Цветок персика

             Хуан Сяомин       Хуан Сяомин был младшим сыном в семье, и в его случае это стало не просто статусом, а разрешением на вседозволенность. Пока старший брат, Хуан Сюань, задыхался под гнетом отцовских ожиданий и гранита науки в Европе, Сяомин купался в обожании матери. После развода родителей семья раскололась: отец, Хуан Инъюй, забрал наследника империи, чтобы выковать из него стальное продолжение себя, а мать забрала Сяомина, превратив его жизнь в бесконечный праздник потребления.       Его увлечение искусством — абстрактным экспрессионизмом, гранжем и особенно дарк-артом — стало не просто хобби. Это была попытка найти форму для той темноты, что росла внутри него на почве абсолютной безнаказанности. Мать баловала его, не замечая, как её «любимчик» превращается в эстета-хищника.       Рано осознав свою тягу к мужчинам, Сяомин столкнулся с единственным серьезным барьером в своей жизни: репутацией семьи Хуан. В их кругах личные предпочтения допускались лишь до тех пор, пока они оставались за закрытыми дверями и не мешали чистоте фамилии. Эта зажатость в рамках выбора партнера породила в нем извращенную потребность в доминировании.              Сяомин и сам не заметил, как в его сознании искусство переплелось с одержимостью контролем. Он никогда не сделал бы татуировку себе — его собственное тело было для него священным храмом, безупречным сосудом, который нельзя осквернять чернилами. Оно должно было оставаться нетронутым, в своей первозданной красоте. Но вот другие...       Другие были для него холстами. «Мальчики», попадавшие в его постель, были расходным материалом, временными вспышками страсти. И ему было жизненно необходимо оставить на них след своей неоспоримой власти. "Клеймо" в виде цветка стало его подписью.       Для Сяомина татуировка на чужом теле была гарантией того, что даже если человек уйдет из его жизни, он навсегда останется «помеченным». Пятно принадлежности на всю жизнь — это был его способ победить время и человеческую волю.       Мало кто в здравом уме согласился бы добровольно стать «помеченным», поэтому знакомство с Ли Шэнем стало для Сяомина подарком судьбы. Ли Шэнь был не просто мастером своего дела, он был алчным ремесленником, для которого хруст купюр заглушал любые крики совести. Это был идеальный союз: один поставлял «материал», выполнял грязную работу, не задавая лишних вопросов, другой — платил огромные деньги и наслаждался результатом.       Однако даже при неограниченных ресурсах Сяомин оставался недоволен. Его коллекция «живых полотен» постоянно разочаровывала своего создателя.       Галерея неудач хоть и была небольшой, но все же не удовлетворяла мужчину.              Первый серьезный эксперимент Сяомин прозвал «Розой». Парень оказался слишком ярким, самовлюбленным и шумным. Он пытался затмить самого Сяомина, требуя слишком много внимания к своей персоне. Спустя полгода Сяомин просто стер его из своей жизни, оставив тому на память лишь цветок на коже.       «Фиалка»: этот был полной противоположностью. Тихий, покорный, но патологически навязчивый. Его прилипчивость и вечные слезы обожания вызывали у Сяомина лишь брезгливое раздражение. Ему нужен был партнер, а не комнатное растение, требующее ежечасного полива.       Юноша под клеймом «Хризантема» был красив, но безнадежно глуп и неряшлив. Для перфекциониста Сяомина, который ценил симметрию и безупречную чистоту, забывчивость и тупость «Хризантемы» стали пыткой.              Сяомин начал осознавать: ему не нужен просто «кто-то с татуировкой». Ему нужен был идеал. Совершенство, которое сочетало бы в себе изысканность, талант, чистоту и абсолютную преданность.       