каждое его слово лишь забивало гвоздь в гроб их семьи. Учителя и воспитатели подтвердили: дети были предоставлены сами себе. Мэй Линь лишили родительских прав мгновенно.       В школе его встретили не сочувствием, а едким, ядовитым шепотом, который разлетался по коридорам быстрее, чем звонок на урок.       — Смотрите, это тот самый. У него мать зарезала отца прямо в коридоре на его глазах.       — Говорят, там вся семейка чокнутая. Яблоко от яблони… Ты видел его взгляд? Маньяк растет.       Сяо Чжань шел по коридору, глядя строго перед собой, сцепив зубы так, что сводило челюсти. Он больше не был просто тихим отличником. Теперь он был «сыном убийцы», «социальным отбросом». Его искренность на допросах, его желание быть честным обернулись против него: теперь в его личном деле черным по белому значилось, что он вырос в атмосфере хронического насилия и моральной деградации. Для общества, для учителей и даже для родителей его одноклассников он стал бракованным товаром, опасным элементом, от которого лучше держаться подальше.       Лежа ночью в пустой, пахнущей хлоркой квартире, он прокручивал события в голове. Его наполняла жгучая, почти физически ощутимая ненависть к Ли Шэню, к фатальной слабости матери, к этим обшарпанным стенам, которые видели его унижение.       Суд был скорым, стерильным и безжалостным. Государственный адвокат, сутулый мужчина с бесцветными глазами и уставшим лицом, лишь формально перелистывал бумаги, то и дело поглядывая на часы. Защищать «пьющую женщину с ножом» было для него скучной рутиной.       — Учитывая тяжесть содеянного, — чеканил судья, и каждое слово гулко падало в зале заседаний, как надгробная плита, — и отсутствие веских доказательств непосредственной угрозы жизни в момент нанесения удара… Мэй Линь приговаривается к десяти годам лишения свободы в колонии строгого режима.       Десять лет. Срок, который для пятнадцатилетнего подростка казался вечностью, а для трехлетней Айшань — всей её будущей жизнью.       В глазах матери, стоявшей за стеклом в клетке для подсудимых, Сяо Чжань увидел не раскаяние и даже не мольбу о прощении. Там была пустота. Бездонная, черная дыра. Она не смотрела на сына, не искала его поддержки. Она смотрела сквозь него, туда, где её жизнь уже закончилась, оставив его один на один с обломками их мира и татуировкой на коже, которая теперь пульсировала в такт его разбитому сердцу.              Все случилось в коридоре управления социальной опеки. Сяо Чжань крепко держал Айшань за руку, когда к ним подошли две женщины. Воздух в коридоре был тяжелым, спертым, пропитанным запахом дешевого хлора.       — Сяо Чжань, — произнесла та, что постарше, чье лицо напоминало застывшую гипсовую маску. — Ты уже взрослый мальчик, почти мужчина. Тебе нужно ехать в центр для подростков в северном районе. Там есть школа, у тебя появятся друзья. Ты сможешь получить профессию, встать на ноги.       — А Айшань? — его голос сорвался на едва слышный шепот, а сердце забилось в самом горле.       — Девочка слишком мала. Ей нужен совсем другой уход, специализированный, — женщина коротко кивнула помощнице. Та, не медля ни секунды, мягко, но профессионально-решительно потянула ребенка за плечо.       — Нет! — Айшань вскрикнула, её глаза расширились от первобытного ужаса. Она всё поняла. Её маленькие пальчики судорожно вцепились в рукав куртки брата. — Чжань-гэ! Гэ-гэ, не отдавай!       — Куда вы её везете? Скажите адрес! Я имею право знать! — Сяо Чжань рванулся вперед, но дорогу ему мгновенно преградил массивный охранник, чья ладонь легла ему на грудь, как бетонная плита.       — Информация о распределении малолетних детей является закрытой в интересах их же безопасности, — холодно, словно зачитывая параграф инструкции, отрезала чиновница. — Ты — несовершеннолетний, у тебя нет прав опекуна. Ты сам — подопечный государства. Поэтому попрощайся. Так будет лучше для неё.       Он вырвался, подбежал к сестре и ухватился за её крошечную, дрожащую ручку. Но его пальцы грубо разжали силой. Сяо Чжань метался, кричал, пытаясь прорваться сквозь живой щит из равнодушных людей в форме, но его оттащили в сторону.       Последнее, что он видел — маленькие красные сандалики сестры, нелепо мелькающие в воздухе, пока её уносили, и тяжелую дубовую дверь, которая медленно закрывалась, отсекая его от единственного любимого человека. Её надрывный, захлебывающийся плач внезапно оборвался, когда замок щелкнул.       Мир погрузился в абсолютную, мертвую тишину. Сяо Чжань остался стоять посреди коридора — пустой, выпотрошенный, с мерзкой татуировкой и осознанием того, что теперь он действительно никто.