Цветок персика

             Сяо Чжань       Сяо Чжань снова спрятался в свою «раковину», словно улитка, чьи нежные усики обожгло соленой водой. Его чувства, так и не успев расцвести, завяли, как бутон дикого щавеля, прибитый ранним морозом. Избегать Ван Ибо оказалось на удивление легко — казалось, тот принял точно такое же решение, и их пути больше не пересекались, словно они жили в разных измерениях, а не учились в одном универе.       На четвертом курсе жизнь Сяо Чжаня неожиданно сделала крутой поворот. Куратор, мудрая женщина, давно заметившая его тихий, но обжигающий талант, предложила подготовить работы для серьезной выставки. Сяо Чжань рисовал всегда: помимо сухих учебных эскизов интерьеров, он заполнял холсты живыми городскими пейзажами. В этих картинах была душа — в каждом мазке, изображающем капли дождя на асфальте или игру света в окнах старых многоэтажек. Женщина была уверена: эти работы должны видеть не только стены общежития.       Университетская выставка имела ошеломительный успех. Несколько работ даже отобрали для городского музея. Для Сяо Чжаня это стало спасением — наконец-то в его жизни появилось что-то, приносящее искреннюю радость, не требующее оправданий и не причиняющее боли.       А затем в истории появился таинственный меценат. Неизвестный спонсор не просто выкупил его картины, но и полностью профинансировал персональную выставку в центральном музее. Сяо Чжань был потрясен до глубины души: представители музея лишь разводили руками, повторяя, что финансовый вопрос закрыт, страховка оплачена и всё готово к торжественному открытию.       Впервые в жизни судьба была к нему так безгранично щедра. На открытие он пришел в своей лучшей белой рубашке, которая подчеркивала его болезненную, но благородную бледность. Пригласил друзей и куратора. Вечер прошел безупречно. К нему подходили незнакомые люди, восхищались его «особым видением», спрашивали о планах на будущее. Сяо Чжань не переставал улыбаться — казалось, сияние его глаз могло затмить само солнце.       Он наконец-то почувствовал себя не «сыном убийцы» и не «бракованным товаром», а Творцом.              Когда вечер уже подходил к концу и зал музея погрузился в уютные сумерки, к нему подошел мужчина. Он выглядел так, словно сошел со страниц глянцевого журнала: безупречный крой костюма, галантные манеры и та властная, притягательная внешность, которая заставляет людей невольно расступаться. Его звали Хуан Сяомин.       Он покорил Сяо Чжаня мгновенно. Сяомин обладал редким даром вести беседу так легко, словно они были знакомы вечно, а его глубокие познания в искусстве и тонкие замечания о свете на картинах вызывали искреннее восхищение. Выставка завершилась приглашением на ужин в роскошном ресторане с панорамой на город.       Сяо Чжань поначалу дико стеснялся — он чувствовал себя самозванцем в окружении хрусталя и серебра, боясь совершить оплошность или перепутать приборы. Но спутник был на редкость терпелив и тактичен. Казалось, во всем мире его не интересует ничего и никто, кроме Сяо Чжаня. Эта тотальная, почти гипнотическая вовлеченность подкупала. Юноша уже и забыл, когда в последний раз чувствовал столько искреннего, бережного внимания к своей персоне. После грубости Ибо это было как целебный бальзам на открытую рану.       Спустя неделю они встретились снова — на этот раз на закрытом показе частной коллекции старинных деревянных статуэток. Сяо Чжань был в восторге от изящества резьбы и тишины галереи. И снова вечер закончился в ресторане, где Сяомин, мягко улыбаясь над бокалом дорогого вина, наконец признался: именно он был тем самым анонимным спонсором, который поверил в его талант.       