Ли Шэнь, получая очередные списки требований втайне хватался за голову. Сяомин требовал невозможного:       — Он должен быть чист, как нетронутый снег, но при этом иметь внутренний стержень. Он должен быть образован, но послушен. Он должен быть искусством сам по себе.              Однажды Хуан Сяомин лично пришел в салон к Ли Шэню, чтобы обсудить очередного претендента, чьи фото в портфолио показались ему «сносными». Но, проходя по коридору, он случайно заглянул в полуоткрытую дверь одного из кабинетов и замер.       На кушетке, свернувшись калачиком, спал подросток. Сяомина никогда не тянуло к слишком юным — он всегда предпочитал зрелую красоту молодых мужчин или ровесников. Но здесь на него снизошло истинное наваждение. Он буквально «залип», не в силах отвести взгляд от этого хрупкого создания. Тонкие, почти прозрачные запястья, бледная кожа, идеальная лепка лица, смешные очки, сползшие на кончик носа, и россыпь родинок, похожих на созвездия.       В голове Сяомина, одержимого искусством, мгновенно вспыхнул образ: цветок персика. Такой же нежный, манящий и трогательный, символизирующий весну и чистоту, которую так легко осквернить.       Он вышел в приемную, где его ждал Ли Шэнь.       — Вы выбрали кого-то из списка? — вкрадчиво спросил мастер.       — К черту список. У тебя в одной из комнат спит паренек. Хочу его.        Сяомин быстро пролистал галерею в смартфоне и сбросил Ли Шэню эскиз, который берег для «особого случая».       — Набей вот это. Цветы персика.       Ли Шэнь на мгновение побледнел и как-то странно посмотрел на своего покровителя.       — Что не так? — прищурился Сяомин.       — Господин... видите ли, это мой сын.       Сяомин шокированно уставился на мужчину, но тот, поймав тяжелый взгляд клиента, поспешил исправиться:       — Точнее, пасынок. Сын жены.       — Я заплачу больше, — коротко бросил Сяомин.       В голове Ли Шэня бешено закрутились шестеренки, подсчитывая риски и выгоду. Он знал, что Мэй Линь убьет его, если узнает, но жадность всегда была его ведущим чувством.       — Это обойдется вам в три раза дороже обычного тарифа!       — Не много ли ты хочешь за неродного сына? — в голосе Сяомина прорезался холод.       — Ну, его мать — моя жена. Понимаете, какой это риск для меня? Тем более... мальчик девственник. По-моему, он даже ни разу не целовался. Клянусь, он — чистейший лист.       У Сяомина загорелись глаза. Идея стать первым и единственным, кто оставит след на этом совершенном «холсте», пьянила сильнее дорогого вина.       Ли Шэнь понял: клиент на крючке. Рыба крупная, и сегодня его час настал.       — Хорошо. Две недели, как обычно? — Сяомин уже не торговался.       — Да, всё будет готово. Я позвоню вашим людям, когда работа будет завершена.       Перед уходом Сяомин еще раз заглянул в комнату и, не удержавшись, сфотографировал спящего Сяо Чжаня. Теперь у него была цель. Осталось подождать всего четырнадцать дней — и этот дивный «цветок персика» будет принадлежать ему по праву обладания.       Время в ожидании тянулось невыносимо долго. Каждая минута казалась Сяомину лишним препятствием на пути к его величайшему приобретению. Когда, наконец, его людям позвонили из салона, он не скрывал ликования. «Персик!» — шептало его воображение. Он уже в деталях прорисовывал в уме, как будет медленно, слой за слоем, ломать эту хрупкую невинность, подчиняя её своей воле.       Но его планам, столь тщательно выстроенным на грязных фантазиях и деньгах, не суждено было сбыться в тот раз.       Его люди вернулись с пустыми руками и новостью, которая прогремела как гром среди ясного неба: Ли Шэнь убит. Сяомин был потрясен. Никто — ни его информаторы, ни он сам — не ожидал, что жадный мастер закончит свою жизнь так внезапно и кроваво. Всю следующую неделю район гудел.       «Цветок персика» бесконечно таскали в полицейский участок на допросы. Соваться туда сейчас, пытаться забрать мальчишку было бы форменным безумием и неоправданным риском.       