Цветок персика

      Сяо Чжань       Приют встретил Сяо Чжаня запахом дешевого мыла и казенной, переваренной еды. Это место было холоднее и теснее, чем их старая квартира, но в этой тесноте парадоксальным образом нашлось место для странного, горького облегчения. Здесь, среди облупленных стен общей спальни, которую он делил еще с пятью подростками, его никто не знал.       Исчезли липкие взгляды соседей и ядовитый шепот за спиной. В приюте он был просто одним из многих — очередным номером в папке социального работника, мальчиком с печальными глазами, чье прошлое здесь никого не интересовало. У каждого в этой комнате была своя бездна за плечами, и чужая боль была здесь слишком привычным товаром, чтобы обращать на неё внимание.       По ночам, когда комната наполнялась неровным дыханием и тихим храпом спящих ребят, Сяо Чжань лежал, глядя в серый потолок, и думал о матери. Ему не позволили даже короткого свидания перед ее отправкой в колонию. Странно, но теперь, в этой вынужденной разлуке, он отчетливо понял: тот отчаянный, неумелый удар ножом в тесном коридоре был её последним, уродливым, но единственно возможным проявлением любви.       Она уничтожила демона, который терзал их годами, и ценой собственной свободы купила сыну шанс на жизнь без страха перед Ли Шэнем. Пусть эта любовь была искалеченной и пропитанной спиртом, как и сама Мэй Линь, но она была единственным подлинным чувством, которое у него осталось от дома.              Новая жизнь постепенно затягивала его, как болото. Появились приятели — такие же «осколки» разбитых семей, которые понимали его без слов, по одному лишь взгляду на разбитые костяшки или опущенные плечи. Учителя в центре, стараясь быть милосердными, часто повторяли одну и ту же мантру:       — Сяо Чжань, не изводи себя. Твоя сестра маленькая и, судя по твоим рассказам, красивая... Такие дети не задерживаются в приютах. Её быстро удочерят, у неё будут любящие родители, хороший дом, игрушки. Ей будет так лучше.       Эти слова должны были дарить надежду, но они лишь выжигали внутри новую пустоту.       «Ей будет так лучше», — повторял он про себя, глядя в окно на старый, заросший двор центра.       Может, это и была высшая форма любви? Позволить ей забыть его лицо, забыть запах крови на линолеуме и хриплые крики Ли Шеня. Позволить ей вырасти в мире, где её не будут звать «сестрой выродка» или «дочерью убийцы». Где она сможет смеяться, не оглядываясь на дверь. Но от мысли, что он навсегда вычеркнут из её будущего, что она больше никогда не вложит свою крошечную, доверчивую ладошку в его руку, становилось мучительно горько. Она была единственным существом на земле, любившим его безусловно, просто за то, что он — её гэ-гэ, её защитник, её весь мир.       А теперь между ними выросла стена, которую невозможно было пробить ни мольбами, ни слезами — стена из законов, адресов под грифом «секретно» и чужих фамилий.       Сяо Чжань сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Если мир решил их разделить, он примет вызов. Он станет частью этого жестокого мира, добьется силы, денег, власти — всего, что позволит ему снести эту стену. И когда-нибудь — пусть через десять, двадцать лет — он найдет её. Даже если она его не узнает. Он просто должен будет убедиться, что она в безопасности.              Время в приюте летело, обтачивая Сяо Чжаня, словно речная вода — камень. Из испуганного, затравленного мальчика он постепенно превращался в юношу, чья внешность начинала невольно привлекать взгляды. В его чертах проступила та самая аристократичная хрупкость, которую когда-то разглядел наметанный глаз «молодого господина», но внутри всё еще жил тот самый ребенок, привыкший замирать и прятаться при каждом резком звуке.       Учеба стала для него единственным надежным спасательным кругом. В мире математических формул и четких иероглифов всё было логично и подчинялось строгим правилам — в отличие от жизни, которая без предупреждения ударила его под дых. Учителя не могли нарадоваться на прилежного ученика, который никогда не нарушал дисциплину и сдавал работы раньше срока.       Для руководства приюта Сяо Чжань быстро стал «витриной»: его с гордостью отправляли на городские олимпиады и конкурсы каллиграфии. Он был идеальным примером для отчетов перед спонсорами и чиновниками. «Посмотрите, — говорили их лицемерные улыбки на благотворительных вечерах, — даже из таких социальных низов, из семей убийц, мы растим настоящие таланты».       