Оперативный простор

— Чуть быстрее, пожалуйста… Бернард был с ним чрезмерно осторожен: он брал его мягко и медленно, толкался глубоко, вдумчиво, и никуда не спешил — и было во всём этом что-то механическое и сухое, похожее на исполнение детально прописанного и отработанного плана, но Эрвину нравилось так — не всегда, иногда хотелось чуть жёстче, грубее, быстрее. Бернард обнимал его тесно и близко, к себе прижимал — не давал Эрвину двигаться самому, гнуться навстречу, и покрасневшее лицо прятал в изгибе его шеи. Он стыдился происходящего, с каждым разом сильнее: осознавал, верно, что грешил вопреки своей вере — или вспоминал об уставе, принципах и чести, — Эрвин видел в нём это. Но им было вместе хорошо, они подходили друг другу. Эрвина пробирала с ним ненавязчивая дрожь — от удовольствия, и лёгкая боль в теле расслабляла его только больше: он вис на Бернарде, цеплялся за него очень уж сильно — оставлял продолговатые синяки от пальцев ему на лопатках и боках, метил его — случайно, этим наверняка причинял боль — тоже. Бернард не ругался за это — целовал под челюстью, по шее, плечам и груди, много и часто, как сейчас: прикусывал ключицы и мельком, щекотно и мокро, пытался наставить пятен. Отвлекал — думал, что Эрвин хватается за него от боли, успокаивал и жалел. Эрвин не стал его переубеждать — ему нравилось, нравилось лежать под мужчиной, нравилось внимание и удушливая забота — для него одного, ради его удовольствия. Бернард давил, распирал изнутри — Эрвин любил это тянущее ощущение заполненности и ту странную близость, что за ним таилась, — застонал негромко, и Бернард поймал этот стон скорым поцелуем — нежным и долгим. Ему претила грубость в постели, да, но он позволял её Эрвину, отвечал на просьбы — и теперь не отказал: боднул его в щёку лбом и ускорился, стал двигаться рвано, резко, бесконтрольно, как животное, — навалился на него ещё тяжелее. Спина затекла, заныла раненая ещё в молодости левая нога — Эрвин всё-таки выгнулся ему навстречу, немного поёрзал, вздохнул — хорошо, жарко, удовольствие это для него было каким-то колючим и липким, почти неосязаемым — на грани. — Вот так… Бернард замер над ним, в нём, задрожал, — он всегда крупно-крупно дрожал, когда кончал, — и обмяк в один миг, улёгся сверху всем телом. Эрвин не гнал его прочь и не торопил: он сам физически уставал от их близости, и оргазмы не приносили ему облегчения — лишь изматывали, но Бернард ни разу о нём не забывал, не оставлял неудовлетворённым. За игривым поцелуем последовала развязка: Бернард отполз чуть назад по застиранным простыням, оказался лицом меж его ног — взял в рот полувставший член. Он этого не умел: царапал иногда очень сильно, давился и на вздохах похрипывал, — но Эрвин не жаловался. Грела неправильная мысль, что старался для него британский фельдмаршал, человек заметный и, без лишней скромности, великий — к нему привязанный тонкими нитками. Старался — Эрвин стиснул его голову бёдрами, чтобы прижать поближе и не дать отстраниться, и по глазам хитрым понял: именно так ему и хотелось, и ласкал он пусть и неловко, но охотно — без стыда и стеснения: заглатывал, втягивал худые, суховатые щёки, сопел и хмурился. Методично, торопливо, громко — Эрвин не продержался долго. От оргазма зазвенело в ушах и перед глазами появилась предобморочная темень. Эрвин кончил — и Бернард всё до капли терпеливо проглотил, облизнулся, улыбнулся: он никогда не брезговал и из раза в раз ничего не говорил, и на презервативах не настраивал. В каждом жесте его — неприкрытое восхищение, сбивавшее Эрвина с толку: оно легло поцелуем на старый, давно выцветший шрам над левым коленом, колючей к ночи щекой на внутреннюю сторону бедра, тихим шёпотом на кожу. Эрвин поманил его к себе — Бернард повёлся, устроился у него на груди, позволил гладить себя по голове, перебирать короткие седые волосы, редеющие на макушке. Спокойно всё было, лениво, и тусклая настольная лампа бросала на обитый деревом потолок странную изогнутую тень, похожую на древнюю ведьму с иллюстрации к жуткой сказке, что до слёз напугала его в далёком детстве. — И что, нравится вам лежать подо мной? Что-то было в этом вопросе уничижительное, гадкое