Сяомин умел ждать. Он решил залечь на дно, уверенный, что паренек от него никуда не денется. Рано или поздно пыль усядется, и он протянет свои руки к добыче.              Однако судьба подготовила для семьи Хуан еще более страшный удар, который окончательно похоронил планы Сяомина на спокойную охоту. Он давно знал, что бизнес отца — это опасная игра на грани фола, и враги Хуана Инъюя не дремлют. Но пуля, предназначавшаяся главе корпорации, нашла другую цель.       В тот роковой день на важную сделку должен был ехать отец, но внезапный приступ подкосил его здоровье. Вместо него отправился Хуан Сюань. Гордость семьи, надежда империи и единственный «правильный» сын попал в перестрелку. Сюань погиб на месте.       Для Хуана Инъюя, который чудом избежал инфаркта, мир рухнул. Он потерял не просто сына — он потерял смысл жизни, свое продолжение и результат многолетнего труда. С этого момента жизнь Хуана Сяомина сделала крутое пике. Его беззаботное существование под крылом матери и занятия «дарк-артом» закончились в один миг.       Отец, обезумевший от горя и паранойи, вызвал младшего сына к себе. Единственный оставшийся наследник стал для него последним шансом сохранить род. Он боялся, что Сяомина постигнет та же участь, и теперь каждый шаг «младшенького» должен был быть под прицелом охраны и железным контролем главы семьи.       За Сяомином установили слежку 24/7. Его буквально замуровали в золотой клетке отцовского особняка — на этот раз настоящей, со стальной охраной и бронированными стеклами. Каждый его шаг контролировался, любые связи проверялись через мощнейшие фильтры службы безопасности корпорации. Но самое тяжелое было не в этом: Сяомину нельзя было и слова сказать наперекор отцу. Хуан Инъюй, ставший после смерти первенца абсолютно беспощадным, пресек бы любые денежные вливания в мать Сяомина и в него самого при малейшем признаке неповиновения.       — Ты теперь единственный мой наследник. И тебе придется это принять, хочешь ты этого или нет. Пора взяться за ум, — отец чеканил слова, словно забивал гвозди. — Твоя мать вырастила из тебя пустышку. Бери пример со старшего брата. Сюань был мужчиной, а ты...       Сяомин только сейчас, в этой удушливой атмосфере особняка, понял, насколько идеальной и беспечной была его жизнь до этого момента. Он почти не знал Сюаня, видел его лишь по праздникам — вежливого, сдержанного, всегда в идеальном костюме. Теперь он понял: это была не вежливость, это была дисциплина смертника.       Хуан Инъюй с неприкрытым отвращением швырнул на стол отчет об образовании младшего сына. Он проклинал тот день, когда по просьбе бывшей жены решил «не вмешиваться» в воспитание Сяомина.       — Искусство? — Инъюй чуть не сплюнул на ковер. — Да кому сдались твои картинки и марание холстов, когда речь идет о миллиардных оборотах? У меня здесь серьезный бизнес, а ты изучал, как правильно смешивать краски?       — Отец, это мое призвание... — начал было Сяомин, но под ледяным взглядом осекся.       — Твое призвание — не дать империи развалиться! Ты снова пойдешь учиться.       — В двадцать шесть лет? Отец, ты серьезно? — Сяомин просто ушам своим не верил. — У меня уже есть диплом магистра!       — Никогда не поздно получить настоящее образование. Ты должен унаследовать мое дело. Я его потом и кровью создавал, пока ты жил как нахлебник. Пора стать взрослым, Сяомин. Или ты принимаешь мои правила, или остаешься ни с чем. И твоя мать тоже.              Так Сяомин оказался в Англии, чужеродный среди шумных, беззаботных студентов, которые были на пять-семь лет младше него. Ему предстояло пройти тот же путь, что и его старшему брату: вымуштровать свой ум, научиться мыслить категориями прибыли и убытков и — самое главное — не стать хуже «золотого стандарта» семьи Хуан. Где-то там, в Китае, остался его «цветок персика». В суматохе экзаменов, жесткого графика и бесконечных отчетов Сяомин порой даже не смел о нем вспоминать, лишь изредка досадуя на судьбу, которая отобрала у него право на собственные желания.       