Сяо Чжань не возражал. Он рано понял правила этой игры: будь полезным, и тебя оставят в покое. Но пока другие ребята по вечерам тягали ржавое железо в душном старом спортзале, выплескивая агрессию и соревнуясь, у кого быстрее проступят бицепсы, он уходил на небольшой стадион.       Ему не хотелось «расти вширь» или становиться грубой силой. Бег давал ему кратковременное, но острое чувство свободы — возможность оставить все гнетущие мысли позади, слыша только бешеный пульс в ушах и свист ветра. А когда ноги отказывались бежать, он уходил в дальний угол библиотеки и брался за простой карандаш.       В его тетрадке оживали горы, подернутые призрачным туманом, вымышленные города и тонкие, изящные силуэты, в которых он подсознательно искал черты Айшань или тени из своего прошлого. У него не осталось ни единой фотографии сестры, он по памяти рисовал ее портрет, лишь бы не забыть. Память это все, что осталось от прежней жизни.       Его пальцы, длинные и изящные, были созданы для кисти и чертежного пера, а не для тяжелых гантелей. В этой утонченности была его тихая, скрытая сила, которую сверстники по глупости принимали за слабость. Они не понимали, что пока они тренируют мышцы, он тренирует волю и память — то, что однажды поможет ему вырваться из этого круга.              Девчонки из центра заглядывались на него, обсуждая вполголоса в столовой или на переменах. В Сяо Чжане была какая-то необъяснимая хрупкая красота, которая выделяла его среди грубоватых сверстников, словно изящный фарфор среди глиняных черепков. Однако сам он лишь сильнее терялся под их пристальным вниманием, инстинктивно стараясь стать еще незаметнее.       Первый поцелуй случился в подсобке актового зала, пахнущей пылью и старыми декорациями. Это было странное, головокружительное мгновение, когда мир на секунду замер, а сердце, казалось, решило пробить грудную клетку. Но сказка длилась недолго — ровно столько, сколько нужно было для утоления девичьего любопытства. Спустя неделю та самая девчонка уже вовсю смеялась над шутками парня из параллельного класса — невысокого, коренастого, с литыми мышцами и наглым, собственническим взглядом.       — Ты слишком застенчивый, Чжань-Чжань, — бросила она напоследок, даже не обернувшись. — С тобой скучно. Ты как картина в музее: красиво, но не потрогаешь. А мне нужен кто-то живой.       Эти слова ударили по самолюбию больнее, чем любой кулак в приютской драке. Его неуверенность, и без того глубокая, как колодец без дна, просела еще ниже. В памяти услужливым, болезненным эхом всплыл голос матери из того времени, когда она еще была трезвой: «Сяо Чжань, ты слишком стеснительный! Нужно быть посмелее, иначе ничего не добьешься в этой жизни!»       Он стоял на заднем дворе, глядя на свои длинные пальцы, испачканные графитом и красками, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Как можно «стать смелее» по приказу? Как обрести уверенность, если всё, что ты любил, у тебя отобрали силой, а то, чем ты являешься, кажется миру «недостаточным», слишком мягким, слишком «картинным»?       Сяо Чжань еще не знал, что именно эта его «неправильность», эта тонкая, вибрирующая натура и аристократизм движений станут его главным оружием и проклятием в будущем. Но пока он просто стоял в тени старого забора, не понимая, чем он плох и почему мир требует от него быть кем-то другим.              День своего восемнадцатилетия Сяо Чжань не праздновал. Для него этот порог не был праздником — это был прыжок в ледяную воду без страховки. Он стоял перед дверью их старой квартиры с тяжелым конвертом в руках, в котором лежали документы и результаты успешно сданного гаокао. Баллы были блестящими, они открывали ему двери на факультет дизайна интерьера, о котором он мечтал долгие ночи в приюте. Но долгожданную радость душил липкий, парализующий страх перед будущим.       Когда он сорвал казенную печать и вошел внутрь, его встретил запах застоявшейся пыли, старого табака и призраков прошлого. Квартира казалась намного меньше, чем в его детских воспоминаниях — потолки ниже, а стены ближе. Из почтового ящика он вытащил стопку неоплаченных квитанций, накопившихся за годы его отсутствия. Его первый «привет» от взрослого мира: сумма внизу чека была такой огромной, что парень схватился за голову. У него не было таких денег. У него вообще ничего не было, кроме этих стен.       