Сяо Чжань не знал, как выразить свою благодарность. Его горло перехватило от избытка чувств. Эта встреча открывала перед ним двери, о которых он раньше не смел и мечтать: новые знакомства, признание критиков и, возможно, то самое блестящее будущее, где он больше не будет «сыном убийцы». Он видел в Сяомине своего ангела-хранителя, мудрого покровителя, который разглядел в нем не только художника, но и человека.              Постепенно их знакомство переросло в нечто большее, но Сяо Чжань не спешил открывать своё сердце. Между ними пролегала не просто пропасть в одиннадцать лет разницы, но и невидимая, но прочная стена социальных статусов.       Хуан Сяомин казался воплощением совершенства: выходец из влиятельной и состоятельной семьи, успешный бизнесмен в сфере IT. Он выглядел как идеальный жених с обложки глянцевого журнала — безупречный, уверенный, недосягаемый. Сяо Чжань же на его фоне чувствовал себя лишь тенью. Полусирота с тяжелым прошлым, выросший в приюте; сын женщины, отбывавшей срок в тюрьме; брат сестры, чей след давно затерялся в системе.       «Что я могу ему предложить?» — этот вопрос преследовал его по пятам, как навязчивая мелодия. Ответ казался очевидным: ничего, кроме своей изломанной биографии и таланта, который сам же Сяомин и вывел в свет.       Однако у Сяомина, похоже, было иное мнение. Его чувства стали очевидны почти сразу. В каждом жесте сквозила нескрываемая, почти благоговейная нежность: то, как он подавал руку, как мимолетно касался плеча или осторожно заправлял выбившуюся прядь волос Сяо Чжаня за ухо. Его взгляд, внимательный и обволакивающий, не оставлял сомнений — этот мужчина был очарован по-настоящему. Он смотрел на студента не как на партнера, а как на редчайшее сокровище, которое он наконец-то нашел.       Но вместо того чтобы радоваться этому обожанию, Сяо Чжань терялся. Прошлый неудачный опыт с Ван Ибо стал для него ядом, который продолжал действовать, отравляя любую попытку сближения. Страх снова совершить ошибку, оказаться «недостаточным» или «бракованным», сковывал его по рукам и ногам. Он до дрожи боялся, что рано или поздно Сяомин заглянет за фасад красивого художника и увидит там лишь пустоту и шрамы. Он боялся разочаровать этого потрясающего человека — точно так же, как когда-то, по его собственному убеждению, он разочаровал Ибо своей неумелостью.              Когда четвертый курс остался позади, Сяомин предложил Сяо Чжаню оставить городскую суету и отправиться к морю. Для Сяо Чжаня, который за всю жизнь ни разу не покидал пределов родного города, это предложение звучало почти нереально. Ошеломленный, он поддался внутреннему порыву и согласился. В глубине души он понимал, к чему ведет этот шаг, но впервые в жизни ему отчаянно хотелось почувствовать себя достойным роскоши, внимания и отдыха.       Неделя на лазурном побережье острова Хайнань стала для него настоящей сказкой. Именно там, вдали от всех, случилась их первая близость.       Сяомин оказался удивительно чутким и нежным любовником. Он открыл Сяо Чжаню мир, в котором секс между мужчинами был актом глубокой привязанности, а не чем-то постыдным или пугающим. Все страхи, которые Сяо Чжань взращивал в себе месяцами, рассыпались в прах. Он чувствовал себя желанным. Влюбленность кружила голову, а дорогие подарки и внимание Сяомина льстили изголодавшемуся по теплу самолюбию.              Но самым важным стало то, как спокойно Сяомин отнесся к его тайне — «позорной» татуировке. Мужчина не стал допытываться и требовать объяснений.       — Ты даже не спросишь, откуда она? — тихо спросил Сяо Чжань, когда скрывать отметину стало уже невозможно.       — Ты сам расскажешь, когда будешь готов. Я подожду, — просто ответил Сяомин, глядя ему в глаза. — Если бы за этой татуировкой стояла приятная история, ты бы сам рассказал.       Сяо Чжань промолчал. Возразить было нечего — Сяомин, как и всегда, видел его насквозь.       — Спасибо, что понимаешь... и принимаешь меня таким. Для меня это бесценно.       — А для меня бесценен ты. Иди ко мне, малыш.       Сяомин привлек его к себе и обнял так крепко, словно боялся, что кто-то может отобрать у него это сокровище. В этих руках Сяо Чжань обрел то, в чем тогда нуждался больше всего на свете — чувство абсолютной защищенности. Лишенный родительского тепла в детстве, он тянулся к Сяомину, как цветок к солнцу, и сам не заметил, как окончательно и бесповоротно влюбился.              Хуан Сяомин стал для Сяо Чжаня не просто любовником, а истинным благодетелем. Благодаря его поддержке и нужным связям Сяо Чжань сумел избежать участи своих однокурсников, которые после университета пошли «горбатиться на дядю» за гроши. На деньги любовника он открыл собственное дело — небольшую, но перспективную студию дизайна. После долгих лет нищеты, липкого страха и приютской горечи Сяо Чжаню порой казалось, будто он наконец-то попал в сказку, о которой не смел даже мечтать.       Он полностью доверил Сяомину свою историю. Рассказал всё: от ножа в руках матери до красных сандаликов Айшань. Сяомин не стал рассыпаться в дешевой жалости — он просто выслушал, глядя на него своим тяжелым, проницательным взглядом, а затем отрезал:       — Всё это в прошлом. Теперь началась твоя новая жизнь. Ты больше никому ничего не должен.       И всё действительно было чудесно. Когда компания, в которой работал Сяомин, открыла филиал в другом городе, он, разумеется, забрал Сяо Чжаня с собой. Переезд дался нелегко: несмотря на ворох тяжелых воспоминаний, уезжать в полную неизвестность, в другой мегаполис, было страшно. Лишь любовь и непоколебимая опора Сяомина помогли Сяо Чжаню преодолеть этот рубеж. Он чувствовал себя защищенным, словно за высокой каменной стеной.       Вскоре после их обустройства на новом месте пришла новость, заставившая сердце СяоЧжаня забиться в горле: Мэй Линь вышла на свободу. Ее выпустили раньше на один год за примерное поведение.       Сяо Чжань твердо решил вернуться в родной город, чтобы встретиться с матерью. За все девять лет её заключения он видел её лишь однажды — в тот страшный день, когда приносил документы на продажу квартиры. Образ женщины в тюремной робе преследовал его годами.       Сяомин отговаривал его, проявляя непривычное беспокойство. Он словно предчувствовал неладное, настаивая на том, что эта встреча лишь разбередит старые раны и разрушит ту гармонию, которую они так долго выстраивали. Но Сяо Чжань был непреклонен. Ему нужно было посмотреть ей в глаза. Ему нужно было узнать, осталось ли в ней хоть что-то от той женщины, которая когда-то пела ему колыбельные, прежде чем мир вокруг них рухнул.              Квартиру, которую он все эти года берег как свой последний оплот, Сяо Чжань решил отдать матери. Ей всё равно некуда было идти — из тюрьмы она выходила в никуда, а он больше не хотел иметь ничего общего с этим прошлым. Переоформив жилплощадь на неё, он словно выплатил последний долг, как сын.       Поначалу Сяо Чжань хотел дать матери денег, но Сяомин мягко отговорил его от этой затеи.       — Ты же сам говорил, что она раньше много пила. Таким образом ты окажешь ей медвежью услугу. Я согласен, что квартира по праву принадлежит ей, но дальше она должна сама подняться на ноги.       — Ты думаешь, так будет правильно? — Сяо Чжань засомневался. — Всё же я её сын. И она пошла на убийство ради меня.       — А-Чжань, — Сяомин коснулся его плеча, — она тогда хоть и действовала наобум, но это было её решение. Ты ни в коем случае не виноват. Это был её выбор.       — Наверное... ты прав, — тихо ответил Сяо Чжань, снова сдаваясь под тяжестью его логичных доводов.       