Годы учебы закалили его. Закончив обучение и вернувшись в Китай, Хуан Сяомин был уверен: теперь отец наконец-то будет доволен. Он привез с собой не просто диплом, а блестящие оценки и репутацию одного из лучших выпускников. Сяомин и сам поражался своим новым навыкам — он чувствовал в себе холодную, расчетливую силу и втайне считал, что в бизнесе он стал даже перспективнее покойного Сюаня.       Он рассчитывал на триумфальное возвращение и высокий пост в совете директоров, но реальность вновь ударила наотмашь. Хуан Инъюй, старый и подозрительный, не собирался осыпать младшего сына милостями.       — Ты должен знать наш бизнес с самой основы, — отрезал отец, даже не взглянув на идеальный диплом. — Только пройдя путь с низов, ты станешь истинным профи, которого не смогут обмануть собственные подчиненные.       Сяомин бесился. Внутри него всё клокотало от несправедливости: он потратил годы, чтобы соответствовать ожиданиям, а его отправляли «в поля», как рядового клерка. Но в этом гневе родилось новое, острое упрямство. Он решил доказать отцу, что ни в чем не уступает покойному брату. Ну что ж, вниз — так вниз. Он еще покажет этому старику, на что способен Хуан Сяомин.              Работа работой, но по возвращении в Китай Сяомин почувствовал, как старая одержимость вспыхнула с новой силой. Все эти годы, пока он зубрил право и менеджемент в дождливом Лондоне и учился управлять активами, в зашифрованной папке на его ноутбуке хранилось то самое фото: спящий подросток с тонкими запястьями. Для Сяомина этот мальчик стал символом той жизни, которую у него отобрал отец — жизни, полной красоты, искусства и личных желаний.       Где-то здесь, в этом огромном мегаполисе, ходила его собственность. Его цветок. Его «персик».       Как только Сяомин получил доступ к ресурсам, первым делом он нанял людей, чтобы найти парня. Когда ему на стол легла пухлая папка с отчетом, он впервые за долгое время выдохнул с облегчением.       Теперь у его фантома было имя: Сяо Чжань. Четвертый курс университета искусств.       Сяомин медленно листал свежие фотографии из отчета, и его зрачки расширялись. Его «цветок» не просто выжил — он расцвел так ослепительно, что у Сяомина перехватило дыхание. Хрупкая красота подростка превратилась в изысканную, точеную грацию молодого мужчины. Стройная фигура, безупречная осанка, глубокий взгляд — Сяо Чжань стал настоящим шедевром, достойным самой дорогой оправы.       Однако на этот раз Сяомин не хотел действовать грубо. Семь лет в Европе и жесткая школа отца изменили его тактику. Он понял, что страх — это ненадежный инструмент; страх порождает ложь и желание сбежать. А Сяомин хотел большего. Он хотел абсолютного обладания. Он хотел, чтобы этот дивный «персик» сам тянулся к нему, жаждал его внимания, восхищался его мощью и добротой.       Изучив всё: от оценок Сяо Чжаня до его любимых техник живописи и привычек в еде, Сяомин начал выстраивать партию.       — Страх — это для дилетантов, — прошептал он, поглаживая фото Сяо Чжаня. — Я дам тебе всё, о чем ты мечтал. Я стану твоим богом, твоим спасителем и твоим единственным воздухом. Ты сам не заметишь, как отдашь мне ключи от своей души.       Он прикинул, как вскружить голову такому чуткому созданию. Нужен был образ мецената, ценителя, человека, который увидит в этом студенте не «сына убийцы», а гения. Сяомин предполагал, что Сяо Чжань голоден по признанию и безопасности — и он готовился накрыть для него самый роскошный стол, за которым затаилась золотая ловушка.              