Он прошел в свою комнату. Здесь всё осталось нетронутым: на стене всё еще висел его старый, пожелтевший рисунок — Айшань в образе принцессы, нарисованный дешевыми карандашами. Глядя на него, Сяо Чжань кожей почувствовал: он не сможет здесь жить. Каждая трещина на потолке напоминала о криках матери, каждый скрип половицы в коридоре — о тяжелых шагах Ли Шэня. Эта квартира была пропитана болью.       — Я продам её, — прошептал он в звенящую пустоту, и его голос показался ему чужим.       Сначала он не знал, за какую ниточку тянуть, но потом ноги сами привели его к старой знакомой — хозяйке небольшого продуктового магазина, где он когда-то тайком подрабатывал в юности. Женщина всплеснула руками, с трудом узнав в этом высоком парне того щуплого подростка с испуганными глазами.       Они долго сидели на заднем крыльце среди пустых ящиков. Сяо Чжань, впервые за долгое время доверившись кому-то, рассказал про приют, про тюремный срок матери и про то, как его разлучили с сестрой. Женщина лишь горестно вздыхала, качая головой — тяжелая судьба выпала на долю мальчишки. На прощание она сунула ему в руку помятую визитку.       — Позвони господину Чэню. Он юрист, помогает малоимущим, таким как мы, когда закон поворачивается спиной. Скажи, что от меня.       Господин Чэнь оказался человеком дела. Он сразу согласился с Сяо Чжанем: старую квартиру нужно продавать немедленно. Прошлые долги за коммунальные услуги росли как снежный ком.       Мужчина проявил неожиданное сострадание: он сам подготовил все бумаги, организовал запросы в тюрьму к Мэй Линь.       Это было сложное, но необходимое решение. Поездка в тюрьму к матери стала для Сяо Чжаня самым тяжелым испытанием. Видеть Мэй Линь в серой робе, постаревшую, с поредевшими волосами и пугающе тихую, было невыносимо больно. Но она не спорила. Она лишь молча, дрожащей рукой подписала бумаги на продажу. В её глазах не было ни упрека, ни надежды — она понимала, что эта квартира была его единственным шансом не пойти ко дну в огромном городе, который не прощает слабости.       Юрист также помог найти и покупателя.       Но самым ценным стал его совет на будущее:       — Послушай, Сяо Чжань, — сказал юрист, — Ты поступил в университет, там тебе дадут место в общежитии. На вырученные деньги выплатишь долги и купишь квартиру попроще. Но в этой новой квартире не живи. Сдавай её. Так ты сможешь не просто выжить, а накопить хоть какой-то капитал. Это твой единственный шанс зацепиться за жизнь в этом городе.              Через три месяца Сяо Чжань закрыл сделку. Двухкомнатная квартира с её кровавой историей отошла чужим людям. Так он выплатил все долги за неуплату по коммуналке. На окраине города, в старом бетонном муравейнике, он купил крошечную студию — «конуру», как называли её риелторы. Зато там было чисто и там не было ужасного прошлого.       Дальше был самый сложный шаг. Сяо Чжань обратился в социальную службу. Теперь он имел право стать опекуном для младшей сестры. Квартира у него была, долги были выплачены, а поступление на бюджет давало хоть какую-то стабильность в виде государственной стипендии. Он подготовил каждую справку, выверил каждый документ и с робкой надеждой отправился в инстанцию, которая должна была вернуть ему семью.              Каким же страшным шоком для него стало сухое извещение: Ли Айшань два года назад была усыновлена.       Он опоздал. Сяо Чжань нашел тот самый приют, он буквально оббивал пороги, умолял, плакал, требовал поднять архивы. Но ответ везде был один и тот же, холодный и окончательный: закон защищает тайну усыновления. Биологические связи аннулированы. Юридически — они больше никто друг другу.       — Как же так? — голос Сяо Чжаня дрожал, когда он в очередной раз стоял в кабинете директора приюта. — Я же обещал ей... Я обещал сестренке, что заберу её!       Директор, грузный мужчина с усталыми глазами, даже не поднял головы от бумаг:       — Увы, я ничем не могу вам помочь. Живи дальше, парень. Твоя сестра теперь в полноценной семье. Неужели ты всерьез думаешь, что ей с тобой — нищим студентом со стипендией — будет лучше, чем с обеспеченными родителями?       — Лучше! — выкрикнул Сяо Чжань, сжимая кулаки до белых костяшек. — Потому что мы родные люди! Мы единственные, кто есть друг у друга!       Директор, держа в руках папку с делом Ли Айшань, медленно поднял взгляд и горько ухмыльнулся:       — Родные люди — не всегда самый лучший выбор, судя по вашей истории, молодой человек.       Сяо Чжань закусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови. Ему нечего было ответить на этот ядовитый укол. Он покинул здание приюта с абсолютно разбитыми надеждами. Он не сдержал главную клятву своей жизни. И в тот момент он не знал, как сможет когда-нибудь себя за это простить.              Разочарованный и совершенно опустошенный, Сяо Чжань вернулся к господину Чэню. В кабинете пахло свежим заваренным чаем, но даже этот привычный уют не мог заглушить горечь поражения. Сяо Чжань сбивчиво рассказал о провальной попытке отыскать сестру в приюте и о стене, в которую уперся из-за закона о тайне усыновления.       — Не отчаивайся, мальчик! — господин Чэнь сочувственно положил руку ему на плечо. — В Китае существует масштабная государственная база данных ДНК. Её создали в основном для борьбы с похищением детей, но существуют и крупные частные платформы, которые работают по всему миру.       — И чем мне это поможет? — не понимал Сяо Чжань, вытирая глаза. — Она ведь маленькая, она может даже не помнить моего имени.       — Ты можешь сам сдать тест ДНК и внести свои данные в базу, — терпеливо объяснил старик. — Если твоя сестра, став взрослой, тоже захочет найти родных и решит сдать тест, система мгновенно выдаст совпадение. Где бы она ни была.       Сяо Чжань замер. Эта мысль — что сестра сама когда-нибудь захочет его найти — заставила его сердце забиться чаще.       — Шанс мизерный, но я попробую, — он впервые за день слабо улыбнулся. — Спасибо вам за всё, господин Чэнь.              На оставшиеся мизерные деньги он купил подержанный ноутбук для графики — потертый, но достаточно мощный, чтобы тянуть учебные программы. Приведя квартирку в порядок и вымыв её до блеска, Сяо Чжань расклеил объявления о сдаче. Удача, которая годами обходила его стороной, наконец улыбнулась: уже в первую неделю нашлись желающие заселиться. Глядя на первый аванс, зажатый в руке, он впервые за долгое время почувствовал не страх, а твердую почву под ногами. Хоть что-то в этой жизни начало получаться. Он решил одну часть денег оставлять себе на существование, а вторую откладывать. Сяо Чжань открыл счет для сестры, веря, что когда-нибудь эти деньги, хоть и небольшие, достанутся ей.       В день заезда в общежитие университета он чувствовал себя странно. Пока его однокурсники прощались с родителями, помогавшими тащить чемоданы, Сяо Чжань нес свою жизнь в одном небольшом рюкзаке.              Он выбрал «Дизайн интерьера» не просто так. Он хотел научиться строить пространства, в которых люди чувствовали бы себя в безопасности. Пространства, в которых стены не хранят ужас.       Теперь он был по-настоящему свободен. Свободен от приюта, от тени отчима. Но, засыпая на узкой кровати в общаге, он всё равно считал дни. До выхода матери оставалось еще семь лет. До встречи с сестрой — целая жизнь, которую ему предстояло построить с нуля.       Смотреть, как одногруппники по выходным уезжают домой, как готовят подарки родным на Китайский новый год и хвастаются красными конвертами, было тяжело и болезненно. Сяо Чжань им завидовал. Он тоже мечтал о семье, о большом накрытом столе с множеством блюд, где бы его обнимали и звали попробовать что-нибудь вкусненькое. Оставалось лишь убеждать себя, что и у него когда-нибудь всё это будет. Пусть его лишили семейного тепла в детстве, он знал: он сможет создать его сам. У него обязательно будут и своя семья, и настоящий уют.       Сяо Чжань решил, что оставит все в прошлом. Впереди его ждало светлое будущее — мир чертежей, графики и чистого искусства.       Тот факт, что за пару лет студенческой жизни он так и остался девственником, его ничуть не смущал. Перед однокурсниками он легко оправдывал это учебой и вечной занятостью, а самому себе твердил, что просто еще не встретил «ту самую», что заставит его сердце пропустить удар.       