и противное, и Эрвин пропустил бы его мимо ушей, улыбнулся бы — Бернарду нравилась его улыбка, и жуткий золотой зуб нравился, — и поблагодарил бы за замечательный вечер, но эта припрятанная в формулировке издёвка — неясная, призрачная — кольнула под сердце свеженьким охотничьим клинком. И тон голоса — высокомерный и наглый: точно так же Бернард убеждал его, что не мог проиграть в том споре — и так же спрашивал про Африку, придавливая и хвастаясь победой. Весь смысл вопроса дошёл до Эрвина не сразу — прямо как обещанное в сорок втором году пополнение для механизированных частей. Пауза — тишина, Бернард её смутился, попытался его поцеловать, отвлечь, всё исправить — не вышло, Эрвин от поцелуя этого дёрнулся, резко сел, оттолкнул его прочь — сильно, и мысли в черепе загудели барахлящими движками трофейных машин. Он раздвигал перед Бернардом ноги, отдавался и подставлялся — чего с юности не делал, с самой смерти Гёсслера: не допускал эту слабость, не позволял её себе, потому что ненавидел лишаться контроля и оставаться в чужих руках доверчивым и беззащитным, и риск потерять семью, карьеру и свободу его совсем не прельщал. Доверился, поступился выученной осторожностью — получил издёвку. Эрвин сидел перед ним, обнажённый и растрёпанный, и прекрасно знал, что жальче, чем после секса, он выглядел лишь во время болезней: не фельдмаршалом — статным военным при чинах и медалях, а немолодым и особенно жалким мужчиной — или, как теперь, неудачливым мужеложцем, попользованным дружком-негодяем. Он пригладил волосы, прикрыл бёдра краем одеяла, усмехнулся — Бернард от этого смешка нахмурился. Он многое Эрвину позволял — заслуживал в ответ того же, но отлаженный механизм самовнушения ржавел и всё чаще сбоил: Эрвин прощал его, стиснув зубы, убеждал себя, что и сам человеком был непростым. И в чужой шкуре ему никогда не побывать — не узнать, как прожил Бернард молодость и отчего в личном он стал закрытым и нервным: тянулся к Эрвину и отталкивал, получая взаимность, которой так старательно добивался. Сказал бы Фридрих, что они похожи? Бернард знал, куда давить — делал это специально, точно специально: спор он списал на азартность, Африку — на справедливый интерес, но не мог больше не видеть провокаций, игнорировать очевидную приманку в капкан из ссор. Минут пять назад им было хорошо, они наслаждались друг другом, а Бернард затишье не оценил — решил снова проверить на прочность границы дозволенного. Незащищённые границы — деревянный заборчик, и едва они его подлатали — он подгнил, от напора накренился и рухнул. Чинить его снова? Эрвин правда умел терпеть, но у любого терпения были пределы — и Бернард их испытывал, доказывал, что умел в считанные секунды этих пределов достичь. Эрвину стало мерзко — от ощущения липкой мази меж бёдер, от болезненной и тянущей открытости, от всей унизительности его положения: это женщины, слабые и покорные, раздвигали ноги и отдавались, и такой порядок сама природа создала и установила, и поэтому они были в своей доверчивости и открытости перед мужчиной естественны и прекрасны, как прекрасна была кормящая ребёнка мать или измеченная после беременности белёсыми растяжками кожа. А у них — сплошь противоестественная унизительная дрянь, уродливая пародия на войну: кто-то подчинялся, сдавался и проигрывал, кто-то — унижал, брал своё и ликовал от победы. Гадость. Эрвин гадости этой не стыдился, считал безвредным и безобидным удовольствием, сравнивал для себя с ездой на мотоцикле и любовью к горам. Стыднее было лезть под пули и совсем не беречься, доводя жену и заботливого адъютанта, потому что так он вредил другим, мучил их, мешал — Альфред не спал сутками, ухаживая за ним, и Лу пила горькие капли от нервов — не успокаивалась даже с ними. Стыд ли пытался разбудить в нём Бернард? Что же — своё он получит. — Нет, не нравится. Вы никчёмный любовник, и я ложусь под вас только потому, что иного выбора у меня нет. Бернард завёл себе скверную привычку надменно игнорировать его чувства — относиться к нему как к своему бесправному подчинённому, неспособному по званию и чину возразить, разозлиться, отказать, — так было и в том глупом споре, и в разговоре об