План Хуана Сяомина сработал с хирургической точностью. Сяо Чжань оказался не просто красивой картинкой из отчета детективов — он был воплощением того идеала, который Сяомин вырисовывал в своем воображении долгие семь лет. Каждое слово, каждый жест Сяо Чжаня лишь подстегивали его азарт. Он наслаждался ролью благодетеля, видя, как в глазах художника появляется это робкое, почти благоговейное обожание.       Когда же Сяомин узнал, что Сяо Чжань всё еще девственник, внутри него разлилось липкое, торжествующее чувство триумфа. «Ты хранил себя для меня, — думал он, наблюдая за смущенным парнем. — Ты словно чувствовал, что твой хозяин задержался в пути, и преданно ждал его появления». Для Сяомина это было высшим признанием его власти — обладать не просто телом, а нетронутой душой, которая до него не знала прикосновений.       Первая ночь на Хайнане стала для Сяомина истинным подарком судьбы. Видя, как Сяо Чжань дрожит от стеснения, он на мгновение сам забыл о той грязи, в которой была заключена их первая, заочная «встреча». Но когда одежда была сброшена и под светом луны проступили те самые цветы персика, Сяомина едва не выдал хищный блеск в глазах.       Ему стоило колоссальных усилий не прошептать: «Я помню, как выбирал этот эскиз в кабинете Ли Шэня». Он филигранно отыграл невозмутимость, надев маску понимающего и терпеливого любовника. И эта игра была безупречна.       Сяо Чжань не просто ничего не заподозрил — он влюбился. Он верил в сказку, в мецената с добрым сердцем, в мужчину, который «принимает его любым». Сяомин был в восторге от собственного актерского мастерства. Семь лет ожидания, скучные лекции в Лондоне, работа на износ в корпорации отца — всё это стоило того момента, когда «цветок персика» сам, по собственной воле, сдался ему в плен.              Разговор в кабинете отца напоминал допрос. Слежка, которую Инъюй не снимал даже после возвращения сына из Англии, принесла свои плоды: досье на Сяо Чжаня уже лежало на массивном дубовом столе.       Хуан Инъюй брезгливо отбросил папку с досье, словно она была испачкана сажей.       — Я давал тебе образование в Англии не для того, чтобы ты тащил в мой дом мусор с обочины.       Сяомин почувствовал, как внутри вскипает ледяная ярость, но голос его остался обманчиво спокойным:       — Я сделал всё, что ты приказал! — голос Сяомина дрожал от сдерживаемого гнева. — Я уехал, лишился друзей, учился на чужом языке и получал лучшие оценки. Я забросил всё, что мне было дорого. А теперь ты хочешь лишить меня единственного человека, который дарит мне крупицу счастья?       Он помолчал немного, следя за тем, как отец стучит пальцами по столешнице.       — Ты сам учил меня выбирать лучшее, отец. Я выучился, я вернул тебе долг, я пашу в этой корпорации, как проклятый. Но Сяо Чжань — это не обсуждается. Он мой.       — Твой? — старик усмехнулся, и эта усмешка резала не хуже ножа. — Он сын уголовницы, нищий художник. На что ты рассчитываешь?       — Я не понимаю вопроса.       — Что может дать тебе мужчина, чего не даст женщина? — старик смотрел на сына, как на неисправный механизм.       Сяомин замер, переваривая эту пещерную логику.       — Отец, в каком веке ты живешь? Он дает мне всё, что нужно. Душевный покой, вдохновение... — Сяомин сорвался на крик, подавшись вперед. — Если ты тронешь его, я клянусь — я развалю всё, что ты заставлял меня строить. Мне плевать на твои акции. Но я не отпущу его.       Инъюй долго смотрел на сына, впервые видя в нем не капризного мальчишку, а хищника с оскалом.       — А внука он мне даст? Или выгодный контракт? — перебил его отец. — Он же никто. Выходец из приюта, сын убийцы!       — Не называй его так! — выкрикнул Сяомин, и в этом крике было столько ярости, что Инъюй невольно вскинул брови. — Я его люблю!       — Какие глупости. Ты всё же и мизинца Сюаня не стоишь. Это мать виновата, избаловала...       — Не приплетай маму! — Сяомин сделал шаг вперед. — Ты сам не хотел участвовать в моем воспитании. И не смей сравнивать меня с Сюанем! Я не лучше и не хуже — я другой!       Атмосфера в комнате накалилась до предела. Хуан Инъюй молчал, взвешивая риски. Ему нужен был наследник империи, но он видел, что если сейчас перегнуть палку, Сяомин может совершить какую-нибудь глупость.       — В моей семье проповедуются традиционные ценности, — наконец произнес старик.       — Если хочешь, я воспользуюсь услугами суррогатной матери и дам тебе наследника в будущем! — Сяомин пошел на крайнюю меру. — Но только не вмешивайся в мои отношения с Сяо Чжанем. Я не позволю! Я его не отпущу!       Инъюй впервые видел сына таким настойчивым. Это не была капризная просьба о новой машине — это была готовность идти до конца.       — Хорошо, — Инъюй откинулся в кресле. — Я даю тебе год. Сделай из него человека. Если хочешь, чтобы он оставался рядом, он должен быть хотя бы чуточку подобен нам. Сделай из него человека, на которого не стыдно смотреть.       Сяомин почувствовал, как в груди разжимается ледяной зажим. Ему разрешили...       — Договорились.       — И помни про внука. Это не обсуждается. Мне нужен наследник крови, а не твои «чувства».              Знакомство Сяо Чжаня с матерью Сяомина прошло на удивление гладко. Женщина, привыкшая к роскоши и изяществу, была искренне очарована мягкими манерами и природной грацией парня. А сам Сяо Чжань, наблюдая за их общением, не мог отвести глаз — он любовался тем, какими теплыми и светлыми могли бы быть отношения между любящей матерью и сыном, если бы судьба не сыграла с ним в прятки.       — Я искренне тебе завидую, Мин-Мин, — признался он уже после ресторана, когда они остались наедине. — У тебя просто прекрасная мама. Сразу видно, сколько любви она в тебя вложила. Она воспитала замечательного сына.       Сяомин на мгновение помрачнел, вглядываясь в ночной город за окном.       — Мой отец считает иначе, — сухо обронил он.       — Ты так мало про него рассказываешь... — Сяо Чжань осторожно коснулся плеча Сяомина. — Какой он на самом деле?       — Деспотичный. Это если одним словом, — Сяомин повернулся, и в его глазах блеснул холодный огонек. — После смерти Сюаня он буквально помешался. Следит за каждым моим вздохом, пытается вылепить из меня копию старшего брата. Ему не нужен я, ему нужен идеальный наследник.       — Не представляю, как тебе было трудно всё это время, — прошептал Сяо Чжань, прижимаясь к нему.       — Трудно было до тех пор, пока я не встретил тебя, — голос Сяомина мгновенно потеплел, становясь бархатным и обволакивающим.       — Мин-Мин, ты снова меня смущаешь...       Сяомин взглянул на вспыхнувшие щеки Сяо Чжаня и невольно залюбовался. Ну что за прелесть этот парень? Настоящий фарфор. Он притянул его к себе, собственнически обхватывая за талию, и впился в губы жадным поцелуем, вдыхая терпкий аромат туалетной воды — той самой, которую он лично выбрал и купил для него вчера.       — Ты идеальный, — выдохнул он прямо в губы Сяо Чжаню.       — Не нужно так часто говорить мне комплименты, — парень попытался шутливо отстраниться, — вдруг я зазнаюсь?       — Сомневаюсь. В тебе этого нет, и я позабочусь, чтобы не появилось, — Сяомин подхватил его на руки, словно легкое перышко, и понес в сторону спальни. — Кстати, я приготовил тебе подарок.       Сяо Чжань на секунду сник. Гордость всё еще иногда подавала голос, напоминая, что он превращается в содержанку, но он быстро взял себя в руки и снова улыбнулся:       — Сяомин, не нужно было снова тратиться...       — Мне приятно баловать тебя. Разверни.       