Встреча прошла в вязкой, удушливой тишине. Женщина изменилась до неузнаваемости — годы за решеткой и прошлая жизнь выжгли в ней всё человеческое, оставив лишь имя. Она долго и с нескрываемым, почти суеверным удивлением смотрела на сына: перед ней стоял благополучный, холеный, дорого одетый мужчина. Ей не верилось, что этот прекрасный лотос сумел вырасти из той грязи, в которую она когда-то его столкнула.       Сяо Чжань ловил себя на странной мысли: он не чувствовал к ней абсолютно ничего. Ни благодарности за тот удар ножом, ни ярости за сломанное детство. Внутри была лишь стерильная, звенящая пустота, какая бывает в операционной после дезинфекции. Разговор не клеился. Положив на стол документы, где в графе «собственник» уже значилось её имя, он задал единственный вопрос, который все эти годы был его внутренним компасом:       — Ты вспоминаешь об Айшань?       — А смысл? — равнодушно, почти лениво отозвалась мать, глядя куда-то мимо него.       Сяо Чжаня прошила острая, физическая боль за сестру. В его памяти всё еще теплились обрывки воспоминаний об отце, о времени, когда у них была настоящая, теплая семья. А малышка Айшань? За свои три года она не видела ничего, кроме пьяных драк, нищеты и мрака.       — И тебе даже не интересно, где она? С кем? — его голос дрогнул.       — А ты знаешь? — в её глазах на мгновение блеснули слезы, но тут же погасли под слоем привычного безразличия.       — Нет. Я пытался искать, но тайна усыновления — это глухая стена.       — Ей будет лучше с другими родителями, чем со мной, — отрезала Мэй Линь, ставя точку.       — И ты совсем не жалеешь о том, что случилось?       — Если ты пришел читать мне нотации, Сяо Чжань, то ты опоздал на девять лет. Я своё уже отмучала.       На этом всё закончилось. Последняя нить, связывавшая его с кровным родством, лопнула. Сяо Чжань вернулся в свой новый, сверкающий город, в привычные, пахнущие дорогим парфюмом объятия Сяомина. Тот лишь тихо пожурил его, прижимая к груди, как драгоценную вазу, которую чуть не разбили:       — Я же говорил тебе, малыш, не езди. Только зря растравил старые раны. Забудь. Теперь я — твоя семья.                    Хуан Сяомин стал для него не просто тихой гаванью, а целой экосистемой, вне которой Сяо Чжань уже не представлял своего существования. Окруженный патологической заботой, он окончательно расслабился и сам не заметил, как превратился в изящное отражение желаний своего мужчины.       С каждой неделей Сяомин раскрывался всё полнее, мягко и методично перекраивая Сяо Чжаня под свой идеал. Иногда, глядя в зеркало, парень ловил себя на пугающей мысли: в нем не осталось ничего прежнего, кроме того самого порочного цветка меж ягодиц. Всё остальное — от привычек в еде до гардероба — теперь принадлежало Сяомину.       Их жизнь подчинялась строгому, эстетически безупречному регламенту. Сяомин был фанатом правильного питания, и Сяо Чжань больше не помнил вкуса уличной еды, которую когда-то любил; он пил только те редкие сорта чая, которые его партнер выбирал лично. Одежда? Только те бренды и те фасоны, которые одобрил Сяомин. Даже тело Сяо Чжаня перестало быть его собственностью: Сяомин настоял на том, чтобы его «сокровище» всегда было идеально гладким.       На первом сеансе депиляции Сяо Чжань едва не сгорел от стыда, но Сяомин умел добиваться своего. Его мягкий, обволакивающий голос и правильные интонации творили чудеса. Он шептал, что это сделает Сяо Чжаня еще прекраснее, что ему самому понравится это ощущение чистоты.       И по ночам Сяо Чжаню действительно нравилось. То, что Сяомин делал с его телом, было умопомрачительно, на грани религиозного восторга и полного беспамятства. В эти часы Сяо Чжань чувствовал себя божеством, ради которого совершаются ритуалы, и одновременно — податливой глиной в руках мастера.       