Университетская жизнь текла размеренно, пока на репетиции конкурса талантов в актовый зал не ворвался хаос. Ван Ибо не просто вошел — он заполнил собой всё пространство. Его голубые волосы казались инородным телом в строгих академических стенах, а дикий, искренний смех резал тишину, как скальпель.       Сяо Чжань замер тогда с микрофоном в руке. Его лучший друг шептал рядом:       — Ну и придурок... Патлы синие, уши в железе, ведет себя как рок-звезда из дешевого клипа. И что девчонки в нем нашли?       Сяо Чжань промолчал, потому что его собственное сердце предательски забилось. Он не просто понимал девчонок — он чувствовал то же самое. Это было как озарение, пугающее и освобождающее одновременно. Все годы «целомудрия», все оправдания учебой и отсутствием «той самой» рассыпались в прах. Дело было не в девушках. Никогда не было.       Его взгляд, привыкший подмечать детали в дизайне интерьера, теперь стал одержим одной целью. Он смотрел на мочки ушей Ибо, усеянные металлом, и ловил себя на почти физической жажде коснуться их губами и поцеловать, почувствовать холод металла и тепло чужой кожи.       Он наблюдал, как этот парень танцует — резко, ломано, подчиняя себе ритм. Первокурсник Ван Ибо был воплощением всего, чего Сяо Чжань себе не позволял: свободы, дерзости, права быть «неправильным».       Его странный смех вызывал у Сяо Чжаня невольную, почти болезненную улыбку. Как только Сяо Чжань признался себе в этих желаниях, его будто ударило током: до него наконец-то дошло. Он — гей.       Пока шли репетиции — сначала к конкурсу, потом к концерту — Сяо Чжань не сводил с парня глаз. Он разузнал про него всё: Ибо учился на айтишника, был младше на два года, жил в соседней общаге, обожал танцевать, гонять на скейте, слушать громкую музыку и вообще был нарасхват, меняя девушек как перчатки.       Но Сяо Чжань, обычно такой рассудительный, просто проигнорировал здравый смысл. Он влюбился — безнадежно и по-дурацки, как герой тех самых романтических фильмов, над которыми раньше посмеивался.       Он еще недавно поражался выражению, что девушки любят «плохих парней», а теперь сам ничем от них не отличался. Такой же по-дурацки влюбленный, завороженно смотрящий вслед самому неподходящему человеку в этом кампусе.              Вскоре Сяо Чжань стал замечать ответные шаги и со стороны Ван Ибо. Его взгляды задерживались на нем самом чуть дольше обычного, а в случайных касаниях во время репетиций сквозило нечто большее, чем просто товарищеская вежливость. «Неужели би?» — Сяо Чжань не верил своему счастью, боясь спугнуть это хрупкое, как первый лед, предчувствие взаимности.       Первое свидание прошло в парке возле рампы, где в воздухе витал запах нагретого асфальта и свободы. Ибо, светясь азартом, показал десятки трюков, летая над бетоном со своими небесно-голубыми волосами. Он даже пытался научить Сяо Чжаня просто стоять на доске. Но Сяо Чжань, обычно грациозный и точный в движениях, здесь оказался абсолютно «деревянным»: он падал, смешно размахивал руками и спотыкался на ровном месте. Но вместо стыда он чувствовал легкость — он весело смеялся над своей неуклюжестью, и этот искренний смех, кажется, окончательно покорил Ван Ибо.       Да, Сяо Чжань кожей чувствовал, что нравится. Это читалось в том, как Ибо придерживал его за талию, страхуя от падения, как заглядывал в глаза. Из парка они возвращались, переплетя пальцы — рука в руке.       Внутри у Сяо Чжаня всё буквально пищало от восторга. А когда дело дошло до первого поцелуя — сладкого, нежного, пахнущего мятой и ночной прохладой, — он окончательно потерял связь с землей.       Как истинный мечтатель, Сяо Чжань уже вовсю прорисовывал в воображении их совместное будущее. Он уже рисовал в воображении их общую жизнь. Как дизайнер, он видел всё в мельчайших деталях: вот здесь, в его новой квартирке, будет стоять миска для кошки (или всё-таки собаки?), вот тут они поставят большой монитор для Ибо, а на стене будут висеть картины Сяо Чжаня. Он планировал их совместные прогулки, походы в кино на последние ряды, путешествия к морю и праздники...       Сяо Чжань представлял, как они поедут к родителям Ибо на китайский Новый год, как будут путешествовать...       На мгновение он запнулся на мысли о «праздниках у родителей». Перед глазами всплыло лицо матери в серой робе и холодная улыбка покойного отчима. Но он тут же тряхнул головой, отгоняя тени. Он заслужил это счастье. Он выстроит этот идеальный мир с Ибо, кирпичик за кирпичиком, и никакое прошлое не сможет его разрушить.       