Сяо Чжань медленно поднял красный бархатный коробок, и когда крышка откинулась, его взгляд замер на тончайшем черном кружеве. Это был не просто подарок, это был очередной пример власти Сяомина, облаченный в форму изысканного мужского белья.       Сяомин не сводил глаз с лица своего «цветка», ловя каждую тень сомнения и каждую вспышку смущения. Он видел, как парень густо покраснел — от самых корней волос до ключиц.       — Тебе нравится? — голос Сяомина прозвучал низко, с едва уловимой вибрацией предвкушения.       — Не знаю... — Сяо Чжань запнулся, не решаясь коснуться пальцами полупрозрачной ткани. — Я такого никогда не носил. Это кажется... странным.       — Пока не наденешь — не узнаешь, — Сяомин мягко, но настойчиво подтолкнул коробку ближе.       — Прямо сейчас?        — Ну, а когда же еще?       Сяо Чжань нехотя забрал подарок и скрылся за дверью ванной.        Сяомин времени зря не терял: он быстро скинул одежду, оставаясь в ожидании своего главного трофея. Ему не терпелось увидеть, как черный узор ляжет на бледную кожу, которую он так тщательно оберегал.       Когда дверь открылась, Сяо Чжань вышел, едва дыша от неловкости. Он инстинктивно пытался прикрыть руками грудь, где сквозь кружево вызывающе темнели соски.       — Чжань-Чжань, ты так стесняешься, будто я там чего-то не видел, — усмехнулся Сяомин, поднимаясь с постели. — Убери руки. Дай мне на тебя полюбоваться.       Сяо Чжань медленно опустил руки, и Сяомин буквально впился глазами в его силуэт. Контраст был убийственным: угольное кружево подчеркивало болезненную белизну кожи, делая её почти светящейся. Короткий халатик едва доходил до середины бедра, оставляя ноги бесконечно длинными и беззащитными.       — Повернись! — скомандовал Сяомин.       Сяо Чжань послушно развернулся.       — Сними халат. Медленно.       Смотреть, как кружево лениво скользит вниз по лопаткам и прогибу спины, было истинным эстетическим экстазом. Упругие ягодицы, перехваченные тонкой полоской кружевных трусиков, манили к себе. Сяомин подошел вплотную и накрыл их горячими ладонями, чувствуя, как под пальцами подрагивает атласная кожа.       Он приклонился к самому уху Сяо Чжаня, обжигая его дыханием:        — Спереди, наверное, смотрится еще лучше?       Сяо Чжань развернулся, тяжело и рвано дыша. Сяомин видел, как расширились его зрачки — страх окончательно смешался с возбуждением. Член, туго натянувший прозрачную ткань, был лучшим доказательством того, что «цветок» принял правила игры.       Сяомин медленно опустился на колени. Его пальцы провели по намокшему узору, очерчивая контуры, а затем он накрыл ткань губами, вдыхая жар чужого тела.       Запрокинутая голова Сяо Чжаня и его надрывный стон, эхом отразившийся от стен спальни, стали для Сяомина лучшей благодарностью. Подарок был принят — и вместе с ним «цветок персика» принял еще одну грань своего подчинения.              Этот год стал для них обоих временем удивительных трансформаций. Сяомин и сам не ожидал, что его «проект» окажется настолько успешным не только эстетически, но и финансово.       Сделать из Сяо Чжаня «достойного человека», как выразился отец, оказалось на удивление легко. В этом хрупком художнике спал колоссальный потенциал, которому просто нужна была твердая опора и отсутствие бытовых проблем. Сяо Чжань вгрызался в работу с тем же упорством, с которым когда-то выживал в подростковом возрасте. Его проекты начали хвалить в профессиональной среде: в них была та самая искренность, которой не хватало выхолощенным офисным интерьерам.       Вскоре у Сяо Чжаня появилась собственная база клиентов и имя, которое начало работать на него. Сяомин с легким удивлением и гордостью осознал, что его вложения окупаются сторицей: помимо «душевного равновесия» и возможности обладать прекрасным, он начал получать реальную прибыль.       