Африке, и теперь — тоже. Поэтому Эрвин солгал ему — ударил побольнее, и, пусть и всего на пару секунд, но Бернард в его ложь поверил — вылезла та знакомая дикость, он сощурился, подсобрался. Эрвин старался его понять, правда, в каждой ссоре мучительно и долго анализировал, думал, догадывался: тяжёлое детство, наверняка строгая мать, религиозное воспитание и чужие ожидания, болезненные проигрыши на службе и пара неудач в личной жизни, и — смерть любимой женщины, и в сочетании с мерзким характером получилась зажигательная смесь, сметающая языками пламени всё на своём пути. Но жизнь Эрвина едва ли складывалась удачнее: война, ранения, несчастливая любовь и нежеланный брак — всё как у всех. Однако ж Эрвин вёл себя иначе. Один раз — один раз он с Бернардом поступил совсем несправедливо, капризами своими испортил неплохой вечер — всё, и характер его был далёк от приятного — но он старался, пробовал держаться и принимать, учил себя деликатности, и Бог, которому Бернард дважды в день молился, тому свидетель. Эрвин мог найти себе оправдание — он пленный, мог найти оправдание и ему — он завоеватель. Но Бернард топтался по нему в который раз — и этого не замечал, опять пытался унизить — за желание тепла и близости, а Эрвин отлично знал, как жалко он скулил, когда сам безропотно отдавался, с какой жадностью требовал поцелуев и ласки, — и в чёрно-белой животной парадигме он был победителем — отдавался проигравшему, и положением никак не оправдался бы даже перед собой. И зачем между ними лежало признание в любви, если любовь его — вот такая? Режущая острыми осколками, тяжёлая, пытающаяся Эрвина раздавить и размазать, искалечить так, чтобы он напрочь сломался. Она вынуждала его реагировать — он кусался, защищался может и чрезмерно, — но защищался, за ним не было провокаций и издёвок: Бернард нападал первым. А потом смотрел уязвлённо и злобно, сжимался, получая ответ — снова, блестели нервно и слезливо его светлые, почти прозрачные глаза, голову он клонил к груди, дышал глубоко и медленно. — Я же всё порчу, да, Эрвин? Как бы вам повезло, если бы вместо меня в вас влюбился кто-нибудь поспокойнее: взять хотя бы Александера! Он вам и слова неосторожного не сказал бы, сплошь дипломатичность и тактичность, и касаться вас он не стал бы — не положено аристократам до… Эрвин никогда раньше не бил пощёчин: это милым фройляйн полагалось стегать по щекам настырных и зазнавшихся женихов. Что же — всё бывало впервые. Его жених зазнался уже слишком, перешёл всякие границы, поистрепал и без того невеликое терпение настолько, что Эрвин стал вспыхивать серистой спичкой от малейшего тычка. Бернард от удара замолчал, схватился за покрасневшую в тот же миг щёку, глаза его стали большими, удивлёнными — он выдохнул и часто-часто заморгал, и Эрвин не пожалел для него силы — ладонь горела, горела, горела. Сколько продержалось их перемирие? Немногим больше двух недель — прекрасных, спокойных и приятных, они тонули в аккуратном подобии быта, тихой близости и разговорах ни о чём: об учебниках по военному делу, о шасси тигров и о Швейцарских Альпах — но всё опять истёрлось в мелкое крошево, пыль. Сколько ещё издёвок пришлось бы Эрвину вытерпеть молча, упорно прогибаясь и прощая? Болезненные для них обоих ссоры Бернарда ничему не научили — затишье точно не давало ему покоя, и он снова надавил на едва зажившую рану, подцепил тонкий струп — сорвал, и на что его спровоцировало бы молчаливое принятие, дозволение издеваться? Нет. Бернард либо понимал, к кому лез — и принимал тогда, что с Эрвином как с нелюбимой и надоевшей женой нельзя, либо — в сторону всё это. — Бить меня вздумали? Эрвин был почти ласков с этой пощёчиной — ударил ведь не кулаком, не сломал ему нос и не выбил глаз. — Что вы, Бернард. Это я так, погладил. Вы бы костей не сосчитали, если б я решил вас избить. Эрвин хотел, чтобы Бернард его тоже ударил, сильно — дать солдатам и офицерам повод для шепотков, но он сжал кулаки — разжал, кивнул как будто бы машинально и поднялся — оделся по-военному быстро, накинул на тонкий свитер полевой китель — он в нём уже мёрз, особенно ранним утром и ночью, — обернулся, и — — К чёрту вас, Эрвин. И ушёл.