Он был так счастлив, что напрочь забыл одну вещь. Светлое будущее, которое он строил в своей голове, опиралось на человека, который привык «менять всё как перчатки».              В ту ночь Сяо Чжань старался быть идеальным. Он выдраил комнату в общежитии до неестественного блеска, выпросил соседа задержаться у девушки, чтобы остаться одному, расставил закуски и выбрал фильм, который должен был стать лишь неброским фоном для их сближения. Он чувствовал себя как на пороге храма, готовый принести в жертву всё своё одиночество ради этой близости. Единственное, что жгло изнутри — это татуировка. Он гадал, как Ибо отреагирует на персиковые цветы в интимном месте, но потом вспоминал его солнечную улыбку и успокаивал себя: Ибо поймет, не станет допрашивать. Ибо будет просто любить.       Но реальность ворвалась грубо, по-мальчишески бесцеремонно.       Когда Ван Ибо буднично, между глотком дешевого вина и жадными, нетерпеливыми поцелуями, поставил его перед фактом, что Сяо Чжаню отведена роль актива, мир внутри парня пошатнулся. В его хрупких мечтах всё было иначе — он хотел быть защищенным, хотел, чтобы его вели, хотел наконец-то спрятаться за чьей-то спиной. Но страх показаться «недостаточно мужчиной» или «неопытным парнем» парализовал волю. Он ведь был старше, он был «гэ-гэ», и он позорно промолчал о своей девственности.       Всё пошло прахом в считанные минуты. Тело, скованное стрессом, ложными ожиданиями и старыми травмами, отказалось повиноваться. Стыд обжигал изнутри сильнее любого вина. Испуганные глаза Сяо Чжаня, его неуклюжие, робкие движения и, наконец, жалобы Ибо на боль и дискомфорт слились в один кошмарный гул. От всего этого у Сяо Чжаня просто пропало желание.       Ледяной душ обвинений ударил наотмашь.       — Ты вообще хоть что-то умеешь? — слова Ибо, брошенные в запале разочарования, резали больнее скальпеля. — Черт, Чжань-гэ, ты как бревно. Я думал, ты... а ты даже не знаешь, что делать? Я думал, ты меня хочешь, а у тебя даже не стоит!       Сяо Чжань растерялся. Он сидел на краю кровати, судорожно натягивая на себя одеяло, чтобы скрыть и дрожь, и ту самую татуировку, которую Ибо в этой суете даже не заметил. Ему хотелось закричать, что это его первый раз, что он боится. Но вместо этого он просто молчал, чувствуя, как выстроенный в мечтах карточный домик с кошкой и прогулками за ручку рушится под тяжестью обычного эгоизма.              В ту ночь Сяо Чжань потерял не просто парня. Он потерял хрупкую, едва зародившуюся веру в то, что он вообще имеет право быть любимым.       Поспешный, полный раздражения уход Ван Ибо и его последующая холодная жестокость в университетских коридорах стали финальными гвоздями в крышку гроба его юности. Ибо не хотел слушать сбивчивых оправданий. Ему были неинтересны признания в девственности или рассказы о внутреннем раздрае. Для него это было лишь «неудачное свидание» с «неудачным партнером», досадная осечка, которую проще забыть. Для Сяо Чжаня же это стало крахом всей его новой, с таким трудом выстроенной вселенной.       Жизнь не остановилась, но она окончательно потеряла вкус, цвет и смысл. Бессонница — та самая, серая и удушливая, что мучила его после ареста матери — вернулась с новой силой. Проекты по дизайну, которые раньше казались окном в светлое будущее, теперь выглядели как бессмысленные нагромождения мертвых линий. Сяо Чжань загнался в такую глухую внутреннюю изоляцию, что даже случайные знакомые начали замечать его серую кожу, ввалившиеся щеки и пустой, подернутый пеплом взгляд.       Он поставил на своей сексуальности жирный, болезненный крест. В его сознании, как паразит, поселилась и окрепла ядовитая мысль: «Со мной что-то не так. Я бракованный во всём — от семейного древа до постели».       Только поддержка тех немногих верных друзей, что остались с ним со времен приюта, помогла ему не бросить учебу. Они буквально за шиворот вытаскивали его на свет, заставляя дышать и имитировать нормальную жизнь. Он перестал искать встреч с Ван Ибо. Теперь он мастерски вычислял маршруты, обходя за версту те места, где мог услышать танцевальные биты или звонкий, теперь уже совершенно чужой и колючий смех.