Но самым важным для Сяомина стал жест Сяо Чжаня, когда пришла первая серьезная выручка. Парень наотрез отказался оставлять все деньги себе.       — Мин-Мин, без тебя этого бы не было, — твердо сказал он, отодвигая отчет. — Половина прибыли будет уходить на твой счет. Это не обсуждается.       Для Сяомина это стало высшим признанием его власти — Сяо Чжань сам, добровольно, признал себя частью его империи.       Время летело быстро, смазываясь в череду деловых встреч, светских раутов и страстных ночей. Сяомин даже не успел оглянуться, как прошел год — срок, который когда-то казался ему вечностью. Теперь он стоял в кабинете отца не как провинившийся сын, а как триумфатор, который выполнил все условия сделки.       Отец и сын сидели друг напротив друга, разделенные массивным столом и годами взаимного недоверия. Однако сегодня воздух в кабинете не искрил от напряжения. Хуан Инъюй медленно закрыл папку с годовым отчетом и впервые за долгое время посмотрел на Сяомина без привычного разочарования.       — Тебя хвалят, — старик произнес это почти неохотно, но в голосе прозвучало скупое одобрение. — Оказывается, ты чертовски неплох в деле, когда у тебя есть правильный стимул.       Сяомин позволил себе едва заметную, победную усмешку.       — Это заметили все и сразу, отец. Только ты один до последнего сомневался во мне.       — У меня на это были причины, — Инъюй тяжело вздохнул, и на мгновение он показался просто старым человеком. — Вот будут свои дети — сам меня поймешь.       Сяомин промолчал, чувствуя, как внутри неприятно кольнуло.       — Ведь будут же? — отец внезапно подался вперед, и его тяжелая аура заполнила всё пространство кабинета, не оставляя места для маневра.       — Я обещал — значит, будут, — твердо ответил Сяомин, глядя отцу прямо в глаза.       Это была его цена за право обладать «Персиком», и он был готов её заплатить.       — Замечательно. У меня к тебе предложение, — Инъюй сменил тему, и Сяомин внутренне напрягся.        От этого человека можно было ожидать чего угодно: от нового испытания до очередного запрета.       — Мы открываем филиал в Пекине. И я хочу поставить тебя во главе. Я думаю... ты наконец-то готов.       Сяомин сглотнул. Это было не просто повышение, это было признание его как равного. Путь с самых низов, который он прошел, наконец-то окупился.       — Спасибо. Я не подведу.       — И по поводу твоего... партнера, — старик помедлил, подбирая слова. Сяомин весь превратился в слух, готовый в любую секунду броситься на защиту своего сокровища. — Ты на него хорошо влияешь. У него тоже дела идут в гору. Клиенты довольны и прибыль растет.       — Это не только моя заслуга, — Сяомин невольно заступился за Сяо Чжаня. — Я лишь вложил деньги в старт. Всё остальное — его талант, его бессонные ночи над чертежами. Он сделал себя сам.       — Не стоит его так нахваливать! — Инъюй поморщился, словно от зубной боли.       Сяомин разозлился, почувствовав, как в груди закипает протест, но вовремя прикусил язык. Сейчас не время для ссор.       — Я могу... забрать его с собой? — этот вопрос был самым важным. Сяомин боялся, что отец решит оставить Сяо Чжаня здесь как заложника его примерного поведения.       Хуан Инъюй посмотрел в окно, где догорал закат. Он действительно начал замечать, что мир меняется быстрее, чем его старые принципы. Партнеры по бизнесу всё чаще говорили о гибкости, о новых ценностях, и старик понял: если он перетянет гайки сейчас, Сяомин может просто сломаться или взбунтоваться.       — Можешь, — коротко бросил отец. — Забирай своего дизайнера. Если он помогает тебе работать — пусть будет рядом.       Сяомин выдохнул так громко, что это было похоже на стон облегчения. Ему разрешили. Пекин — это новая глава. Далеко от тяжелого взгляда отца, в новом городе, где Сяо Чжань будет принадлежать ему еще больше.