Иногда Сяо Чжаню становилось страшно. В редкие моменты ясности ему казалось, что он исчезает как личность. Стоит Сяомину убрать свою поддерживающую руку, и он, Сяо Чжань, просто рассыплется в прах, превратится в ничто.       Сяо Чжань чувствовал себя тем самым цветком персика: пока он на ветке, под защитой и питанием мощного дерева, он ослепительно красив и свеж. Но стоит сорвать эту ветку — отделить его от ресурсов, связей и самой воли Сяомина, — и нежные лепестки завянут в одно мгновение, превратившись в блеклый сор.       Он привык к этой зависимости, как к наркозу. Ему было удобно не принимать решений, не бороться за выживание, не думать о том, как закрыть счета или что надеть утром. Сяомин создал для него стерильный, эстетичный вакуум, где не было места боли, но, как оказалось, почти не осталось места и для самого Сяо Чжаня.              Встреча с Ибо на том вечере всколыхнула всё то, что Сяо Чжань так старательно замуровывал в бетон последние годы. Прошло несколько дней, а он всё возвращался мыслями к этому парню. Даже после очередного оргазма в объятиях Сяомина, под его томный, собственнический шепот у самой шеи, Сяо Чжань вдруг поймал себя на диком, неуместном желании: услышать тот самый дерзкий, хриплый смех.       Он резко встряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение, чем вызвал недоуменный взгляд рядом лежащего Мин-Мина. Зачем? Зачем думать о том, кто когда-то так жестоко его отбрил, а теперь даже не узнал? У Ван Ибо явно не было недостатка в партнерах, и он вряд ли помнил того испуганного «неудачника». По крайней мере, Сяо Чжань сам не хотел, чтобы его помнили таким — слабым и неумелым. Сейчас он был на вершине. Пусть это и была вершина, возведенная чужими руками.       — Все в порядке? — голос Сяомина вырвал его из раздумий.       — Да... просто задумался.       — А-Чжань, у меня, кстати, сюрприз для тебя.       — Мин-Мин, опять? Не стоило, — Сяо Чжань уже мысленно представил очередные дорогие часы или лоферы из последней коллекции, которые дополнят его и без того идеальный гардероб.       Сяомин мягко развернул его к себе и нежно поцеловал в кончик носа.       — Ты же знаешь, как я скучаю по тебе, когда ты дома, а я на работе.       Ох, Сяо Чжань это знал. Его телефон вибрировал каждые полчаса: Сяомину жизненно необходимо было знать, чем занят его парень, что он ел и о чем думал. Контроль, завернутый в обертку безграничной любви.       — Тебе ведь понравился наш бизнес-центр?       — Да, красивое здание, и парк рядом... — Сяо Чжань не понял, к чему клонит мужчина.       — На несколько этажей выше моего офиса освободилось помещение.       — И ты?..       — И я его арендовал для тебя. Ты ведь еще в поиске студии для своего дела?       Внутри у Сяо Чжаня всё сжалось.       — Вообще-то я уже нашел место... возле озера. Там такая умиротворяющая атмосфера, лебеди... я уже даже набросал план перепланировки.       Но Сяомин остановил его замечтавшийся голос поцелуем — властным и коротким.       — Я думаю, возле меня тебе будет лучше. Представь: в любой момент ты сможешь спуститься ко мне.       — Мин-Мин, это же будет неудобно. В прошлый раз, когда я принес тебе обед, твои коллеги были слишком... заинтересованы.       — Ты обращаешь внимание на моих подчиненных? — в голосе Сяомина промелькнула сталь.       — Нет-нет! Просто это непрофессионально. Да и я стесняюсь...       — Я там босс, и я решаю, как мне удобнее, — Сяомин навис над ним, и его взгляд стал тяжелым. — И если я хочу увидеть своего парня и зацеловать его прямо посреди дня, то офис в том же здании — это мегаудобно. Соглашайся, милый. Я уже внес первый взнос.       Сяо Чжань замолчал. Перед глазами стояло то светлое помещение у озера, где он чувствовал бы себя хозяином, творцом. Здесь же он снова становился частью «бизнес-империи» Сяомина.       — Можно я подумаю?       — Да что тут думать-то? Или я тебе надоел? — Сяомин приник к его ключице, резко прикусив нежную кожу, а затем втянул её, оставляя яркое багровое пятно — клеймо, которое не скроет ни один воротник.       Рука мужчины опустилась ниже, он ущипнул сосок, заставляя Сяо Чжаня выгнуться. Сяомин умел использовать его тело против него самого. Он спустился к тазовой косточке, дразня, а затем накрыл губами потемневшую головку. Сяо Чжань успел лишь издать тихий стон, как Сяомин резко отстранился и снова заглянул ему в глаза — жадно, требовательно.       — Ты согласен?       — Да... — вымученно ответил Сяо Чжань, проклиная себя за слабость.       Он снова сдался. Снова позволил стереть свои желания и заменить их чужими. Он ненавидел в себе эту податливость, эту неспособность сказать «нет» человеку, который выкупил его жизнь из нищеты.              Помещение оказалось действительно хорошим. Панорамные окна, высокие потолки, современная отделка — объективно оно превосходило его мечту у озера по техническим характеристикам, но безнадежно проигрывало по духу. Здесь не было лебедей и шелеста листвы, только гул кондиционеров и холодный блеск стекла. Чтобы хоть немного заглушить неприятный осадок от собственной капитуляции, Сяо Чжань с головой ушел в дизайн: он прикидывал перепланировку, выбирал текстуры, пытаясь вдохнуть жизнь в этот «корпоративный аквариум».       Единственное, о чем он твердо попросил Сяомина, — чтобы тот сам поднимался к нему в студию. Сяо Чжань категорически не хотел лишний раз показываться в офисе «Линчжи». Он боялся этих оценивающих взглядов коллег, но больше всего он боялся наткнуться на Ван Ибо в тесном лифте или у кофейного автомата.       Это предложение неожиданно вызвало у Сяомина почти детский восторг.       — Ты хочешь похвастаться перед своими подчиненными своим влиятельным бойфрендом? — Сяомин самодовольно усмехнулся.       Сяо Чжаню пришлось вымученно кивнуть. Не говорить же правду о том, что он просто пытается спрятаться.       — Детка, ты меня прямо сейчас завел этой мыслью, — голос Сяомина стал ниже, в нем проступили опасные бархатные нотки. — Знаешь что... Сделай в своем новом кабинете маленькую комнатку. Только для нас двоих.       — Мин-Мин, это уже слишком! — вспыхнул Сяо Чжань. — Это офис, а не спальня.       — Почему же? Секс в рабочее время — это невероятно заводит. Риск, драйв...       — Нет! Сяомин, ты же знаешь... что я... — Сяо Чжань запнулся, чувствуя, как горят уши. — Что я громкий. Нас могут услышать сотрудники. Это позор.       — А если я хочу, чтобы нас слышали? — Сяомин произнес это совершенно серьезно, глядя парню прямо в глаза.       Сяо Чжань уставился на мужчину ошарашенно, чувствуя, как внутри всё леденеет.       — Что? Секс в публичном месте тебя смущает?       — Да! Смущает! Мин-Мин, ты ведь шутишь? Пожалуйста, скажи, что ты шутишь...       — Нет, не шучу. И надеюсь, ты меня послушаешь, — Сяомин поправил воротничок рубашки Сяо Чжаня, и это движение было больше похоже на проверку крепости ошейника.       Сяо Чжань понял, что спорить бесполезно. В голове уже лихорадочно крутилась мысль: «Придется заказать самую дорогую шумоизоляцию. Спрятать её под декоративные панели. Сделать стены непроницаемыми». От этих мыслей он густо, до самых ключиц, покраснел.       — Иди сюда! Твой румянец сводит меня с ума, — Сяомин властно обхватил парня за талию и потянул на себя, усаживая к себе на колени. — Ты такой послушный, бао. Это твоя лучшая черта.       Сяо Чжань уткнулся лицом в плечо Сяомина, скрывая выражение глаз. В этот момент он остро почувствовал себя тем самым «экспонатом», который теперь не просто стоит в галерее, а перемещен в частный кабинет владельца для его личных, специфических нужд.